30. Разъяренная

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

31 декабря

Томобики

      Солнце скрылось за горизонтом, оставив на небе разорванный рубец — тлеющую полоску багрово-золотого света, быстро затягивающуюся свинцовой синевой сумерек.       Вершина Фудзиямы походила на безмолвное царство ледяной смерти и черного вулканического песка под нетронутым снегом. Под напором арктического ветра склоны покрывались твердой коркой наста, зловеще блестящей в наступающей темноте.       Тени у подножия скал густели, превращаясь в непроглядную черноту.       Длинные золотые волосы Аматерасу рассыпались по плечам, отражая последние отблески закатного багрянца.       Хатиман дико и довольно оскалился, взмахнув руками так, что хрустнули суставы.       — И это все?! — громогласно рявкнул он, сплевывая на снег кровь какого-то зазевавшегося аякаши и с досадой пиная кусок обледеневшей породы. — Я только-только вошел во вкус! Собрали тут армию, нагнали паники, а эта мелочь разлетелась от одного удара! Какого черта все так быстро закончилось?! Дайте мне еще кого-нибудь, мне мало!       Чуть в стороне, прислонившись спиной к острому гребню скалы, стоял Фуцунуси и отрешенно смотрел в темнеющее небо, выпуская из рта струю сизого дыма. Затушив окурок о сапог, он глухо процедил сквозь зубы:       — Мало ему… Дурак ты, Хатиман. Мы не на ярмарку выходили.       Кагуцучи стоял в зловещем молчании, засунув руки в рукава темного хаори, и на его лице не отражалось ни усталости, ни триумфа. Ему было глубоко плевать на эту чистку, на аякаши и на весь устроенный Аматерасу фарс. Такемиказучи застыл с самым собранным и грозным видом, скрестив руки на груди.       Бишамон стояла чуть в стороне, стараясь не кривиться от исходящей от Хатимана дикой ауры боя.       — Вы справились достойно, — проговорила Аматерасу. — Вы показали этой земле, чья воля здесь закон. За это я объявляю вам свою благодарность.       Верховная богиня слегка приподняла подбородок, но прежде чем она успела отдать следующий приказ, тишину разорвал глухой стук — Фуцунуси опустился на одно колено.       — Моя вина, Великая, — чеканно произнес он, склонив голову так, что растрепанные волосы упали на лоб. — Сектор Канто зачищен от низшей нечисти, но главная цель ускользнула. Маг был обнаружен в Токио, в районе Кацусика. Мы сорвали его планы в провинциях, но он использовал хаос для маневра. Я не удержал его. Принимаю любую волю владычицы за этот просчет.       Бишамон напряглась. Маг был в Токио… значит, и Ято? И… Казума. Он до сих пор был жив; она обращалась к связи не постоянно, чтобы шинки этого не заметил, но каждые полчаса слегка тянула за нить, просто чтобы убедиться, и с облегчением всякий раз убеждалась, что он даже не ранен, и вся его боль пока что душевная.       Он был на расстоянии всего в около сто сорок километров…       Аматерасу не двигалась, и смотрела не на Фуцунуси, а куда-то сквозь него, в сторону огней Токио, лежащего далеко внизу.       — В войне такого масштаба пустоты не бывает, — произнесла она. — Ты лишь обозначил границы, за которыми скрывается враг. Маг открыл свою позицию, выйдя из теней. Встань.       Фуцунуси поднялся.       Богиня солнца сделала шаг вперед — под подошвами ее сандалий снег с шипением превращался в пар.       — С этой секунды вся территория архипелага объявляется зоной охоты. Мы не вернемся к своим алтарям и не сложим оружия до тех пор, пока от него не останется ни пыли, ни имени. Я снимаю с вас все ограничения. Каждое ваше деяние на этом пути отныне — священная воля небесного престола. Пусть небо обрушится на него всем своим гневом.       Бишамон сжала кулаки.       Аматерасу вскинула руку к небу.       — Да начнется охота!

