32. Отец

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Ветер свистел у Ято в ушах.       Ситуация превращалась в катастрофу.       Щеки Бишамон полыхнули алым, в глазах заметались молнии, кулаки сжались, она открыла рот — и Ято, чья божественная интуиция в делах неприятностей всегда работала на гиперскорости, мгновенно просчитал варианты.       Она сейчас что-то скажет.       Если она проклянет Казуму или обругает — тот, будучи в форме оружия, впитает это как яд и буквально сгорит от стыда и боли прямо у него в руках.       Если она скажет что-то пронзительно-доброе или прощающее — Казума просто сломается от раздирающей его верности и вины.       В обоих случаях его лучший навигатор превратится в бесполезный кусок металла, а Ято останется один на один с Магом, богами войны и желанием провалиться сквозь бетон.       — Аматерасу-сама! — Ято перебил всех, выкрикнув это с таким пафосом и отчаянием, что даже Хатиман от неожиданности прикрыл пасть.       Коснувшись лбом крыши, он поклонился верховной богине, не давая Бишамон вставить ни слова.       — Ваше поручение — закон для меня! Я не смею тратить ваше драгоценное время на пустые пререкания! Мой долг — уничтожить эту скверну, и я немедленно приступаю к охоте, дабы не позорить ваш свет своим присутствием ни секундой дольше!       «Казума, если ты сейчас хоть пикнешь, я тебя переплавлю!» — рявкнул он мысленно, чувствуя, как лук в руках сотрясается от внутреннего рыдания.       Не выпрямляясь, Ято резко, по-кошачьи, дернулся в сторону парапета, даже не взглянув на Бишамон, лишь чувствуя на себе ее прожигающий, полный боли и ярости взгляд.       — Ваше превосходительство, позвольте откланяться! — проорал он уже на бегу.       В следующую секунду бездомный бог и его двое шинки рухнули в бездну ночного Синдзюку, растворяясь в огнях города.       — Психи… — донеслось им вслед недоуменное ворчание Фуцунуси.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      За десятки километров от столицы в темноте заброшенного синтоистского святилища на склоне заснеженного холма пространство треснуло,.       Маг рухнул на колени у подножия полуразрушенных тории, тяжело опираясь на уцелевший посох. Левое плечо и рука дымились, изо рта непрерывно текла темная кровь; он зашелся хриплым надрывным кашлем пополам со смехом. Тело кричало от боли, план с масштабной катастрофой в Токио провалился, а Небеса теперь знали его лицо… но он ускользнул.       Подняв голову, Маг посмотрел на далекие огни мегаполиса на горизонте и слабо улыбнулся потрескавшимися губами.       Игра перешла в стадию долгой и кровавой агонии, но он все еще был на доске.       Мизучи внутри посоха замерла, ни жива ни мертва.       Аматерасу. Только что их ударила сама богиня солнца. Только что… это могло испепелить их, они могли перестать существовать, и она, и Отец! Просто… исчезнуть. Это, наверное, больно… да конечно, дико больно! Ему больно прямо сейчас!       «Отец! — вздрогнула Мизучи, выходя из ступора. — Вы… вы в порядке?»       Тут же она осознала, что вопрос был идиотским. Конечно, он не в порядке! Он принял на себя весь удар гнева богини солнца! Ей в форме посоха ничего, ее даже не обожгло и не поцарапало, а он…       Маг осел на землю, разжав древко посоха, и в следующее мгновение металл растаял в воздухе.       Мизучи осыпалась на колени перед ним, и осторожно, боясь причинить еще большую боль, коснулась его обожженной руки. Потом рывком сорвала с себя накидку, неумело и торопливо прижимая к ранам и пытаясь остановить кровь.       — Я сейчас… я сейчас что-нибудь сделаю, — перепуганно пообещала она, понятия не имея, что может сделать. — Держитесь…       Что вообще могло помочь против ожогов солнца?.. Мизучи затрясло: она не представляла себе даже то, как лечить обычные ожоги от огня или кипятка. Вроде бы нужна была какая-то мазь, но какая здесь к черту мазь? Здесь даже воды не было, только снег… может, использовать снег? Это же замерзшая вода! Но как его растопить? Руками? А налить во что?       В панике она обернулась по сторонам, не видя ничего, что могло бы принести хоть какую-то пользу, но не нашла и снова попыталась крепче прижать накидку к его ранам. Он же не мог… умереть здесь? Нет, конечно, он не мог, он же… он не умирал столько лет, хотя был человеком! Он сумел покинуть Ёми, он сделал то, что было не по силам никому из смертных, он просто не мог умереть вот так!       Маг слегка качнул головой, останавливая ее.       — Перестань… Мизучи. Не трать силы на пустяки.       Она тут же замерла, испуганно глядя на него сверху вниз.       — Слушай меня внимательно, — Маг с трудом приподнял здоровую руку, указывая на провисшую крышу полуразрушенного главного павильона. — Поднимись наверх. Сними со стропил центральную опорную балку, ту, что держит главный конек крыши. Она пропитана вековым дымом старых ритуалов и чувствами людей, которые когда-то здесь молились.       Быстро метнув взгляд к балке, Мизучи вся превратилась в слух.       Маг слегка скривился, переживая новую волну боли, и добавил:       — Принеси эту балку сюда. И разбей о камни у входа. Нам понадобятся сухие щепки и старая древесина, чтобы развести костер. Настоящую боль можно выжечь только истинным пламенем, а в этом мертвом месте тепло придется добывать из дерева этого храма. Выполняй.       Мизучи стало гораздо спокойнее: ему было плохо, но он не казался умирающим, и он знал, что делать. Не колеблясь более ни секунды, она вскочила на ноги и взмыла под крышу. Кипарисовая древесина опорной балки действительно пропиталась за десятилетия забвения сыростью и застоявшейся энергией молитв.       С треском дерево подалось. Мизучи дернула снова, вкладывая в это всю силу и накопившуюся злость, и с силой выломала брус из пазов. — дерево с грохотом рухнуло у входа в святилище и раскололась надвое. Мизучи легко спрыгнула следом, опустилась на колени перед обломками и принялась крошить податливый кипарис на мелкие щепки, собирая их в аккуратную горку перед Отцом, чтобы он мог развести огонь.       Маг протянул руку, чтобы взять первую щепку, и… наткнулся на пустоту.       Внезапный порыв ветра, залетевший в разбитые ворота, с какой-то издевательской точностью взметнул вверх сухие опилки. Щепки разлетелись по полу, а самая крупная и сухая, на которую он рассчитывал, угодила в лужу, мгновенно намокнув и став совершенно непригодной для костра.       Маг нахмурился и попытался опереться здоровой рукой о камень, чтобы приподняться и собрать разлетевшееся дерево самостоятельно, но камень оказался покрыт невидимым скользким инеем, и рука соскользнула — он больно приложился плечом о бетон.       Мизучи тут же испуганно бросилась к нему, пытаясь подхватить:       — Отец, осторожно…       — Не нужно, — процедил он сквозь зубы.       Маг попытался достать из складок мантии запасное огниво, но ремешок сумки намертво завязался в тугой узел, который от холода и ожогов никак не поддавался, а когда он дернул резче, чем следовало, кремний выскользнул и со звоном затерялся в щелях между камнями, где его было абсолютно невозможно найти в темноте.       Это явно не была воля случая.       Он был уверен, что сбросил хвост и ушел через пространственный разлом, но теперь… пространство вокруг него буквально сопротивлялось любому действию. Похоже, божественный свет оставил на нем невидимое, въевшееся в карму клеймо. Это проклятие неудачи — аура презрения со стороны высших сил, которая превращает каждое движение в каторгу и отрезает возможность легкого спасения.       