37. Фальшивка

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Они нашли лаз через провал в асфальте за старым торговым центром. Края дыры оплавились от скверны: бетон пошел пузырями, как кипящий воск, и застыл черными потеками. Вместо лестницы остались только ржавые арматурины, торчащие из стены.       Ято спрыгнул вниз, по щиколотку погружаясь в воду. Из трещин на стенах сочилась та же черная жижа. Кое-где были видны старые рекламные плакаты: обрывки бумаги, выцветшие до белого, с силуэтами улыбающихся людей. Один плакат сохранился чуть лучше — девушка с зонтом и надпись: «Твое завтра начинается сегодня». Кто-то (или что-то) содрало центральную часть плаката, оставив вместо лица девушки белую дыру.       Тоннель сделал пологий поворот вправо. Старые лампы дневного света тлели оранжевым, как угли в пепелище. Кто-то волок здесь что-то тяжелое: борозды в бетоне шли параллельно, с интервалом примерно в метр.       Казума отмечал все детали: четвертый подземный уровень, технические дренажные коммуникации Сибуи; воздух насыщен сероводородом и остаточной скверной Ёми; температура на пять градусов ниже нормы; влажность сто процентов. Условия оптимальны для регенерации биологического мусора.       Они вышли на техническую ветку. Пол здесь был сухим, усыпанным обломками плитки и щебня. Сводчатый потолок уходил вверх на высоту трех этажей, теряясь в черноте; Казума отметил: акустика здесь работала на усиление любого звука, что дает преимущество обороняющемуся. На колонне, обмотанной ржавой арматурой, тусклым синим светом сияло нечто среднее между трещинами и письменами — печать или стабилизирующий барьер подземного мира. Вдоль стен тянулись старые железные двери с круглыми иллюминаторами.       Дальше платформа обрывалась. Вместо путей все пространство до следующих стен заполняла неподвижная черная вода. Над водой остались обрывки мостков: решетки кое-где держались на честном слове. Одна вела к темному проему в дальней стене. На полу остались следы, много — человек ходил туда-сюда. Рядом — засохшее пятно, напоминающее разлитые чернила; высокая концентрация экссудата Ёми объемом не менее двух литров свидетельствовала о критическом сбое регенеративных процессов.       «Мостки хлипкие, поэтому иди строго по центру, плавно перенося вес. Не отвлекайся на воду — она фонит скверной и пустит слуховые фантомы, чтобы нас задержать, — отчеканил Казума в сознании Ято. — За тем проемом тупик. Оболочка Мага течет и ему некуда бежать. Как только перейдем, я дерну геометрию пространства влево, а ты бьешь без разговоров. Не дай ему открыть рот».       Он мрачно подсчитал и то, что вероятность летального исхода для носителя при прямом контакте с ядром Мага составляла сто процентов. Даже если Ято рассечет его пополам, остаточная коррозия Ёми и дестабилизация структуры утянут бога на дно. Для Казумы же это был конец в любом случае. Маг уничтожает шинки одним своим присутствием.       Но если Ято облажается сейчас, если эта мразь ускользнет или перехватит инициативу, следующей целью станет… нет. Казума запретил себе даже думать об этом. Это единственный сценарий, вероятность реализации которого равна нулю.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Ветер на вершине небоскреба свистел так громко, что закладывало уши. Хатиман заливался истеричным хохотом где-то над Сибуей.       Бишамон опустилась на парапет и устало потерла переносицу. Рядом, прижав колени к груди и плотнее запахнув свитер, примостилась Хиёри. Прозрачный хвост за ее спиной лежал неподвижно, изредка подергиваясь от порывов ветра.       Чувствовать свое бессилие было отвратительно. Бише казалось, что у нее связаны руки; в последний раз ей было так паршиво, когда умирал клан Ма. Тогда она тоже не могла ничего сделать, ее разрывала на части скверна, и она просто умирала вместе с ними. С каждым.       Сейчас скверны не было, но только в этом ситуация и отличалась.       Она кричала на Хиёри, чтобы та не совалась Ято под руку, и она была права, девчонка-человек только помешала бы и стала обузой, но отвратительная правда заключалась в том, что Бишамон тоже нельзя было там появляться. Во-первых, она здраво оценивала свои силы: Каннон излечила ее раны, но все-таки до конца она пока не оправилась.       