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      На заброшенной судоверфи близ Куре царила тишина.       Черная вода Внутреннего Японского моря лениво плескалась о проржавевшие бетонные сваи и остовы наполовину затопленных барж. Гигантские портальные краны возвышались над берегом скелетами, запутавшимися в паутине оборванных тросов. Между ними тянулись ряды пустых эллингов и полуразрушенных цехов с выбитыми окнами, глядящими в темноту пустыми глазницами.       Маг ступил на потрескавшийся бетон, тяжело опустив ритуальный посох на холодную поверхность, и металл звякнул, отзываясь на застарелую боль этого места.       Прикрыв глаза, он позволил накопленной в Кансае черной патоке выплеснуться наружу, и скверна стекла с его одежды, стелясь по земле туманом. Маг поднял руку — темные жгуты потянулись к морю, и заброшенные доки содрогнулись от подземного эха: металл старых эллингов заскрежетал, вода у берега вспенилась, принимая в себя яд божественной войны и смешивая с памятью вековой человеческой скорби.       Ято замер в тени ржавого корабельного остова, вцепившись в рукоять клинка-Юкине. За его спиной в форме лука висел Казума.       «У него Мизучи! Он держит ее в руках! Ято, сделай что-нибудь! Мы должны забрать ее!» — при виде посоха в руках Мага Юкине в его сознании сорвался на визг.       «ЭТО НАШ ШАНС! УБЕЙ ЕГО! СЕЙЧАС ЖЕ! СТРЕЛЯЙ, ЯТО, У НАС НЕ БУДЕТ ДРУГОЙ ВОЗМОЖНОСТИ! СДЕЛАЙ ЭТО, МАТЬ ТВОЮ!» — взорвался Казума; он был на грани срыва, его жажда крови и мести достигла пика, он требовал немедленного выстрела и плевать на последствия, и плевать на то, что будет потом.       Внутри головы Ято столкнулись два потока. Гул голосов был таким невыносимым, что перед глазами плыло. Он был зажат между двумя своими шинки, как между молотом и наковальней.       «ЗАТКНУЛИСЬ ОБА! — рявкнул он мысленно, да так, что пространство в его сознании содрогнулось. — Юкине, если ты не замолчишь, ты выдашь нас! А ты, Казума… если я промахнусь из-за твоих воплей, мы оба отправимся к праотцам! Мы ждем момента! Еще один звук — и я вас обоих выброшу на помойку!»       Бог бедствий прижался спиной к стали баржи, глядя на Мага, который неспешно шагал по бетону, словно хозяин этого кладбища кораблей.       В голове Ято снова ожил шепот клинка.       «Что он делает?.. Зачем ему эта дыра?!» — лихорадочно выплевывал вопросы Юкине, дрожа от бессильной злости и страха.       Ято крепче перехватил рукоять, глядя из укрытия на одинокую фигуру Мага, стоявшего у кромки черной воды.       «Откуда мне знать?! — мысленно рявкнул он в ответ. — Не удивлюсь, если этот старый псих просто решил поморозить ноги в местной луже!»       Казума напрягся — лук даже перестал мелко дрожать от жажды крови. Он следил за каждым взмахом посоха, за каждым темным жгутом энергии, уходящим в ржавый металл кранов и морскую гладь, и… смотрел на то, как скверна впитывается в остовы затопленных барж, и как гигантские портальные краны замирают, ощетинившись обрывками тросов, превращаясь в подобие антенн.       Вода… вбирающая в себя память вековой человеческой скорби и перевернутую мощь бога грома…       В голове Казумы начали складываться кусочки пазла. По спине пробежали мурашки. Маг использовал заброшенную верфь как гигантский резонатор. Вся эта энергия, вся эта искаженная божественная скверна, смешанная с ржавчиной и мертвой водой… она не предназначалась для битвы здесь и сейчас.       Он превращал порт в детонатор. Если эта масса накопится, если соединить частоту гнева богов с памятью этого места, а потом пустить сигнал по течениям… Магу не нужно будет марать руки лично. Он сможет обрушить катастрофу на целые города через воду, через инфраструктуру, через саму среду обитания людей, оставаясь в тени…       «Ято… — голос Казумы в их общей связи прозвучал глухо и до ужаса серьезно, начисто лишенный прежней истерики. — Он строит батарею. Если мы позволим ему закончить… эта дрянь пойдет по трубам и течениям, и под удар попадет каждый город отсюда до самого побережья».       Лицо Ято окаменело. Если этот ублюдок собирался превратить целый регион в пороховую бочку, времени на препирательства больше не оставалось.       «Понял», — бросил он в ментальное пространство.       