Если Небеса зацепились за его след, значит, они знают, в какой он стороне, и ведут его, медленно захлопывая капкан. Огонь развести не удастся, укрыться не получится, а любая попытка исцелиться или восстановить силы будет натыкаться на сопротивление мира.       — Отец? — растерянно спросила Мизучи. — Давайте я разожгу…       Маг задумался: если пространство и удача отторгают его, как источник скверны и бунтаря против Небес, то как обстоят дела с его орудием? Распространяется ли эта кара на нее? Является ли это клеймо лишь его личным грузом, или проклятие въелось в их связь?       Прищурившись, он пристально посмотрел на Мизучи.       — Да, попробуй ты, — приказал Маг ровным, но напряженным голосом. — Возьми кремний. Разведи огонь.       Мизучи послушно кивнула. Найдя среди обломков камней выпавший кремний, который только что затерялся в щелях, она собрала несколько сухих лучин — и на этот раз ни один порыв ветра не потревожил воздух. Судьба не чинила ей препятствий: вещи лежали послушно, щепки не ломались, камень лег в ладонь идеально удобно. Она чиркнула, искра сорвалась с кремния, упала на сухую труху — и труха занялась ровным пламенем.       Маг молча смотрел на разгорающийся костер.       Значит, проклятие не затронуло шинки. Небеса карали только его.       — Мизучи, — его голос прозвучал хрипло, но властно. — Не приближайся к моим рукам. Огонь теперь чужд мне. Если ты коснешься меня напрямую, свет Аматерасу перекинется на тебя, как лесной пожар на сухую траву.       Она насторожилась. Он указал взглядом на лежащую в костре длинную, наполовину обуглившуюся щепу.       — Возьми. Медленно. Тебе нужно стать моим продолжением, но сохранить дистанцию.       Что-то подсказало Мизучи, что дрожать и бояться не время; она четким движением подхватила раскаленное дерево — щепа не обожгла ее, лишь согрела, — и замерла, ожидая следующих слов.       — Проведи вдоль ожога, — Маг обнажил плечо. — Но не касайся плоти. Удерживай пламя на расстоянии толщины волоса. Ты должна срезать это сияние, вытягивая его из моих пор, как занозу.       Мизучи нервно сглотнула. На обычный ожог это было совсем не похоже — вместо алых волдырей его кожа была покрыта белесыми вибрирующими разводами. Если ее рука дрогнет…       Нет. Не дрогнет.       Запретив себе даже думать о таком, Мизучи аккуратно начала вести раскаленным краем щепы вдоль его плеча. Воздух между ними задрожал. Ей тоже хотелось задрожать, закрыть лицо руками и расплакаться, но она усилием воли сдерживалась, продолжая вытягивать из него божественный след. Получалось: каждый раз, когда раскаленное дерево приближалось к ожогу, с тела Мага с шипением срывались искры ослепительно-белого света, и метались, пытаясь укусить ее, но Мизучи, легко уворачивалась.       Мага прошибал холодный пот, он шипел сквозь зубы, и все вокруг, казалось ей, замерло, прислушиваясь к этому тихому шипению.       — Ниже, — скомандовал он. — Там, где вибрирует сильнее всего. Сейчас.       Мизучи резко повела рукой — и вдруг костер в очаге коротко вспыхнул и погас, оставив их в полумраке. Темноту теперь освещал только тот светящийся след, который она вытягивала из него… темнота обычно нравилась ей, но почему-то в этот раз стало жутковато. Темно, холодно… как в том холодильнике на окраине Кацусики…       Нет, приказала она себе. Нет. Не сейчас. Она не может думать об этом сейчас. Она не может бояться чужой смерти. Она не Юкине. Она не умерла в холодильнике, убитая отцом. Ее Отец перед ней, и он должен выжить, и ее страхи не имеют права мешать.       