35. Выбор

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Лес под ногами хрустел так, будто Ято бежал по груде человеческих костей. Черная слякоть и какая-то гадость, сочащаяся из трещин в земле, налипала на подошвы. Казума в форме лука натянулся так туго, что у бога звенело в костях, и горел изнутри лихорадочным жаром.       Казума чувствовал каждый шаг Ято кожей, чувствовал смрад Ёми и вкус страха бога бедствий, но сам страха не чувствовал. У него сейчас не было права на страх, на боль, на тоску по Бишамон и на дрожь в коленках — он был оружием. Идеальным, безупречным расчетливым инструментом, созданным из отчаяния.       Из темноты справа, взломав кору сосен, на них выбросился первый аякаши — надрывно визжащий бесформенный комок зубов и гнилой плоти.       «Право тридцать градусов, три метра! — отчеканил Казума. — Не руби, он пустой, сбей плечом!»       Ято резко присел и плечом впечатал выпрыгнувшую тварь в стволы деревьев. Раздался влажный хруст ломающихся костей и брызнула черная жижа.       «Впереди — стена, слева обрыв! — голос Казумы становился все звонче. — Справа склон забит этой падалью. Они идут сплошной волной. Не трать силы, целься в корень! Маг где-то в центре, я чувствую его след! На тридцать шагов прямо — разрыв в барьере! Беги!»       Ято рванул вперед, перепрыгивая через извивающиеся щупальца подземной слизи. Руки не дрожали, потому что Казума держал его намертво, управляя каждым микродвижением и просчитывая траектории.       «Направо! Вскидывай!» — рявкнул он в сознании бога, когда из кроны нависшего над тропой дерева сорвалась огромная тварь с человеческим лицом.       Ято мгновенно вскинул руки. Тетива натянулась до предела, материализовывая стрелу из чистой воли.       «Спускай!» — приказал Казума.       Пальцы Ято разжались. Стрела со свистом рассекла мертвый воздух, пригвоздив тварь к стволу сосны и обращая в вонючий пепел.       — Неплохо для разминки, — сквозь зубы процедил Ято, не сбавляя хода.       «Молчи и беги, — отрезал Казума. — Следующая волна будет крупнее».

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Земля под ногами Мага качнулась так злобно, будто святилище решило сбросить его с себя.       Полусгнивший дощатый настил под его правым сапогом провалился. Ржавый гвоздь, торчавший из балки, вспорол голень сквозь ткань штанов, заставив резко отшатнуться назад, и в темноте он налетел плечом на столб, державший крышу.       Перекрытия не выдержали. Сверху ему на голову сорвался тяжелый ком смерзшейся земли и обледеневшей соломы — удар пришелся вскользь, но этого хватило, чтобы сбить его с ног и впечатать лицом в замерзшую грязь. Во рту тут же растекся металлический вкус крови.       Воздух вокруг буквально взбесился. Чернильные тени начинали выползать из трещин, формируя стаи голодных аякаши.       Маг попытался опереться на левую руку, чтобы подняться, но камень под ладонью с мерзким скрежетом осыпался — щебень превратился в скользкую массу, пальцы соскользнули, и он снова рухнул грудью на острые корни. В ребрах что-то хрустнуло. Каждое движение отзывалось диким звоном в ушах.       Его собственное заклинание, только что послушное, вдруг взбунтовалось: чернильные жгуты, повинуясь приказу, попытались подняться, но один зацепился за обломок балки, сорвался с места, как плеть, и хлестнул Мага по спине, оставляя кровоточащую язву.       Он сломанной куклой лежал на полу. Из разбитого носа и рассеченной брови струилась теплая кровь, смешиваясь с грязью на щеках. Левое плечо, и без того выбитое при побеге, теперь повисло плетью. Правая нога не держала вес.       Маг с трудом приподнял голову, сплевывая кровь на доски, и с отвращением оскалился. Тени вокруг него бесновались, пожирая друг друга и пространство.       