34. Аякаши

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      В одну секунду лес изменился.       Тошнотворный смрад ударил в нос с такой силой, что у Казумы защипало в глазах: смесь прелой листвы, сточных канав, кишок и вековой сырости подземелий, где солнце никогда не касалось камня.       Запах Ёми.       Ято замер на полушаге, выставив руку вперед.       В темноте между стволов зашевелилось то, чему не положено было иметь форму. Сначала сухой треск — будто кто-то с хрустом ломал суставы гигантских пауков. Затем из-под снега, из трещин в промерзшей земле, с черных веток и просто из воздуха вниз чернильными струями потекли щупальца, слизывая кору, впитывая остатки жизни и раздуваясь на глазах.       Их были сотни. Нет, тысячи. Они множились геометрической прогрессией, рождая из собственной смоляной плоти бесчисленные оскаленные морды, слепые глазницы и жуткие, вывернутые суставы.       — Их слишком много, Казума, — голос Ято прозвучал почти буднично.       Внутренности Казумы буквально скручивало в тугой узел от омерзения. Его тошнило и от запаха, и от осознания масштаба — он видел эту орду сквозь призму своего идеального тактического зрения, и мозг отказывался обрабатывать цифры. Эта черная масса не имела слабых мест. Она заполняла овраги, лезла по стволам сосен, забивала собой все пространство между деревьями, заслоняя даже бледный свет звезд. Чернильный прилив затапливал лес, влажное шуршание тысяч жвал забивалось в уши, заставляя барабанные перепонки вибрировать от боли.       «Не смотри на них, — приказал он из лука. — Смотри только на цель. Если мы начнем отсчитывать их поодиночке, мы сдохнем здесь же».       Лес разевал тысячи голодных пастей, ожидая команду того, кто сидел в развалинах святилища. Тьма ощетинилась зубами, и этот мертвый прилив неумолимо катился прямо на них.       Иглы на соснах чернели, осыпаясь пеплом.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Воздух треснул с таким звуком, как ломается череп под тяжестью сапога.       Юкине замер на границе ельника над обрывом оврага. Мизучи тихо ахнула, прижимаясь к нему плечом.       Мир вывернуло наизнанку с отвратительным хрустом.       Из сугробов, из-под засыпанных хвоей кореньев, сквозь толщу земли поперла чернота, затягивая стволы деревьев мокнущей проказой. Сквозь жижу проступали силуэты: бесчисленные, слепые, сбившиеся в кучу суставы, жвала, обрывки человеческих лиц, вплавленных в бесформенную плоть. В нос ударил отвратительный запах гнили и старой дождевой воды — так пахнет в заброшенном подвале, где годами оседают трупы утопленников.       Юкине перехватил руку Мизучи крепче, заслоняя ее собой. Земля под ногами зашевелилась — твари выползали из-под сугробов, забивая овраг сплошным ковром.       Им некуда было бежать. Лес вокруг них ощетинился тысячью немигающих, налитых черной кровью глаз.       — Отец, — тихо пискнула Мизу. — Отец…       Юкине посмотрел на нее сверху вниз.       — Ты знаешь, что он сделал?       Мизучи на секунду прикрыла глаза.       — Не знаю, но… догадываюсь.       Она была с Отцом всю свою жизнь. Она не знала всех его тайн — она и сотой части этих тайн не знала, но она видела и помнила, как он действует. Наконец, это просто было логично: загнанный в угол зверь дерется насмерть, а призыв аякаши — один из его излюбленных приемов. Вот только что-то в этих аякаши было другое, чужое, незнакомое; она не чувствовала такой ауры раньше. Такой… разрушительной и голодной.       — Он в ловушке, и поэтому хочет превратить лес в ловушку для всех, кто к нему приблизится, — сказала Мизучи. — И в любой момент он может призвать нас.       