Подавшись вперед, он коротким движением вогнал меч в ножны на поясе. Левая рука тут же взмыла вверх за плечо, надежно перехватывая рукоять висящего на перевязи лука. Вся смена оружия заняла меньше секунды — будто тень скользнула по ржавому металлу. Натягивая тугую тетиву, Ято припал к укрытию, вглядываясь в темнеющий силуэт Отца.       Сознание Казумы слилось с его волей, образуя единый механизм смерти.       Вся его боль, все разбитые иллюзии и горечь отступили на второй план. Мысленным усилием Казума перехватил управление прицелом, выстраивая идеальную траекторию — и целью был не Маг. Его взгляд цеплялся за ржавые ребра конструкций, выискивая точки, на которых держалась вся паутина ритуала.       «Справа тридцать пять градусов. Центральная опора крана — узел нагрузки».       Ято резко оттянул тетиву до предела.       Первая стрела врезалась в металл с точностью хирургического скальпеля, прошивая насквозь несущую балку полуразрушенного эллинга. Вспышка ослепительно-белого пламени разорвала сумеречную полутьму верфи: металл с грохотом выгорел изнутри, лишая конструкцию опоры.       Не давая Магу опомниться, Казума перенес прицел выше.       Вторая. Третья.       Стрелы падали с неотвратимостью карающих молний. Казума выбивал опорные точки одну за другой, словно искусно рушил карточный домик: гигантские стрелы портальных кранов с оглушительным скрежетом и стоном рвущегося железа заваливались набок, обрушивая в воду тонны проржавевших балок. Резонаторы гасли один за другим, лишая Мага его антенны.       Но работа была не закончена. Скверна внизу поднимала голову, готовясь сомкнуться единой пеленой.       «Принял!» — мысленно отдал приказ Ято, резко перенаправляя вектор атаки.       Казума мгновенно перестроился, превращая каждый выстрел в сокрушительный удар по водной глади. Теперь стрелы устремились в воду Внутреннего моря.       Вспышка.       Там, где стрела касалась воды, разверзался миниатюрный взрыв чистейшего божественного света. Ослепительные сферы очищающей энергии пронзали темную массу, разрывая зарождающиеся щупальца скверны на куски и выжигая очаги заражения прежде, чем они успевали слиться в единый разрушительный поток. Вода закипала от праведного гнева, поднимая к небу клубы белого пара.       Один за другим разрывы кромсали зеркало моря, расчленяя ритуал на куски. Маг на берегу резко обернулся, но было поздно: идеальный механизм его ловушки трещал по швам, захлебываясь в очистительном огне.       Отец с силой вонзил в потрескавшийся бетон свой ритуальный посох — и в следующую долю секунды древко вспыхнуло.       В черной вспышке материализовалась Мизучи.       Она не успела даже осознать смену формы — Маг грубо перехватил ее за руку, рывком выдергивая вперед, ближе к кромке воды, на линию прямого обзора для Ято.       — Ну же, стреляй еще, Казума, — отчетливо и жутко разнесся его голос над затихающим грохотом взрывов.       Больно он сжал подбородок Мизучи, заставляя ее вскинуть заплаканное лицо к небу.       Юкине внутри меча захлебнулся воздухом от ужаса.       «НЕТ! СТОЙ! ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПЕРЕСТАНЬ!» — взвизгнул он, забившись в истерическом припадке, готовый выломать ножны, лишь бы сорваться с места.       Но Казума…       Для Казумы этот мир сузился до размеров маленькой красной точки в перекрестье прицела. Вся человечность, вся боль и растерянность, что разрывали его изнутри секунду назад, выгорели в один миг, оставив после себя абсолютный ноль.       Ему было плевать.       Мизучи? Чужая шинки? Девочка, за которую убивался этот сопляк? Ха! Десятки раз перед его внутренним взором вставал образ Бишамон, разрушаемой изнутри скверной, которую этот ублюдок сейчас пытался вылить на мир.       Рука Ято, ведомая железной волей Казумы, даже не дрогнула. Тетива не ослабла ни на миллиметр.       Снайперский прицел скользнул мимо заплаканного лица Мизучи, проигнорировал ее испуганный взгляд и зафиксировался на черной луже скверны у ее ног, где зародился последний и самый опасный узел ритуала.       Пуск.       Стрела со свистом разрезала воздух, пролетела в волоске от плеча Мизучи и вонзилась в эпицентр ядовитой жижи. Ослепительная вспышка очищающего света разорвала тьму, выжигая заразу дотла и оставляя Мага стоять у края пенящейся воды.       Волна ослепительного белого света ударила ему в лицо, разметав темные полы одежды.       