Оболочка умирала. Время Фуджисаки Коото стремительно подходило к концу. Последние крупицы жизни вытекали из разбитого тела через разорванную спину. Боль была везде — в каждом нерве и в каждом лоскутке кожи.       Перерождение… черт бы побрал это перерождение. Это безмозглая рулетка, и что, если эта чертова система даст сбой прямо сейчас? Что, если его душа угодит… в младенца?       Маг в судороге впился пальцами в мерзлый грунт.       Младенец. Беспомощный кричащий кусок мяса, который не может удержать даже собственную слюну! Чей мозг не способен вместить и сотой доли его памяти! Мысль об этом заставила его едва не взвыть от бессильной злобы. Потерять десятилетия! Расти заново, зависеть от чужого молока, от глупых родителей, от пеленок, от этого хрупкого детского тела, которое можно случайно прихлопнуть, перевернувшись во сне! Пока он дорастет до возраста, когда сможет снова взять в руки кисть и начертить хотя бы простейшую печать, пройдут годы, за которые Небеса сравняют с землей все его труды.       А если его забросит в тело какого-нибудь дряхлого старика со слабоумием? Или вообще в бродячую собаку?       — Нет… — прохрипел он.       Ему нужно взрослое тело. Сильное, готовое выдержать нагрузку проклятой энергии, способное вынести боль и подчинить себе новые потоки скверны… но мир вокруг начинал рассыпаться на квадраты, и издевательский голос судьбы где-то на дне сознания шептал, что выбора у него не будет.       Черт, черт, черт, только не это…       Вдруг боль оборвалась так резко, будто кто-то перекусил кабель под высоким напряжением.       Маг больше не чувствовал переломанных ребер. Он вообще больше ничего не чувствовал — ни холода, ни вкуса собственной крови, ни липкой грязи, забившейся под ногти.       Сначала показалось, что он просто сдох, что тупая лотерея закончилась, не успев начаться, и его выкинули в черную пустоту — но пустота оказалась зыбкой, влажной и отвратительно живой. Из развороченной груди и распоротой спины, поперло тепло, похожее на тепло загнивающего болота в июльский зной, когда под метровым слоем ряски вода бурлит от миллионов жрущих падаль личинок.       Земля под ним зашевелилась. Потрескавшиеся доски алтаря проломились, выпуская наружу черную зловонную жижу, пахнущую формалином, старыми могилами и озоном перед грозой.       Идзанами собирала его заново так, как ребенок собирает разбитую глиняную чашку, замазывая трещины глиной и плевками.       Черная жижа хлынула в открытые раны Мага с отвратительным бульканьем. Кости в руках и ребрах затрещали, сдвигаясь насильно и соединяясь со скрипом ржавых петель. Сломанная ключица встала на место с такой силой, что в черепе зазвенело, будто по голове ударили сковородой. Кожа на спине срасталась бугристыми швами, похожими на оплывшие свечи.       Тело стало чужим, неповоротливым и насквозь пропитанным подземным холодом Ёми, где ничто по-настоящему не умирает.       Маг резко дернулся, вскидывая руку, и зашелся лающим кашлем.       Он был жив. Если это можно было так назвать — но его не разорвало на куски, не закинуло в колыбель и не стерло в пыль. Идзанами оставила ему взрослое тело… вот только плата за эту услугу измерялась чем-то, что было гораздо хуже, чем кровь.       Потом.       Маг тяжело оперся ладонью о пол, выплевывая изо рта последние остатки дегтярной жижи. Новое тело еще ломило от каждого движения, ребра казались чужими, но рассудок уже прояснился.       — Приди… — прохрипел он. — Приди, Чики.       И ничего не произошло.       Тишина.       Ни единого отклика. Ни рефлекторного подергивания чужой воли, ни слабого шелеста чужих мыслей на задворках сознания.       Нет?..       Он резко перехватил контроль, дернув за вторую нить, ту, что тянулась к мальчишке — ничего.       Пустота.       — Что за… — сорвался с его губ хриплый шепот.       Он ударил сильнее, вкладывая в зов всю черную энергию, подаренную королевой мертвых, но связь была разорвана.       