38. Эбису

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Пространство в могильнике перестало умирать, просто смирившись с тем, что здесь больше нет никаких законов физики.       Эбису сидел в дальнем углу на уцелевшем обломке каменной кладки, скрестив руки на груди, и со слегка уставшим видом наблюдал за происходящим.       Посмотреть было на что.       Кофуку носилась по склепу со скоростью розовой молнии, то взлетая на обломки саркофага, то падая вниз, жестикулируя и выкрикивая проклятия на все лады.       — Чтоб у него все пирожные в мире вечно оказывались черствыми и с дешевым маргарином! — звонко и злобно чеканила она. — Чтоб его утренний кофе всегда проливался прямо на любимую белую рубашку! Чтоб у него на всех брюках внезапно ломались молнии в самый ответственный момент!       Эбису кашлянул, подумав, что финансовый урон от такой порчи на бирже труда был бы сравним с крахом крупного банка.       Дайкоку метался следом за ней с таким лицом, будто у него на глазах рушился мир. Его некогда аккуратный костюм превратился в лохмотья, волосы растрепались, на лбу блестели капли пота, он был вымотан, но даже не пытался ее остановить, носясь за женой, словно телохранитель при самой опасной VIP-персоне во Вселенной.       — Осторожнее, там обрыв! — рявкнул он, бросаясь вперед и в последнюю секунду перехватывая Кофуку за талию, когда она слишком резво подлетела к провалу. — Не наступай на этот камень, он сейчас провалится в Ёми! Кофуку, черт бы тебя побрал, не маши руками у стены, там арматура… тьфу, то есть балки торчат!       Богиня нищеты на ходу отмахнулась от него, хохоча и продолжая сыпать проклятиями. Дайкоку подхватил упавшую у нее с плеча лямку пальто, продолжая преследовать ее по пятам; он одновременно панически боялся за ее здоровье, сходил с ума от ее выходок и был готов отдать жизнь за то, чтобы этот ее безумный звонкий смех никогда не прекращался.       Эбису подумал, что апокалипсис в исполнении этой парочки выглядит на удивление уютно.       Вдруг Кофуку остановилась так резко, будто налетела на стену. Дайкоку, не успев среагировать, влетел прямо в нее. По инерции их обоих качнуло вперед, и он подхватил ее за талию, прижимая к себе. Вместе они качнулись, сделали пару неуклюжих шагов в сторону и наконец замерли.       — Ты чего творишь, умалишенная?! — рыкнул Дайкоку ей в макушку. — Так же шею свернуть можно! Чуть не…       — Он умер! — перебила его Кофуку.       Эбису растерянно моргнул.       — Умер? — переспросил он, недоверчиво прищурившись. — Подожди. Как это — умер? Прошло всего часа три! Даже для человека это аномально быстрый срок ухода из жизни без прямой травмы головного мозга.       — В смысле — умер?! — Дайкоку перевел ошарашенный взгляд с жены на Эбису. — Мы что, настолько сильно прокляли его шнурки?!       Кофуку растерянно смотрела куда-то в пространство перед собой. Что происходит с Магом точно, она не знала, но чувствовала отголоски, будучи полностью сконцентрированной на нем. Конечно, черствых пирожных он не ел — вообще никаких не ел, злодеям пирожные не полагаются, но неудачи тянулись за ним хвостом.       Ритуал скверны на судоверфи в Куре был сорван в ту секунду, когда она выпустила арамитама и выкрикнула первое «ненавижу». После Маг попался на глаза Аматерасу и его обожгло ударом солнца — уйти живым ему удалось лишь потому, что аура Бинбогами была настроена на мелкие неудачи, не призванные уничтожать человека сразу и насмерть. Потом у него не получалось развести костер, на него сыпались щепки, он ронял из рук все, что держал, падал на ровном месте, и наконец…       Она услышала грохот обвалившегося потолка, хруст костей и разрыв плоти. А потом наступила тишина.       Это можно было бы принять за разрыв связи, но нет, Кофуку все еще ощущала на языке вкус его сукровицы и костного мозга. Связь была, а вот Маг…       Да ну, неужели это было так легко?       — Потолок упал ему на голову, — тихо сказала она. — И… все. Левое плечо выбито напрочь, правая нога не держит, нос разбит, брови рассечены, он захлебывался кровью и материл погоду, а потом бац — и умер. Это странно.       — Ну, вообще-то, люди так и умирают, — будничным тоном профессионального патологоанатома заметил Эбису. — В кино они обычно долго и красиво произносят прощальные речи, но в реальности все именно так. Бац — и великий теневой кукловод отправляется кормить червей.       