На секунду на заброшенной верфи повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском волн.       Маг опустил руку с плеча Мизучи. На его губах появилась почти одобрительная тень улыбки, свойственная учителю, который видит, что нерадивый ученик наконец-то сделал правильный ход.       Он понял главное: лобовое столкновение проиграно. Пытаться продавить их силой или манипуляциями прямо здесь и сейчас больше не имело смысла.       Плавно качнув головой, словно признавая ничью в первом раунде, он тихо произнес, обращаясь больше к самому себе, чем к стоящим на противоположном конце пирса врагам:       — Что ж… Неплохо. Вы учитесь быстрее, чем я думал.       Не делая резких движений, Маг слегка приобнял Мизучи за плечи, словно защищая от холодного ветра, и они оба растворились в поднимающемся от воды паре.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Прошло уже десять часов с тех пор, как они спустились в чрево древнего склепа, но время вдали от солнечного света потеряло значение.       Дайкоку и Эбису от нечего делать коротали время за колодой старых карт, и ситуация складывалась абсурдная — Эбису, бог богатства, удачи и успешных сделок, чей дар предвидения и математический расчет в нормальных условиях делали его непобедимым игроком, сейчас сидел с легким нервным тиком в глазу.       Поле удачи вокруг него было наглухо перекрыто, но при этом он все равно не мог проиграть окончательно. Стоило Дайкоку собрать идеальную комбинацию и уже потирать руки в предвкушении победы, как у Эбису в самый последний момент выпадал какой-нибудь абсурдный джокер или случался невероятный флеш-рояль из единичных совпадений.       В итоге партии тянулись бесконечно.       Бросив на стол очередную карту, Дайкоку мрачно уставился на ничью.       — Серьезно? Опять? — хмуро проворчал он, потирая переносицу. — У тебя на счету уже восьмая ничья подряд. Ты бог удачи или кто?       Эбису невозмутимо сложил свои карты стопкой, всем своим видом выражая философское смирение с бренностью бытия:       — Я нахожусь в эпицентре ходячей аномалии. Моя божественная удача пытается пробить ауру Кофуку, но она парирует каждый мой ход. Мы заперты в идеальной математической точке равновесия. Ни победы, ни поражения.       Кофуку меж тем устроилась с максимальным комфортом. Забыв о всяком благоговении перед тысячелетней усыпальницей, она сидела прямо на крышке саркофага, подогнув под себя ноги и держа на коленях коробку с клубничными пирожными. Рядом лежала потрепанная кисть с высохшей черной тушью — личная вещь Мага, которую Эбису с риском для жизни добыл для настройки их ритуала.       Идя сюда, она готовилась к опасности, к тому, что они (точнее, Дайкоку) могут с кем-то сражаться, боялась за него и за себя, а потом ей было невыносимо тошно, но в итоге… в итоге этот Новый год становился лучшим из всех, что у нее были.       Она еще ни разу ничего такого не делала; услышав это, Эбису искренне растерялся, и сама Кофуку развела руками, потому что звучало это как абсурд, но она правда впервые намеренно концентрировала столько неудач на ком-то одном. Настоящих неудач. Засыпать Такемиказучи бумажками, потому что он разозлил ее в моменте, или устроить обвал на бирже — это было совсем другое. Это была не ненависть.       Чтобы вызвать на чью-то голову настоящую беду, это нужно было пожелать. Ей было нужно искренне хотеть Магу зла.       Поэтому Кофуку настраивалась. Пирожные мало помогали в процессе, но без пирожных было бы совсем тоскливо.       Как назло, у нее не получалось ничего, потому что Маг не сделал ей ничего лично, и у нее никак не получалось связать образ абстрактного зла с тем, кого она — именно она, — хочет уничтожить. Маг был врагом Ято. Врагом Небес. Он был угрозой для шинки, а значит — и для Дайкоку, но он не пытался убить Дайкоку. Он ранил Бишу, но Биша была богиней войны, и ранения входили в ее будни. Эби умер от руки Небес, а не Мага.       Сидеть здесь, есть пирожные и слушать ворчание Дайкоку с Эби было весело, но что толку, если главная цель не достигнута?       Ну, может, он где-то споткнулся. Или что-то уронил. Или кто-то нарушил его планы. Но этого было мало!       Кофуку резко захлопнула пустую коробку из-под пирожных, отбросила в сторону и недовольно надула щеки.       — Ну вот что за ерунда?! — она с досадой взмахнула руками. — Так нечестно! Мы сидим здесь уже чертову кучу часов, а я… я даже толком разозлиться не могу!       