Ято?.. Он умел разрезать связь. Или… или она мертва? Что, если Небеса вышли на след и разорвали ее в клочья, пока он валялся здесь с переломанным хребтом?       Маг со злости впечатал кулак в пол, но боли уже не чувствовал.       На мальчишку плевать. Ну сорвался с поводка, ну подох где-то — туда ему и дорога.       Но Мизучи…       Внутри неприятно кольнуло и растеклось глупой пустотой.       Они срослись так тесно, что он и сам не заметил, как привык к ее молчаливой тени за спиной. Она была его творением, его зеркалом и… да, пожалуй, единственным живым существом на этом гребаном свете, к которому он… черт. У него ведь вполне могла быть такая дочь. Настоящая. Если бы жизнь повернулась иначе.       Маг сжал край ветхого алтаря так, что дерево затрещало и осыпалось трухой. Если ее забрали боги… если эти лицемерные твари из Такамагахары нашли ее и разорвали только за то, что она носила его метку — эта земля захлебнется кровью. Он сожжет их храмы дотла, он заставит саму Аматерасу собирать пепел по кусочкам, но он вернет то, что принадлежало ему по праву.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Ветер трепал волосы Бишамон, как военное знамя.       Где-то Хатиман безумно хохотал, рассекая воздух мечом, бросался в самую гущу кишащей массы, с оскалом шизофреника вспарывая животы тварей и купаясь в их черной крови, пока вокруг него падали разорванные пополам туши.       Чуть ниже работал Фуцунуси — Бишамон не могла назвать это сражением. Он не снимал парадных перчаток и не издавал боевых кличей, а его движения были скупыми, до омерзения точными и плавными — одно легкое движение клинка, и десяток аякаши рассыпались в прах. Фуцунуси поправлял съехавший воротник и бормотал под нос что-то про сверхурочные, переработки и необходимость успеть домой до закрытия бань.       Такемиказучи метался по крышам с грохотом падающего метеорита, орал на каждом шагу, обвиняя весь белый свет в некомпетентности, и швырял во врагов разряды молний.       В стороне, прислонившись плечом к вентиляционной шахте, стоял Кагуцучи, мрачно наблюдая за хаосом вокруг. Когда к нему попыталась подлететь тварь с оскаленной пастью, бог огня слегка прищурился, и аякаши вспыхнул изнутри, обратившись в горстку серого пепла.       Фудзин сидел на краю кирпичного парапета, болтая ногами в воздухе, и время от времени лениво взмахивал рукой, так, что порывы ветра швыряли десятки аякаши о стены небоскребов, превращая чудовищ в кровавое крошево.       — Ой, как неэстетично, — протянул Фудзин с фальшивым сочувствием, грациозно поправляя длинный шарф и прикрывая нос рукавом. — Столько шума из-за такой грязи. Не находите, госпожа Бишамон?       Бишамон промолчала.       Вступать в бой пока было рано. Это было решено заранее: сражаться всем сразу прямо над городом — катастрофа. Трех богов небо Токио и барьеры Ситифукудзин еще выдержат, но от шестерых лопнет даже самая прочная защита Хотея, поэтому Хатиман развлекался, Фуцунуси выполнял скучный долг самурая, а Такемиказучи психовал, пока они с богом ветра и огня выполняли роль резервного отряда и группы поддержки одновременно.       — Ой, смотрите-ка, — вдруг протянул Фудзин, указывая куда-то в сторону пожарной лестницы, ведущей на крышу. — Какое очаровательное недоразумение решило составить нам компанию.       Бишамон резко вынырнула из своих мыслей.       Из тени вентиляционного блока на крышу неуверенно ступила девочка в школьной форме. Волосы растрепались на ветру, за спиной, покачиваясь в воздухе, тянулся длинный призрачный хвост… Бишамон замерла.       Это же… та девчонка. Как ее… подружка Ято. Хиёри. Ики Хиёри. Какого черта она тут делает?       Хиёри прижала ладони к юбке и выдавила из себя как можно более твердое:       — Здравствуйте… Госпожа Бишамон. Мне… мне нужно спросить вас кое о чем. Вы не знаете, где Ято?       