Юкине резко отвернулся от ощетинившегося чернотой оврага и схватил ее за плечи, прижимая к себе так крепко, будто пытался спрятать внутрь себя, лишь бы она не принадлежала больше никому другому.       — Не пойдешь, — сорвался он на отчаянный хрип. — Слышишь, Мизу? Если он позовет… ты останешься со мной.       Мизучи испуганно моргнула.       — Юкине… Ты же знаешь. Это невозможно. Если Отец…       — Плевать! — Юкине прижал ее к себе так резко, что Мизу ахнула, и уткнулся лицом в ее волосы. — Я не отдам тебя. Если он позовет… я перережу эту нить сам. Лучше превратимся в аякаши, чем я снова буду смотреть, как ты уходишь к нему.       Аякаши…       Внутри Мизучи всколыхнулась волна протеста. Ему, не раз пережившему скверну и процедуру омовения, может, легко было говорить, а с ней такого ни разу не было. Она не хотела быть аякаши, особенно теперь, когда знала, кем была. Она родилась в семье каннуси, в храме, и если бы она была живой — она бы стала мико, она росла бы при святилище, помогала бы отцу в ритуалах, танцевала кагура, следила за чистотой, зажигала благовония и встречала паломников… она была бы чистой. Она должна была оставаться чистой, как вода, в чью честь ее назвали.       — Я не хочу быть аякаши, — пробормотала она. — Не хочу, ясно?       С ее стороны это было неблагодарностью, потому что Юкине ее спас, он помог ей и любил ее, и теперь ей полагалось стать тем, что нужно ему — но аякаши… это было слишком. Это было против ее природы, а он не был божеством и не мог ее заставить.       — Хочешь, сам становись, а я не хочу!       Неожиданно сильно она оттолкнула его, не зная, почему отталкивает. Все тело пробрала дрожь; Мизучи услышала всхлип и только потом поняла, что всхлипнула она сама.       Только не аякаши, нет-нет-нет, только не эта грязь! Она мико, она чистая, ее родители хотели, чтобы она была чистой, Отец — даже он, даже Ябоку! — никогда за всю ее жизнь не подвергали ее скверне, она не хотела…       Страх пронзил насквозь, ледяной змеей скользя по позвоночнику. Может, уже?.. может, сейчас на ее руках откроются чужие глаза?..       Нет…       Кто-то схватил ее за руки и резко притянул к себе, утыкаясь лбом в ее лоб.       Юкине?..       — Тихо. Тише, Мизу, смотри на меня, — быстро зашептал он, пытаясь заглушить мерзкий шелест, что нарастал вокруг них из проломов в земле. — Я сказал — тихо. Никто ни в кого не превратится.       Невольно она попыталась вырвать руки, но он держал мертвой хваткой.       — Я не дам тебе стать аякаши, слышишь? — бросил он так уверенно, что она замерла. Как будто он правда это мог. — Хватит с нас этого. Мы не куклы, чтобы нас ломать и выбрасывать, когда надоест. Если он попытается… если эта мразь снова посмеет тебя тронуть — мы уйдем дальше. На край земли, куда-то, где нет ни богов, ни нор.       Мизучи открыла глаза, сфокусировав взгляд на его лице. Не было такого края земли, боги были везде, и духи были везде, и люди… но вдруг ей захотелось, чтобы такое место для них существовало.       — Ты не будешь чудовищем, — почти нежно проговорил Юкине, большим пальцем стирая слезинку с ее щеки. — Я рядом. Я держу тебя. Слышишь?       Мир вокруг них скалился пастями, хрустел и чавкал темнотой, холод проникал в кости, но почему-то Мизу стало тепло.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Огромный зал Такамагахары гудел, как растревоженный улей.       Аматерасу восседала на возвышении, всем своим видом излучая ослепительный свет и отчетливое послание: «Я бы вас всех сожгла, но Небесному бюрократическому комитету потом писать отчеты».       Кагуцучи стоял в самом дальнем углу, прислонившись спиной к колонне, и разглядывал свои ногти.       — Опять этот пафосный цирк с конями, — тихо, но так, чтобы услышали соседи, протянул он, прикрыв глаза. — Сестрица снова созвала всех, потому что ее проект вышел из-под контроля. Удивительно, как божество солнца умудряется так стабильно быть главным источником тени.       Улыбка Аматерасу стала такой фальшивой и приторной, что в радиусе трех метров от нее завяли декоративные хризантемы.       — О, милый братец, твои попытки острить так трогательно напоминают барахтанье утопающего в луже, — пропела она. — Удивительно, как бог разрушения и огня умудряется быть настолько бесполезным. Если бы твоя продуктивность хотя бы наполовину равнялась твоему пафосу, мы бы уже давно победили. А теперь закрой рот, пока я не вспомнила, кто из нас здесь главная.       Кагуцучи медленно прикрыл глаза, погружаясь в глубокий внутренний дзен проигранного спора.       — Да плевать на ваши семейные разборки, — рыкнул Хатиман. — Главное — этот ублюдок еще жив. Надеюсь, он не сдохнет с одного удара, а то мне даже размяться толком не дадут. Где он? Покажите мне его! Я хочу разрубить его на куски!       — Угомонись, Хатиман, — спокойно произнес Фуцунуси, протирая тряпочкой лезвие меча со стоической обреченностью. — Шуму от тебя пока больше, чем толку. Повоюем тихо, сделаем все по уставу, закопаем обратно в Ёми, и я пойду домой чаю выпью. Не хватало еще из-за какого-то психопата графики нарушать.       Такемиказучи скрестил руки на груди, насупившись и пытаясь выглядеть максимально грозно. Рядом с ним Оокунинуши вальяжно раскинулся на циновке, попивая саке из пиалы и философски глядя на происходящее:       — Молодежь нынче нервная. То ли дело в Эдо: сидишь себе, торгуешь землями, а тут опять апокалипсис по расписанию.       Инари, грациозно покачивая хвостом, лениво зевнула, обнажив клыки, и бросила презрительный взгляд на Хатимана:       — Вечно эти вояки звенят железом, как пустые кастрюли. Никакого уважения. Вот если бы за Мага давали мешок хорошего жареного зерна, я бы еще подумала, стоит ли лапы марать. А так — скукота.       Каннон сидела на полу, уставившись в пустую стену остекленевшим взглядом, и монотонно листала толстый талмуд, не моргая уже минут десять.       — Вероятность выживания этого мира составляет 12,4%, — монотонно проговорила она себе под нос. — Интересно, на какой странице прописана замена испорченной реальности.       Фудзин, вальяжно раскинувшись на перилах и закинув ногу за ногу, лениво протянул:       — Ой, бросьте, давайте лучше поспорим, на каком именно квартале Токио этот малец с кисточками устроит красивый фейерверк? Я ставлю свою любимую флейту на то, что сгорит Сибуя.       Бишамон стояла рядом с Такемиказучи и честно пыталась слушать, что говорят вокруг, но мысли неуклонно катились к одному: Казума. Там был Казума. Этот лук на плече у Ято — это был он. Он видел ее. Он мог услышать ее, если бы этот чертов бог бедствий не смотался так быстро!.. хотя Биша не знала, что могла бы сказать.       Точнее, знала, но все это звучало бы слишком нецензурно и недостойно ушей солнцеликой Аматерасу, которая была там же.       Бендзайтен рядом хрустнула пальцами так громко, что Бишамон вздрогнула, а у Такемиказучи заложило уши. Фукурокудзю мягко прищурился, излучая такую ауру умиротворения, будто они собирались на пикник. Дзюродзин тяжело оперся на посох и громко захрапел. Хотей уплетал уже третью коробку рисовых крекеров.       