Дайкоку тут же насторожился, переводя на нее взгляд.       — В смысле — не можешь? — удивленно переспросил Эбису. — Я зафиксировал три скачка энтропии на внешнем периметре. Судя по всему, он как минимум дважды споткнулся на ровном месте и уронил чернильницу. Это работает.       — Да как капля в море это работает! — сердито воскликнула Кофуку. — Чтобы навести настоящую порчу, такую, чтоб у него все маски потрескались, мне нужно… нужно по-настоящему его возненавидеть! А я не могу! Он даже на ногу мне не наступал! Как я могу желать кому-то зла, если он для меня просто букашка?       Дайкоку ошеломленно уставился на нее, медленно поднимаясь с колен.       — Погоди… То есть, как это не можешь? — хмуро переспросил он. — Кофуку, а все это время… весь этот ураган снаружи, трещины в земле, летящие камни… это что было?!       Кофуку небрежно повела плечом.       — Ну… это просто обычная аура Бинбогами. Знаешь, как кошки шерсть пушат, когда боятся? Я просто переживала за тебя и за Эби-чана, вот пространство вокруг и того… поехало крышей. Но, — она резко вскинула голову, — теперь мне надоело!       По спине Дайкоку пробежали ледяные мурашки. Он искренне верил, что они сидят в эпицентре ее разрушительной ипостаси, но теперь, глядя на то, как воздух вокруг богини начинает буквально плавиться и идти трещинами от одного только намерения, он понял: то, что было до этого, — лишь легкий весенний сквозняк перед лицом подлинного бедствия.       — Я выпущу арамитама, — заявила Кофуку.       Эбису побледнел.       — Кофуку-сан, — медленно произнес он, словно разговаривая с человеком, стоящим на краю крыши. — Небеса категорически запретили вам высвобождать арамитама. Это прописано в отдельном своде правил, большими красными буквами, сразу после запрета на обрушение национальной валюты. Это постановление не подлежит обжалованию.       — А вот и нечестно! — богиня возмущенно надула щеки. — Почему им всем можно, а мне нельзя?!       — Кому «всем»? — нервно сглотнул Дайкоку, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз.       — Им! — Кофуку обиженно взмахнула рукой куда-то в сторону потолка склепа, подразумевая всю Японию. — Биша, Зуччи, Хачи, Фуцу-фуцу и Кагу-чан с самого утра только это и делают! Вон как сверкают, аж сюда отдает! Если им можно разносить все на куски, то и мне можно! Я тоже богиня!       Эбису попытался воззвать к остаткам логики:       — Кофуку-сан, они — боги войны. Бишамон и Такемиказучи используют яростную ипостась для точечного уничтожения аякаши. Их сила имеет вектор и цель. Ваша яростная ипостась, при всем уважении, векторов не имеет. Она просто стирает все. Экономику, здравый смысл, тектонические плиты… Вы же уничтожите этот склеп вместе с нами и половиной Токио в придачу!       — Я буду аккуратненько! — пообещала она, невинно захлопав ресницами. — Я просто направлю все-все прямо в эту кисточку! Сконцентрируюсь, как никогда в жизни!       Осознав, что его богиня настроена серьезно, Дайкоку в панике схватился за голову.       — Аккуратненько?! — взвыл шинки так, что эхо заметалось по стенам усыпальницы. — Госпожа, ты и слово «аккуратненько» находитесь в разных вселенных! Нельзя прицельно выстрелить землетрясением!       Кофуку упрямо вздернула подбородок, подошла к саркофагу и посмотрела на одиноко лежащую кисть Мага.       — Я докажу вам, что умею концентрироваться, — процедила она. — Держитесь за что-нибудь. Я открываю шлюзы.       И закрыла глаза.       Внутри ее души ярким розовым огоньком вспыхнула злость.       Мир открылся ей — мир и все его беды последних лет, самые яркие в памяти.       Землетрясение Канто. Толчок отдавался в ее костях, как старый перелом, ноющий перед дождем. Сто тысяч человек, раздавленных, сожженных, утонувших. Глинобитные дома рухнули, как карточные, огненный шторм пожирал все, что осталось, крики застряли между небом и землей, потому что никто не услышал их тогда.       Проклятое землетрясение, неужели земля не может вести себя более вежливо?! И эти дураки! Сами понастроили тесных деревянных домов на разломе, а потом удивлялись, что все разрушилось!       Токио в огне, напалмовые бомбы, падающие с неба, как дождь из ада, и река Сумида кипела от тел, и дети бежали по горящим улицам, а старики остались в домах, потому что не могли идти. Хиросима. Нагасаки. Свет, оставляющий тени на камнях. Человеческие тела испарялись за секунду, не успев понять, что произошло.       