Бишамон моргнула.       Это казалось полным сюрреализмом. Хатиман ржал от счастья в полукилометре отсюда, разрубая аякаши, Такемиказучи матерился, метая одну за другой молнии, на Небесах буквально объявили чрезвычайное положение, Казума где-то в форме лука вместе с Ято пытался добить маньяка, который в период Хэйан смог заговорить зубы Идзанами и сбежать из Ёми с ее кистями… а эта девчонка-призрак вылезла из своего дома, каким-то образом добралась сюда живой, и первое, о чем спросила — где Ято?       У Бишамон дернулось левое веко.       Если сказать ей прямо — мол, Ято пошел убивать своего бессмертного папашу по приказу Аматерасу, — это же не станет исчерпывающим ответом. Девчонка будет его искать, и если найдет — станет помехой. Начнет путаться под ногами, соваться под руку и сбивать Казуме прицел. Если отказаться говорить — она не отстанет. Соврать? Она продолжит искать и будет путаться под ногами у тех, кто ведет бой здесь.       Пока Бишамон пыталась сообразить, как сплавить Хиёри куда-нибудь к Хотею, чтобы та при этом не сбежала, сзади раздался голос.       — Ищешь бродягу? Как трогательно, — тихо произнес Кагуцучи, бросив на Ики мимолетный взгляд. — Напрасно тратишь время, девочка. Он сейчас очень занят. Он исполняет прямой приказ моей обожаемой старшей сестрицы, — от яда в его тоне воздух вокруг пошел рябью. — Ультиматум прост: либо Ято собственными руками зачищает своего создателя, либо Небеса стирают с лица земли все, что ему дорого. Так что можешь не кричать. Сейчас он усердно убивает своего отца, чтобы доказать преданность престолу. Аматерасу просто обожает делать все чужими руками. Это так… практично с ее стороны, не находишь?       Мир вокруг Хиёри на секунду потерял звук.       Брат самой Аматерасу… он с издевательской улыбкой сообщил ей самый страшный кошмар, какой только мог присниться.       Убить своего создателя.       В ушах зашумело. В памяти всплыли слова Ято: «Если бог потеряет свою связь с миром… если его забудут… или если он убьет то, к чему привязан… он исчезнет».       Его линия жизни тянулась от него к Магу. К отцу, сотворившему его из пепла и грязи.       Если Маг умрет от рук Ято, если эта пуповина порвется, — Ято не выживет, потому что его собственное существование держалось на этой связи.       Небеса подписали ему смертный приговор.       Хиёри пошатнулась, чудом удержавшись на краю крыши. Призрачный хвост замер, обвившись вокруг ноги.       — Нет… — сорвалось с ее губ еле слышно. — Нет, он же… он не сможет. Он же погибнет вместе с ним!       — Кагуцучи, мать твою, ты просто гений дипломатии! — рявкнула Бишамон. — Ты хоть раз мог не высовываться? Тебе вечно надо отсвечивать?       Бог огня слегка приподнял брови и развел руки в стороны с таким невинным видом, будто всего лишь сообщил погоду на завтра.       — А что не так? — тихо и убийственно вежливо проронил он, не сводя с Бишамон пустых черных глаз. — Разве правда теперь под запретом в приличных божественных кругах? Девочка спросила — я ответил.       Бишамон резко отвернулась от Кагуцучи, в один миг понимая, почему Аматерасу терпеть не может брата; сейчас ей тоже искренне захотелось сослать его куда-то в Ёми. Правду он сказал! На вопрос ответил! Да тех, кто сеял панику, в период Сэнгоку ждало мгновенное сэппуку по приказу командира или публичная показательная казнь через обезглавливание, а в эпоху Сёва — трибунал и немедленная смертная казнь через повешение или расстрел!       Хиёри смотрела прямо на нее, и что-то в ее глазах было… знакомое. Так смотрел Казума вечность назад, когда она умирала от скверны из-за клана Ма… когда она всего на долю секунды, но взмахом руки отняла его имя… когда она открыла глаза и увидела его лицо, и услышала «я тебя предал».       Потом Хиёри качнулась.       