Наконец, последний сгусток небесного света с резким звуком лопнул, оставив плечо Мага просто обожженным, но уже без ядовитого сияния Аматерасу.       Он тяжело откинул голову назад, прикрыв глаза.       — Хорошо, — прошептал Маг с усталым облегчением. — Теперь мы снова можем продолжать.       — Что продолжать? — Мизучи опасливо оглянулась. — Отец, вы… что вы теперь собираетесь делать?       Несколько секунд он молчал.       — То же, что и всегда, — его взгляд в темноте показался ей острыми осколками льда. — Боги думают, что сожгли шахматную доску, разбросали фигуры и объявили себя победителями, но эта земля держится не на их сиянии, а на страхе и слабости людей.       С трудом, опираясь на уцелевшую руку, он приподнялся с пола. Мизучи так и осталась сидеть на коленях, лишь сейчас понимая, насколько устала.       — Токио был лишь одним из узлов. Грандиозным, заметным, слишком шумным. Небеса ждали удара там и поймали нас на живца. Но пока люди продолжают бояться, пока они ищут спасения у тех, кто давным-давно отвернулся от них, у нас остается главное, — Маг повернулся к ней, и в тусклом свете остатков тлеющих углей его губы тронула зловещая улыбка. — Мы пойдем туда, где боги смотрят сквозь пальцы, где вера слабее всего, а корни гнили пущены глубже. Мы начнем заново. И на этот раз — без предупреждения.       Снова…       Мизучи захотелось свернуться в клубочек, просто сжаться здесь и не двигаться. Снова. Когда за ними охотятся Небеса. Когда их приговорила к смерти Аматерасу. Когда у них нет ни одного союзника — он хотел снова идти против этого мира.       Зачем?       Почему-то до сих пор она не задумывалась об этом «зачем», как и о том, кем были ее родители. Это был факт, закон, как рассвет: у Мизучи не было иной жизни, кроме как жизни орудия Отца, а Отец делает то, что необходимо, потому что… это необходимо. Потому что Небеса, как он утверждал, прогнили и ослепли.       Но… почему они прогнили?       Аматерасу была верховной богиней еще в те времена, когда острова Японского архипелага лишь обретали форму. Ее отец, первый бог Идзанаги, выбрал своей наследницей среди всех детей именно дочь-солнце, прежде чем удалиться от мира в храм на Авадзи — значит, она чего-то да стоила. Мизучи, конечно, совершенно ничего в этом не понимала, но факты говорили сами за себя: за века правления Аматерасу Япония жила и, несмотря ни на что, процветала. Япония выстояла после разрушительных войн, цунами, землетрясений и бомб.       Аматерасу была богиней, и она умела править. А Отец…       Он не был богом. Он был человеком с силами божества. Он хотел разрушить вековые устои, но… что, если это не помогло бы? Что, если разрушение осталось бы просто… разрушением?       Тут же Мизучи испугалась собственных мыслей, как будто Отец мог их прочитать. Как она могла усомниться в нем? Это была черная неблагодарность, он дал ей жизнь, он дал ей имя, он дал ей все!..       …но если он дал ей жизнь и имя, как это отменяло то, что он мог все разрушить?       — Пока мы побудем здесь, — глухо произнес Маг, нарушив ход ее мыслей. — Небеса ждут, что мы рванем в бега, попытаемся затеряться в толпе или уйдем в горы. Они будут прочесывать дороги, а здесь никто не станет искать того, кого только что сожгли небесным пламенем. Нам нужно переждать эту ночь.       Ее охватило облегчение — хотя бы не прямо сейчас. Хотя бы недолгая передышка…       Оглядев убогую обстановку, Маг указал Мизучи на укрытый от порывов ветра и падающего снега угол у внутренней стены, где когда-то, судя по остаткам алтаря, хранили ритуальную утварь.       — Иди туда, — тихо скомандовал он, кивнув в нужную сторону.       