Во-вторых, Казума.       Гордость гордостью; спасать его она не собиралась, бросаться закрывать своим телом тем более, но помочь — просто помочь, потому что Маг общая проблема, особенно если бы его занесло на ее Север, — могла бы. Но если бы она появилась там, если бы Казума ее увидел — он бы отвлекся. Ему нельзя было отвлекаться.       Бишамон подтянула колени к груди и уложила подбородок на скрещенные руки. Покосилась на Хиёри — та сидела почти в той же позе.       Вдруг ее губы шевельнулись. Вопрос в тишине между взрывами прозвучал предельно отчетливо:       — Скажите… вы любите Казуму?       Начинается.       Бишамон устало прикрыла глаза. Сколько там лет было этой девочке, шестнадцать? Чуть больше? У нее все неизбежно скатывалось к чувствам. Как будто это важно — кого она, Биша, любит, особенно сейчас.       — Я просто его встретила… — не дожидаясь ответа, смущенно продолжила Хиёри. — Может, неделю назад. Хотела узнать у него про Ято… хоть что-нибудь. А он сказал, что боги не умеют любить. То есть… не так, как люди.       А, — догадалась Бишамон. Вот почему она спрашивает.       — Ты хочешь знать, правда ли это?       Хиёри медленно кивнула, не отрывая взгляда от мерцающих внизу огней ночного города и далеких зарниц Такемиказучи.       — Хочу, — тихо ответила она. — После всего, что он наговорил… после того, как сорвался… мне нужно знать. Это правда?       Бишамон коротко хмыкнула.       — Тогда скажи мне, как любят деревья?       Хиёри моргнула, сбитая с толку.       — Я… не знаю, — растерянно прошептала она.       — Вот именно, — Биша невесело усмехнулась. — Потому что ты никогда не была деревом. А я никогда не была человеком, поэтому при всем желании не могу сравнивать.       Она отвернулась от Хиёри, но та не замолчала.       — Но вы же чувствуете, — возразила она. — Вы злитесь, когда ему грозит опасность. Вы защищаете его. Вы плакали из-за него тогда. Вы… вы назвали его своим. Разве это не любовь? Или боги умеют только… владеть? Как вещами?       Вот же прицепилась.       — Ты думаешь, все боги одинаковые? — Бишамон повернула к ней голову. — У нас что, по-твоему, есть какой-то отдельный способ любить? Вот он, — она ткнула пальцем туда, где небо полыхало огнем над Сибуей, — любит драться. Его называют богом победы, но ему плевать на победу. Ему нужна битва. А он, — Биша перевела палец чуть выше, на Луну, — он родился из слезы своего отца, который плакал потому, что его возлюбленная навсегда осталась в подземном царстве. Вот и думай.       Хиёри опустила подбородок на колени, плотнее кутаясь в свитер.       — Ято… он боится остаться один. Он делает глупости, лезет везде, притворяется сильным, а сам… цепляется за любую ниточку, за любую мелочь, лишь бы его помнили. Разве это не любовь? Или это просто страх смерти?       Бишамон промолчала. Ей было глубоко плевать на Ято, его любовь и его страх; достаточно было, чтобы он крепко держал лук и слушался команд навигатора.       В глазах Хиёри отражались далекие всполохи молний.       — Скажите, госпожа Бишамон… А вы как любите Казуму? Тоже… по-своему?       Ей стоило возмутиться, пресечь эти разговоры на корню и запретить девчонке лезть ей в душу, но почему-то Биша не возмутилась. Почему-то она начала рассказывать.       — Я дала ему имя в начале периода Эдо. Я переродилась вместе с концом эпохи смут, и та я, какой была тогда… — она криво усмехнулась. — Я отчаянно тосковала, оказавшись не в своей стихии. Я привыкла к битвам, а та я вернулась к жизни в Японии, где битв не было. Только в моих снах и кошмарах, где все умирали. Казума… он привязался ко мне с первых секунд. Намертво. Я пыталась его отталкивать, но…       — Почему? — тихо перебила Хиёри. — Если вам было одиноко… разве вам не хотелось, чтобы кто-то был рядом?       — Потому что у меня было семьдесят семь шинки, — проронила Бишамон. — И представь: я приближаю к себе одного. Тебе бы понравилось, если бы… — она поискала подходящее сравнение, — …твой старший брат привел домой девушку? Брат, которого ты любишь больше всех. Больше родителей. Ты знаешь, что он не стал любить тебя меньше. Ты можешь быть рада за него, потому что он счастлив. Но разве ты не будешь ревновать? Разве не будешь завидовать той девушке, которой он уделяет свое время?       