Бишамон знала этот импульс наизусть. Плечи чуть подались вперед, пятка оторвалась от бетона, руки судорожно сжались в кулаки в складках юбки, зрачки расширились — ровно так перед прыжком срывается с места испуганная гончая. Еще доля секунды, и эта девчонка сиганет с сорокового этажа.       Да черт возьми.       Сорвавшись с места, Бишамон перехватила ее на излете, поймав за воротник и впечатав спиной в ребро вентиляционного короба. Полупрозрачный хвост за спиной Хиёри взметнулся кверху и испуганно затих.       — Куда собралась, смертная? — прошипела она. — Решила слетать на тот свет внепланово? Там без тебя сейчас чертовски оживленно, поверь мне на слово.       Хиёри захлебнулась воздухом, судорожно цепляясь дрожащими руками за запястье Бишамон.       — Пустите… Я должна… Если он там один на один с этим…       — Заткнись, — оборвала ее богиня. — Ты им там не поможешь. Ты им только руки свяжешь. Хочешь сдохнуть — твое дело, но мешаться под ногами у моего… — она сердито прикусила губу, — мешаться под ногами в битве я тебе не позволю. Сиди здесь и не рыпайся.       Хиёри уставилась на богиню широко распахнутыми глазами.       «У моего»?       Она же веками преследовала Ято, пытаясь стереть его с лица земли за резню в клане Ма, и годами ненавидела его лютой ненавистью!       Но… отчего-то перед глазами вспыхнул тот момент Ханами, когда Ято, перебрав саке, поцеловал Бишамон. Через свою ладонь, чтобы заткнуть, в этом не было ни капли нежности или романтики — но поцеловал.       Кто вообще поймет этих богов? Они сотнями лет ссорятся, ненавидят друг друга, срубают головы шинки, а потом… а потом оказываются связаны чем-то куда более сложным, чем вражда. И пока Хиёри месяцами пыталась достучаться до этого непутевого бога бедствий, пока вытаскивала его из грязи и запоминала каждую мелочь, Бишамон, оказывается, давно записала его в свои.       «Боги не умеют любить смертных…» — в который раз прозвучал в ушах голос Казумы.       Что, если он говорил с такой болью именно поэтому? Что, если он ревновал Бишамон к Ято?       Не выдержав глупой вспышки ревности, Хиёри сморгнула выступившие на глазах злые слезы, оттолкнула запястье богини и упрямо вскинула подбородок.       — Если вы так за него переживаете, — ее голос прозвучал неожиданно твердо, хоть и дрожал, — то почему вы все стоите здесь?       У Бишамон снова дернулось веко.       — Да потому что, черт побери, Токио развалится на атомы, если мы все сейчас рванем туда мечами махать! — рявкнула она так, что зазвенели стекла в соседней высотке. — Ты глаза разуй, девочка! Вон те трое — богиня ткнула пальцем куда-то в сторону Такемиказучи, — уже пашут это поле так, что земля стонет! А мы — гребаный оперативный резерв! И это вообще не твое дело, где кто кого убивает! Переживаешь за своего идиота — сиди на заднице ровно и молись, но если полезешь куда не надо — я сама тебе хвост оторву, ясно?!       «Ее идиот?»       Хиёри моргнула, окончательно перепутав все причинно-следственные связи. Пару минут назад Бишамон чуть ли не собственным имуществом его назвала, теперь сказала ей — «твой идиот». Они что, делят его, как брошенного у дороги кота?       Внутри все закипело от абсурдности ситуации. Пока мир летит к чертям, небо трещит по швам, а Ято прямо сейчас совершает самоубийство по указке Аматерасу, она сидит на крыше, выясняет отношения с богиней войны и пытается понять, в какой момент вообще заслужила этот титул — «хозяйка идиота».       Да чей он, в конце концов, идиот?!       Кофуку разводит руками и исчезает. Юкине запирается в святилище с Норой, называя ее домашним именем. Казума срывается на крик о том, что боги не умеют любить, а Бишамон орет на нее с такой яростью, будто Хиёри лично подтолкнула Ято к этому проклятому клинку… что вообще происходит?       Фудзин плавно соскользнул с парапета, приземлившись бесшумно, как крупный хищник, и сделал шаг ближе к Бишамон, грациозно наклонив голову.       — О, «у моего»? — протянул бог ветра, притворно-удивленно распахнув глаза и с искренним интересом ее разглядывая. — Какая изящная оговорочка по Фрейду, дорогая госпожа Бишамон. Надо же, пока одни боги спасают мир по уставу Аматерасу, другие успевают завести себе карманного бога бедствий… или все же лук? Признайтесь, это натянутая до предела связь вас так утомляет, или вы просто неравнодушны к обладателям скверного характера?       Бишамон сжала кулаки, проклиная себя за это вырвавшееся слово. Надо же было ляпнуть! Теперь ей это навсегда запомнят!       Фудзин лукаво прищурился, склонившись к ее уху, словно собирался выдать величайшую государственную тайну.       — Знаете, если вам так одиноко, вы могли бы выбрать кого-то поэстетичнее. Например… более воздушного. Обещаю, со мной у вас хотя бы не будет проблем с вентиляцией.       Хиёри окончательно потеряла способность удивляться.       Только что они обсуждали неминуемую гибель Ято, мрачный ультиматум Аматерасу и конец света, а теперь этот незнакомый бог… преспокойно шлет в сторону Бишамон откровенные подкаты? Сейчас? Когда вокруг падают гигантские аякаши, а где-то внизу решается судьба мироздания?       «Вы что, издеваетесь?..» — чуть не вырвалось у нее вслух.       Бишамон затрясло. Она уже открыла рот, собираясь рявкнуть так, что у этого позера завяли бы уши — или разреветься, или снести ему голову, она еще не знала, чего хочет больше, — но тут между ними легла тень.       Кагуцучи в один миг оказался перед ней, закрывая спиной.       — Фудзин, — тихо произнес бог огня. — Твой талант нести чушь достиг критической отметки, за которой начинается атрофия мозга. Ветер, конечно, гуляет где хочет, но здесь он рискует застрять в твоей голове навсегда. Аматерасу ясно сказала: мы — резерв. Если ты немедленно не заткнешься и не займешь позицию, я прослежу, чтобы твой следующий реинкарнационный цикл прошел в теле тихоходки. Утомил.       Невольно Фудзин отшатнулся на полшага назад, и его ухмылка дрогнула.       — Ой, ну ладно-ладно, какие мы нервные, — пробурчал бог ветра, поспешно поднимая руки в примирительном жесте и отступая к краю крыши. — Никакого чувства прекрасного. Скучные вы все. Пойду лучше поищу кого-нибудь, кто ценит легкий бриз.       Грациозно спрыгнув на парапет, он растворился в ночном воздухе, оставив после себя лишь запах озона и легкое недоумение.       Кагуцучи развернулся и, не говоря ни слова, прошел мимо застывшей Бишамон, снова прислонившись к своей колонне в самом дальнем углу крыши, словно ничего и не произошло.       Хиёри моргнула, пытаясь все это осмыслить.       Они только что устроили сцену ревности, переросшую в отборный флирт на руинах мира, потом получили молниеносный отлуп от бога огня с угрозой превратить в членистоногое — и все это с каменными лицами профессиональных убийц. Никакой паники, никакой истерики. Будто это планерка в префектуре.       Казума в чем-то был прав. Хиёри остро ощутила всю пропасть между миром смертных и этим древним междусобойчиком. Пока люди трясутся внизу под вопли аякаши и ждут апокалипсиса, боги выясняют отношения, подкалывают друг друга, копят вековые обиды и делят бродяг по принципу «мое — не мое». Для них этот хаос — привычный, пускай и чересчур шумный вторник.       Но ей от этого легче не становилось.       Пока Фудзин порхал куда-то в ночную высь, а Кагуцучи безучастно глядел в пустоту, Ято все еще был там. Один на один с Магом, ценой собственной жизни исполняя чужой жестокий приказ.       Хиёри резко отвернулась от божественной компашки. Хвост за спиной дернулся и замер, выпрямляясь в упругую струну. Сидеть здесь, глядя на этот цирк, больше не было никаких сил. Раз они все решили играть по правилам Аматерасу и сидеть в резерве, это их выбор. У нее — другой.