Там на полу валялось несколько татами, все еще достаточно прочных, чтобы защитить от холода. Маг собрал разлетевшиеся поближе остатки высохшей ткани и чудом уцелевший кусок старого покрывала, которое когда-то занавешивало алтарь, уложил циновки в более глубокую нишу, создав подобие импровизированной лежанки, и застелил сверху тканью.       — Ложись здесь, — бросил он, прислонившись спиной к соседней колонне. — На сегодня с тебя хватит. Отдыхай.       Мизучи послушно опустилась на подготовленное место, свернувшись калачиком на циновке. Внутри нее разлилось безумно приятное тепло: да, он выбросил ее, выгнал, но прямо сейчас он заботился о ней, значит, тогда он был вынужден с ней расстаться. Значит, она ему нужна. Она не простудилась бы, даже ночуя на улице, но Отец не хотел, чтобы она мерзла…       «Я не собираюсь смотреть, как тебя разорвут аякаши», — прозвучал в памяти ворчливо-сердитый голос Юкине.       Она зажмурилась так, что защемило веки.       Плохо ли Юкине сейчас? Боится ли он за нее? Знает ли он, что на Отца охотятся? Чувствовал ли удар Аматерасу? Он был с Ябоку, когда Отец забрал ее, значит, и остался с Ябоку. Что, если они шли по следу и после Каре? Что, если они… видели этот момент ослепительной вспышки?       Если Юкине думает, что она умерла… что он чувствует? Боль? Грусть? Может… облегчение? Нет, он же любит ее, он не должен чувствовать облегчение. Но вдруг?       Он же ненавидит Отца. Он стал его шинки ради нее, а смерть Отца принесет ему освобождение. Ябоку уж точно счастлив, если поверил, что Аматерасу испепелила их обоих… а Юкине можно понять. Если собственный отец так поступил с ним, как он может верить чужому?..       Мысли снова перетекли на холодильник в Кацусике, а оттуда — на ее собственную неслучившуюся жизнь. Прислушавшись к себе, Мизучи поискала в своей душе сожаления, но не нашла. Она не могла скучать по своим родителям, потому что не знала их. Она не могла тосковать по несбывшемуся, потому что знала факты: в какой бы семье она ни родилась, даже если это была семья самого императора, ее жизнь была бы в разы хуже, чем бытие шинки. Будучи дочерью тенно или сёгуна, или влиятельного даймё, она теряла бы всю свободу, всю жизнь вынужденная провести на женской половине дома сначала отца, а потом мужа. Дочери самураев были вынуждены выходить замуж за того, за кого прикажут, и умирать вместе с ним. Дочери ремесленников и крестьян были вынуждены тяжело работать, а буракуминам и хинин приходилось еще хуже. К тому же — голод, болезни и банальное отсутствие удобств: вместо электричества — масляные лампы и свечи, вместо обогревателей — жаровни с углем, никакого водопровода, стиральных машин и транспорта быстрее лошади или паланкина.       И наконец, смертность.       Та девушка, которой она могла бы стать, в любом случае давно превратилась бы в прах, а жизнь ее была бы полна ограничений, лишений и страха. Гораздо больше, чем этого есть в ее жизни сейчас.       Нет, Мизучи ни капли не жалела, что все вышло именно так. Она просто безумно хотела узнать, как могло бы выйти.       Пару секунд поколебавшись, прислушавшись к Отцу и осознав, что он не спит, она тихо спросила:       — Отец, а… а ты знаешь, кем была моя семья? До того, как я… до всего?       Он некоторое время молчал, и Мизучи внутренне напряглась, уверенная, что он ее отругает или просто скажет, чтобы она спала, а не задавала вопросы, но тут Маг заговорил.       — Ты была четвертой дочерью обедневшего каннуси, — произнес он. — Твой отец служил в маленьком святилище на склоне холма в провинции, где от старых богов уже давно отвернулись даже местные крестьяне. Это был рубеж эпох, когда старые порядки рушились, а храмы пустели.       