Аматерасу поморщилась, хлопнула в ладоши, призывая к тишине, и звонким голосом выдала директиву, от накопившегося раздражения теряя прежний тон императора:       — Слушайте мою волю, бестолочи! Этот паразит перешел все границы, и шутки кончились. Мои генералы! — она обвела взглядом богов войны. — Ваша задача — охота на Мага. Если эта мразь переродится в новом теле — искать и уничтожать вместе с оболочкой. Аякаши вычищать под корень, чтобы от них даже вони не осталось. И главное: призовите свои арамитама!       Хатиман довольно оскалился:       — Наконец-то! Я разрублю его на такие мелкие кусочки, что даже Идзанами не соберет!       Фуцунуси молча кивнул, поудобнее перехватывая меч. Кагуцучи демонстративно закатил глаза.       Аматерасу перевела взгляд на богов удачи:       — Ваша задача — спасать смертных. Ставьте барьеры на каждом углу, заливайте города удачей по крыши, защищайте людей от падающих обломков, и активируйте сакимитама на полную мощность! Если хоть один отаку в Сибуе пострадает от обломков храма, будете вручную пересчитывать все зерна риса на полях!       Хотей подавился крекером, испуганно закивав. Дзюродзин перестал храпеть. Фукурокудзю лучезарно улыбнулся:       — Ой, какая прелесть, удача — это по нашей части. Главное, чтобы кнутом по спинам потом не били, ха-ха…       — Прошу прощения за техническую заминку, о солнцеликая, — протянул Фудзин, кокетливо склонив голову набок. — Но тут маленькая затычка. Если наша прекрасная госпожа Бишамон числится одновременно и богиней войны, и одной из Семерки богов удачи… ее куда отправлять? А то у нас и так Эбису почему-то отсутствует и в рядах Семерки такая брешь, что туда весь пантеон пролезть может.       Бишамон замерла, только сейчас сообразив, что, действительно, она могла быть и там, и там — и что в зале не было Эбису. Второе взволновало ее куда больше; зная о связи бога удачи с Магом… мог ли он прямо сейчас пытаться все решить самостоятельно?       — Бишамон носит два имени и несет два бремени, — отрезала Аматерасу, ни на секунду не замешкавшись. — Как богиня войны — она идет на передовую. Как богиня удачи — она оставляет часть своей благодати тылам, а когда вернется, лично ответит передо мной за каждый изъян в своем клане. Вопросы есть?       Фудзин капризно надул губы, поигрывая кончиком длинного зеленого шарфа, но благоразумно промолчал.       Верховная богиня посмотрела на пустующее место одного из Ситифукудзин.       — Эбису в своем репертуаре, — проворчала Аматерасу, пряча руки в рукава. — Вечно где-то шляется и ищет приключения на свою очередную реинкарнацию. Без него баланс проседает, но мы не на ярмарке, чтобы торговаться из-за пустых стульев. Инари, — она метнула взгляд в сторону богини плодородия, — твои лисы будут держать экономический и продовольственный тыл, направляя созидательную энергию в зернохранилища и торговые сети. Каннон, — обратилась она к богине милосердия, — берешь на себя защиту человеческих умов от паники и психозов.       Каннон бесстрастно кивнула. Инари фыркнула то ли весело, то ли недовольно.       — А ты, Фудзин, раз уж так рвешься в центр внимания, — процедила Аматерасу с ядовитой любезностью, — отправляешься прямиком к богам войны. Ты — ветер, вот и дуй там, где начнет подгорать. Свободны.       Зал всколыхнулся. Фудзин протяжно присвистнул, закатив глаза, но спорить, конечно, не стал.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Небо над Токио лопнуло, как нарыв.       Темный купол расползся по швам, обнажая изнанку мира. Чернота сочилась из трещин сукровицей.       Бишамон замерла на крыше высотки, глядя на это.       