Хиёри вздрогнула от неожиданной откровенности и опустила взгляд на свои руки, теребя край свитера.       — Буду… — тихо призналась она.       — Вот именно, — усмехнулась Бишамон. — И ты будешь ненавидеть себя за эту ревность, потому что повода ведь, как тебе кажется, нет. Ты сочтешь, что это плохо, и будешь злиться и на него, и на себя, и на ту девушку, и будешь все это скрывать, потому что жаловаться не на что. И это будет копиться в тебе… вот только если у людей это может пройти или ударить нервным срывом, то у шинки, — Бишамон посмотрела на нее пронзительным взглядом, — эти чувства обращаются в скверну.       — Но… — Хиёри закусила губу. — Казума. Он ведь не осквернил вас? Хотя должен был. Если он так отчаянно привязался к вам еще с Эдо… разве у него не было причин ревновать ко всем остальным семидесяти семи?       Улыбка Бишамон вдруг стала бесконечно нежной.       — О, он ревновал, но это было… иначе. Это было тепло. Видишь ли, невозможно ничего не чувствовать. Зависть, ненависть, ложь, похоть — все это нельзя просто выключить одним щелчком. Нет… — она качнула головой. — Скверной эти чувства становятся тогда, когда шинки начинает сам искренне верить, что это плохо, и винить себя за это. Казума, конечно, винит себя за все на свете, но, — Бишамон сощурилась почти лукаво, — не за то, что он меня любит.       — Теперь понятно, почему он сорвался тогда, — прошептала Хиёри, глядя на свои колени. — Он же… он всю жизнь тащит эту вину. И за клан Ма, и за то, что любит вас сильнее, чем кто-либо еще, и за то, что не может это выключить. А я пришла и в лоб ему сказала… дура.       — Он сам выбрал, что ему тащить, — отрезала Бишамон. — Клан Ма был его выбором. Молчание после этого было его выбором. То, что сейчас он с Ято — тоже было его выбором. А то, что он наплел тебе, что боги не умеют любить… — она сердито фыркнула. — Скажу так: он прекрасно знает, что такое скверна и почему она появляется, и прекрасно знает, что все в клане для меня — семья.       Это казалось Бишамон предательством вдвойне. Она не отвечала ему взаимностью так, как он хотел, да. Но неужели, неужели, неужели он правда не понимал, почему? Неужели он не помнил их всех?       Возможно, уже не помнил. Он ведь человек. У него другая память, и лица постепенно сглаживаются, теряя очертания, и чувства забываются, и даже имена. А она помнила все. Она помнила даже тех, кому дала имена другая Бишамонтен. Она носила в себе сотни, тысячи чужих смертей, и всех этих людей любила, но только Казума был важен ей иначе. По-другому. Не как семья.       И где-то он, возможно…       Бишамон мотнула головой, не желая додумывать эту мысль.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Шаг. Еще один.       Металл под сапогами издал долгий стон, расколовшись эхом в сводах. Внизу плескалась смолистая чернота подземного озера. Вода не отражала ни тусклый свет факелов, ни отблеск клинка.       Каждое движение отдавалось в руке Ято натянутой струной. Казума стал почти невесомым, превратившись в холодный сгусток чистой воли, лишенный сомнений, страха и будущего. Остался только этот проем впереди, запах тлена и отсчет секунд до столкновения.       «Ровно середина мостков. Не смещайся влево», — его размеренный голос звучал в сознании бога, заглушая шепот из темных глубин — вода пела голосами тех, кто остался здесь навсегда.       Они пересекли последнюю треть мостков, когда в оседающем мареве тусклого света впереди появился силуэт.       Женщина.       Распущенные светлые волосы струились по плечам и ткани кимоно. Она неподвижно стояла у обрыва противоположного края, обращенная к ним спиной, словно поджидая их здесь с самого начала.       Казуму в руке Ято пробило крупной дрожью — он завибрировал так резко, что бог чуть не выронил рукоять.       Бишамон?!       