Мизучи застыла. Священник? Она была дочерью священника… возможно ли, что она принимает форму посоха именно поэтому? И… четвертой дочерью. У нее все-таки были братья и сестры.       — Твоя мать тяжело болела всю беременность, а зимой голод и холод добили их окончательно. Ты родилась раньше срока, в самую глухую ночь года, мертвой, — ровным голосом продолжил Маг. — Для твоего отца это стало последним ударом, дурным знамением и осквернением угасающего алтаря.       Мизучи прикрыла глаза. Конечно… чем она еще могла быть, кроме как дурным знаком? Потому ее и выбросили. Никаких статуэток Дзидзо, никаких слюнявчиков, никаких молитв о ее душе. Она осквернила собственный дом своей смертью. Ничего нового.       Маг бросил на нее короткий взгляд:       — У них не было сил на долгие молитвы или погребение. Твой отец собственными руками омыл твое тело в храмовом ручье и оставил там, вознеся последнюю просьбу к небесам, чтобы стихии забрали то, что не смогла выносить земля. Там я тебя и нашел.       Мизучи оцепенела.       То есть… ее не выбросили?       Ее оставили там специально? О ее душе молились?       — Они… — ее голос дрогнул. — Они… жалели обо мне? — на пределе слышимости она добавила, — …они хотели меня?       Тут же она пожалела, что спросила об этом, и приготовилась услышать, что никто о ней не жалел, или тот самый приказ спать, но…       — Да, — ответил Маг безразличным тоном. — Жалели. И хотели.       Внутри Мизучи что-то оборвалось.       — Зима была голодной, а храм разваливался на части, но они молились о тебе каждый день, пока ты еще была в животе, — продолжал он. — Твой отец делил последнюю горсть риса с голодными духами, вымаливая у неба дитя, которое продолжит его род в этом забытом богом месте. А когда ты родилась мертвой раньше срока, для них это было настоящим крушением. Оставляя тебя в ручье, твой отец плакал так, что лед на камнях трескался, а мать целовала твои руки, прежде чем отпустить в воду. Они хотели тебя, и отпустили потому, что у них ничего не осталось, кроме этой любви и холодной воды. Но мертвым от их сожалений не легче.       Мизучи лежала, не шевелясь.       Они плакали по ней. Они целовали ее. Они были уничтожены ее смертью… несмотря на бедность, несмотря на то, что семье был совсем не нужен лишний рот…       По ее щеке скатилось что-то горячее. Мизучи сморгнула слезу, пряча лицо в рукаве.       — И еще… — вдруг добавил Маг. — Когда твой отец опускал тебя в воду, он назвал тебя по имени.       …что?       Она чуть не переспросила это вслух. Она хотела вскочить на ноги, закричать — но не могла шевельнуться… впрочем, не было нужды требовать продолжения. Маг и так рассказывал дальше.       — Мать сшила для тебя ленту, а отец прошептал над ручьем, что ты зовешься Мизу, — проговорил он. — Так что я ничего не выдумывал. Я просто вернул то, что тебе уже принадлежало.       …Мизу.       Это было ее имя.       Это с самого начала было ее имя. То имя, которое ей дали родители… родители, которые любили ее. Которые плакали по ней. Которые сшили для нее ленту…       Мизучи сдержала всхлип, закрыв рот ладонью. Тут же испуганно вслушивалась в себя — нет ли на ней скверны; Отцу совсем не нужно еще и это… но нет, скверны не было. Сожалений тоже. Она плакала не потому, что любила этих людей — она все-таки не знала этих людей. Причина была другой. Это было больше похоже на… радость.       Она не была мусором. От нее не избавились. Она значила что-то в этом мире, несмотря на то, что ушла с Ближнего берега, не прожив и минуты. О ней горевали… и у нее было имя. То самое имя, сейчас приятным теплом греющее лопатку. То самое имя, которым называл ее Юкине в качестве сокращения…       Это был самый лучший подарок, какой только Отец мог преподнести ей на Новый год.