Аякаши падали на небоскребы, на ленты автострад, на пустые детские площадки, издавая влажный шлепок, будто кусок сырой печени бросили на кафельный пол с высоты третьего этажа. Будто кто-то попытался слепить человека из детских кошмаров: у них не было лиц — только провалы ртов, усеянные зазубренными зубами вперемежку с осколками стекла. Конечности гнулись в обратные стороны, суставы хрустели сухим валежником, они шевелились сотнями, сбиваясь в гигантские клубки, срывая с антенн сосульки и заглядывая в темные окна спален, где спящие люди ворочались во сне.       На перекрестке у станции Синдзюку стоял одинокий таксист и курил дешевую «Милд Севен», тупо глядя на погасший светофор. В пяти метрах от его капота из воздуха соткалась тварь с тремя вывернутыми парами ребер и длинным, как плеть, языком, оканчивающимся детской ладошкой, и на согнутых лапах поползла к лобовому стеклу, оставляя за собой воняющие падалью следы.       Таксист зевнул, стряхнул пепел в пепельницу, завел мотор и тронулся с места, проехав там, где секунду назад извивался хребет монстра — для него мир оставался уютным и безопасным стеклянным шаром со снежинками.       — О-о-о… — протянул Хатиман с восторгом маньяка, увидевшего распахнутую дверь детской больницы. — Вы посмотрите на это! Вы только посмотрите на эту красоту! Эта мразь вывалила на город целую армию! Наконец-то! Я ждал этого триста чертовых лет!       Сзади раздался злой удар — Такемиказучи с размаху вогнал клинок в бетонное покрытие крыши, так что по плитам побежали глубокие трещины.       — Идиот! Конченый чертов ублюдок! — взревел бог грома так, что уличные фонари внизу замигали от скачка напряжения. — Пока мы тут будем прорываться через легион слепых уродцев, он растворится в толпе, как крыса!       — Успокойся, громовержец, — раздался сзади усталый голос.       Фуцунуси сидел на опрокинутом строительном ящике, прикрыв глаза, и со своей обычной стоической тоской протирал лезвие меча куском мягкой замши.       — Шумно, грязно, отвратительно холодно, — пробормотал он себе под нос. — Хатиман орет как резаный кабан, Такемиказучи сейчас опять спалит половину муниципальной собственности, за что нам потом придется писать объяснительные в налоговый комитет Такамагахары. И ради чего? Ради какого-то психопата, решившего поиграть в демиурга с кисточками.       Бишамон нервно фыркнула.       — Ладно. Меньше слов — меньше бумажной волокиты после смерти объектов, — процедил Фуцунуси, поднимаясь и удобнее перехватывая меч. — Пошли рубить этот фарш. Только давай без лишнего пафоса, Хатиман. У меня в девять утра забронирован столик в горячих источниках, и я намерен успеть туда живым.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Все вокруг завершали старый год, отпускали обиды и ждали боя колоколов, чтобы побежать в храм за удачей.       Папа установил по обе стороны от входной двери сосновые ветки и бамбук, чтобы привлечь добрых духов уходящего года. На видном месте в гостиной красовалось кагами-моти, увенчанное горьким мандарином. На кухне и в прихожей мама развесила офуда.       Яма и Ами звали Хиёри встречать полночь в храм Тендзина, гадать на омикудзи и загадывать желания, а потом — посидеть дома у Ами, посмотреть шоу и поесть тосикоси-собы. Хиёри отказалась идти, сославшись на легкое недомогание.       Ей казалось, что ее разорвали на куски и забыли собрать обратно.       Ято не было. Юкине жил с Норой и звал ее «Мизу». Слова Казумы звучали в голове рефреном:       «Боги не умеют любить смертных… они — как реки… как горы… они не способны любить… мы просто держимся за них, потому что больше ничего не умеем… и твой драгоценный Ято такой же…»       Но когда она сказала ему, что Бишамон плакала — он выглядел так, будто Хиёри вонзила нож ему в грудь.       С тех пор она не видела ни Казуму, ни его богиню. Когда она в очередной раз зашла в магазинчик Кофуку — на следующий день после Рождества, — там не было ни ее, ни Дайкоку. Магазин стоял открытым и пустым.       