Чертовы войны! Это надутые генералы в шикарных мундирах, которые возомнили себя богами! Эти дурацкие железные птицы!       Минамата, отравляющая воду и рыбу ртуть — люди не знали, что корпорации сбрасывают отходы в залив, и их тела парализовало, сознание мутнело, а дети рождались с деформированными конечностями. И эти мерзкие директора и дельцы из корпорации Chisso сидели в чистых кабинетах, пили чай и прекрасно знали, что их завод травит залив, а чертовы чиновники годами их покрывали!       Экономический пузырь лопнул, оставив миллионы людей без домов и работы, и мужчины уходили из дома утром и не возвращались, а женщины сидели на кухнях с пустыми кошельками и смотрели на детей, которые просят еду. Самоубийства стали обыденностью… ладно. этот пузырь лопнул именно из-за Кофуку, но они могли предусмотреть! Предугадать! Идиоты! Она же рядом ходила! Ее работа — приносить убытки и крах! Они что, слепые?! Вместо того чтобы вовремя остановиться, они надували фальшивые кредитные башни, закладывали последнее и орали о вечном процветании! Рынки трещали по швам, деньги обесценивались на глазах, воздух буквально звенел от напряжения, а они продолжали улыбаться в камеры и уверять всех, что ситуация под контролем!       Землетрясение в Кобе… да сколько можно! Каждый раз одно и то же: земля шевельнется, а эти придурки разводят руками: «Ой, мы не думали, что трубы лопнут и город вспыхнет от сотен печек!» Они что, не могут строить на совесть, зная, в какой треклятой зоне живут?!       А эти больные ублюдки-сектанты с газом в токийском метро?! А это чертово море, смывающее дома, школы и больницы, заливающее реакторы, превращая землю в зону отчуждения. Фукусима! Они серьезно запихнули ядерку на край океана, где земля ходит ходуном, а волны смывают все на своем пути?! Они сами построили себе могилу и еще улыбались в камеры!       Как же это все раздражало!       Миллионы картинок перед глазами — землетрясения, взрывы, волны, рушащиеся эстакады, падающие с небоскребов фигурки, — смешались в единый калейдоскоп и соединились в одну точку.       Маг.       Из-за него Ято-чан оставил Юкки одного искать ответы о собственной жизни и смерти, что для Юкки знать смертельно опасно.       Из-за него Хиёрин приходила в их с Дайкоку храм, задавая вопросы о том, куда делся Ято-чан, и у нее было такое несчастное лицо, будто у нее кто-то умер.       Из-за него Биша истекала кровью, раненая и обвиненная Небесами в измене.       Из-за него Эби-чана казнили, потому что Маг подстроил все так, что обвинения Небес пали на невиновного.       Из-за него Эби-чан умирал и перерождался столько раз, и снова искал смерти, и писал в тех записях, что ему страшно и больно.       Из-за него Казу сидел в их магазинчике с таким лицом, будто уже давно был мертв, просто не мог позволить себе закрыть глаза и не шевелиться.       Из-за него Дайкоку мог узнать самую страшную тайну, которая могла его погубить.       Из-за него произошел тот ужасный Суд Небес, когда, чтобы освободили Юкки, Дайкоку пришлось ждать удара, и Кофуку была уверена, что он умрет, и лишь какое-то невероятное чудо помогло им обоим.       Из-за него, наконец, они сейчас сидели здесь, в этом сыром дурацком могильнике, где даже пирожные закончились, вместо того, чтобы праздновать Новый год!       Кофуку яростно сжала кулаки.       То, что произошло от высвобождения ее арамитама, не было землетрясением.       Землетрясение имело форму, ритм, амплитуду и предел, а то, что началось в погребальной камере, предела не имело.       Пространство вокруг умирало.       Вековая гранитная кладка стен вдруг пошла сединой, рассыпаясь в пыль прямо на глазах. Земля под ногами превращалась в мертвый прах. Корни древних криптомерий, пробившиеся сквозь своды склепа, за доли секунды почернели, сморщились и истлели, обратившись в труху. Металл покрывался ржавчиной, истончаясь до состояния фольги.       Дайкоку перехватил Кофуку за плечо, прижавшись спиной к углу камеры, где камни почему-то еще держались силой отчаяния. Эбису, пригнувшись, закрыл лицо рукавом.       Кофуку зло расхохоталась, не сводя глаз с пошедшей трещинами кисти.       — Ненавижу! — выплюнула она. — Ненавижу! Ненавижу его!