Что она здесь делает? Какого черта она забыла в этом проклятом колодце?! Она же беззащитна перед этой скверной, если Маг доберется до нее…       Женщина медленно повернула голову через плечо. Знакомый до последней черточки профиль. Тот самый взгляд больших пронзительных лиловых глаз. Бледное лицо, окруженное водопадом золотых волос…       — Казума…       У него внутри рухнуло все.       Она была здесь. Она звала его по имени… и все мгновенно перестало быть важным. Ято, Маг, Аматерасу, Оохарай — ничего этого не было. Только ее голос.       — Глупый мой мальчик… — она сделала шаг навстречу, протягивая к нему ладонь. — Зачем ты мучаешь себя этим ненужным бременем? Я же давно простила тебя. За все твои ошибки, за твое предательство… все это уже не имеет значения.       …простила?       Она улыбнулась с тем сокровенным теплом, которое он отчаянно пытался заслужить все эти столетия и ради которого готов был умирать снова и снова.       — Просто вернись ко мне, Казума. Хватит воевать. Ты дома.       Простила.       Все вдруг резко встало на свои места.       Ложь.       Бишамон никогда, ни при каких обстоятельствах не заговорила бы с ним таким приторным голосом, даже если бы таяла от нежности. Она бы никогда не назвала его «мальчиком», и если бы она действительно нашла его после всего случившегося, она бы не протягивала руки с сопливыми призывами вернуться домой.       Она орала бы так, что слышно было бы во всех трех мирах. Она бы швырялась в него тяжелыми предметами, дала бы такую пощечину, что звенело бы в ушах, и высказала бы все, что думает. Она — богиня войны, гордая, раненая, брошенная и искренне страдающая от боли. Она бы за то, что он скрывал правду и все решил за нее, собственными руками утопила его в этом чертовом озере без малейших колебаний!       Он знал ее пятьсот лет. Он изучил все ее интонации, все жесты, все улыбки и все вспышки гнева. Он любил ее именно такой, и не хотел никакую другую.       «Ложь! — вскричал Казума в сознании Ято, резко выпрямляясь в его руке. — Бей, Ято! Это не она!»       Ято не успел ударить.       Мягкое сияние фальшивого образа пошло трещинами и иллюзия рассеялась, являя истинный облик хозяйки Ёми.       Идзанами стояла перед ними в традиционных белых одеждах, небрежно запахнутых на груди, с глубоким вырезом, открывающим ключицы, и широким бордовым оби. Поверх белого одеяния на ее плечах покоилось богатое фиолетовое хаори, украшенное розовыми узорами. Черные гладкие волосы обрамляли правильные, до детскости мягкие черты лица.       Как Казума и ожидал, Ято даже не подумал выказать хоть каплю уважения перед ликом праматери всего сущего.       — Хватит водить нас за нос, старая карга! — рявкнул он ей прямо в лицо. — Где эта рухлядь, которую ты пригрела под юбкой?!       Идзанами не шевелилась. На ее губах застыла отрешенная зловещая улыбка.       — Он ищет дверь, маленький бог, — прошелестела праматерь. — Тот, кто однажды ушел в ворота, но забыл оставить взамен свое имя… Дорога туда открыта всегда, но замок с обратной стороны держит крепко. Мои руки слишком холодны, чтобы повернуть ржавый ключ. Мне нужен кто-то живой… кто уже умер, но все еще цепляется зубами за воздух, и я даю ему еще немного времени, пока его плоть окончательно не превратится в прах. Разве это не честный обмен?       Казуму повело.       Пространственный сдвиг, кото-но-ха, кража артефактов из архивов творения, сделка с хозяйкой Желтых Вод… Все сошлось в одну точку.       Отцу Ято наплевать на собственную боль. Он одержим прорывом. Он хочет сорвать замок с обратной стороны ворот и выпустить Идзанами в мир живых.       Если праматерь переступит черту и выберется из Ёми, это станет концом для всего сущего. Равновесие рухнет мгновенно, и тогда не останется ни Небес, ни земли, ни…       — Заткнись!       Ято сорвался с места прежде, чем эхо шепота полностью растворилось под сводами тоннеля. Казума в его руке вспыхнул ослепительной дугой чистейшего света.       Лезвие рассекло воздух с пронзительным визгом.       Идзанами рассыпалась на мириады серых искр, растаявших пеплом.       Иллюзия. Очередная фальшивка, брошенная им под ноги, чтобы выиграть еще немного времени.       В тоннеле стало оглушительно тихо. Не плескалась черная вода, не гудели старые лампы — только глухо стучала капель где-то в дальних углах.