Хуже того, пустым было и святилище Ято. Хиёри, проглотив гордость, решила просто посмотреть; в конце концов, она могла всего лишь заглянуть! — но не нашла ни Юкине, ни Норы, ни даже их запаха.       Ничего. Будто их вообще не было. Будто ей приснился этот бог бедствий в спортивном костюме, и мальчик-шинки со снежным именем, и розоволосая богиня нищеты со своим мужем-орудием… будто все они ей приснились.       Хиёри замерла посреди комнаты, глядя на собственные руки, пока ладони не начали двоиться. Длинный полупрозрачный хвост качнулся за спиной, выбиваясь из-под домашнего свитера, и это было доказательством реальности происходящего. Если бы все это было сном, выходы из тела прекратились бы в ту же секунду, когда исчез Ято. Если бы боги и шинки существовали лишь в ее воспаленном воображении, эта призрачная серебристая нить оборвалась бы от одного ее желания все забыть — но душа снова и снова легко выскальзывала из оболочки, оставляя безвольное тело лежать на футоне. Стоило только закрыть глаза, и ее вытягивало наружу в полумрак изнанки мира.       Она пробовала не спать. Пробовала заставлять себя есть через силу мамин суп, кивать на расспросы подруг про собу и новогодние концерты по телевизору, улыбаться отцу… но стоило дому погрузиться в ночную тишину, как ее потянуло к окну.       Выход происходил привычно, будто застежка на куртке расстегнулась сама собой. Хиёри посмотрела на свое бледное лицо, застывшее во сне на подушке, и бесшумно вылетела наружу.       И замерла под рушащимся небом.       Аякаши. Огромные. Много. Они лезли изо всех щелей, падали сверху, ползли по улицам, источали смрад… но, кроме смрада, в ее нос ударили другие запахи: едкий дым костров, озоновый шлейф грозы, холодная оружейная сталь, терпкий дух рисовых полей, сладковатый запах свежих яблок и лучшего саке, примесь меди и сияние золота.       И над всем этим — солнце, такое ослепительное, что Хиёри показалось, будто ночь превратилась в день, хотя это была всего лишь аура.       На крыше высотки мелькнул светлый блик — золотые волосы Бишамон короной горели в отсветах разверзшегося неба.       Если собралось столько божеств, если небо разорвано в клочья, а из щелей лезет эта черная дрянь… значит, случилось нечто непоправимое. Все это ужасно походило на войну.       Но с кем?.. Не с Ято же?..       Хиёри шагнула вперед по пустоте, инстинктивно пытаясь удержать равновесие. Вернуться домой было невозможно. Она не смогла бы сидеть там, зная, что здесь происходит, но… но она была бесполезна. Она не умела драться с аякаши, не владела божественным оружием и даже лечить не умела. Все ее навыки ограничивались парой приемов Тоно-сама вроде Савата Джунглей, и иногда это помогало против аякаши, но против такой кучи ее проглотили бы прежде, чем она успела бы занести ногу для удара.       Значит, нужно просто проскользнуть мимо них и добраться до Бишамон.       Бишамон — ее единственный шанс. Если богиня войны здесь, значит, она в эпицентре катастрофы, и пусть она вряд ли горит желанием любезничать с полупризраком-школьницей, у Хиёри просто не было других вариантов.       Прижав руки к груди и пытаясь унять дрожь, она оценила расстояние. До башни, где полыхала золотая грива волос Бишамон, — кварталов семь, сплошь затянутых паутиной из черных тварей. Прямо по воздуху лететь нельзя: аякаши реагируют на всплески души, как акулы на кровь. Значит, придется низом — перебежками по крышам, цепляясь за тени, проскальзывая между гигантскими силуэтами, которые сейчас заняты богами и друг другом.       Хиёри оттолкнулась от парапета, и ее подхватил ночной ветер.