Дайкоку недоверчиво покосился на него.       — Серьезно? — скептически фыркнул шинки. — Тысячелетний маг, который провернул столько черных дел, обманул Небеса и протащил силу Ёми в мир живых, откинулся от куска штукатурки? Звучит как самый нелепый финал в истории.       — Эффект бабочки в исполнении богини бедности, — пожал плечами Эбису, отряхивая пиджак от пепла. — Когда тебе одновременно завязывает шнурки в морской узел, сыплет под ноги ледяную крошку и капает снег за шиворот, увернуться от падающего потолка становится непосильной задачей. Кофуку просто создала идеальные условия для несчастного случая.       — Да погодите вы, — шикнула на них Кофуку. — Я все еще чувствую его вкус!       Дайкоку мгновенно напрягся.       — В смысле ты чувствуешь его вкус?! — ревниво рыкнул он, притягивая ее за талию обратно к себе.       — В прямом, — отмахнулась от мужа Кофуку. — Ты же знаешь, как это работает! Я же к нему буквально присосалась, я тяну из него кровь и все соки, а когда человек умирает — тянуть нечего. Он заканчивается. А Маг не закончился.       — Погоди-ка, — Эбису подался вперед. — Умер, но не закончился?       — Не переродился, — уточнила богиня. — Я думала, его оболочка умрет, и его закинет реинкарнацией в какую-то муху, и Ято-чан его прихлопнет, а он умер, но душа осталась в теле. Как зомби в кино, Дайкоку, помнишь, мы смотрели?       Криво улыбнувшись, Эбису развел руками.       — Ну просто великолепно, — сухо констатировал он. — Мало того, что он тысячелетний чернокнижник с зачатками божественной силы, так теперь он еще и официально зомби. Прекрасное дополнение к резюме.       В глазах Кофуку полыхнуло что-то хищное.       Вот так, значит, да? Решил зомбироваться? Думает, что если она не будет чуять живой крови, то и отстанет или потеряет след? Ха. Она прицепилась к его душе, и так крепко, что не отодрать ничем, кроме благословения, а кому сдалось его благословлять?       Шутки кончились.       Шагнув вперед, Бинбогами схватила в руки кисть и поднесла к губам.       В ее голосе зазвучал хор тысяч мертвецов, заскрежетали камни и завыл ветер заброшенных кладбищ.       — Пусть плоть твоя сделается глиной для рисовых полей, а кости твои станут хворостом для костров нищих… Пусть имя твое забудут живые, а мертвые станут плевать на твой прах… Пусть кровь в твоих жилах превратится в ржавую воду…       Эбису и Дайкоку отступили на шаг. Это уже не были шутки про мокрый снег или порванные галстуки.       — Пусть глаза твои зарастут паутиной забвения, а руки сгниют от белой проказы, — голос богини бедствия гулко разносился под сводами. — Пусть дом твой станет логовом безглазых псов, пусть в постели твоей ползают черви, а в час смерти твоей рядом не окажется ни единой живой души, лишь карканье воронья на засохшем дереве над твоей безымянной ямой. Ни перерождения тебе, ни покоя, ни имени, ни тени…       Кисть в ее руках начала гореть ровным синим пламенем, не обжигая.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Прошло полчаса; впрочем, Эбису не был уверен — время в склепе окончательно потеряло форму. Кофуку продолжала сплетать проклятия. Дайкоку стоял чуть позади, глядя на жену с горделивой смесью ужаса и нежности. Временами он одобрительно кивал, извлекая из кармана блокнот и карандаш, чтобы записать особенно ладно скроенную формулировку про сгнившие кости и воронье гнездо.       Эбису сидел на том же камне, подперев голову рукой, как вдруг…       Голос Кофуку заглушил другой, тихий и низкий, звенящий на грани восприятия — невероятно ласковый, мягкий и теплый голос, какой бывает только у матерей, склоняющихся над колыбелью.       «Хируко…»       Эбису оцепенел. Это… его давно уже не звали так. Он сам не считал это своим именем. Но…       «Мой первенец… — голос женщины дрогнул, — мой несчастный мальчик».       — Кто ты? — невольно спросил он.       Никто из присутствующих этого не услышал. Кофуку держала кисть, Дайкоку застыл с карандашом над очередной строкой. Эбису не ждал ответа, но ответ пришел.       «Неужели ты не помнишь меня?»       Голос звучал внутри Эбису — в костях, в груди, под ребрами, как будто кто-то провел ладонью по изнанке его черепа.       Перед глазами промелькнули обрывки то ли воспоминаний, то ли снов: море, серое небо, ветер, пахнущий солью и гниющими водорослями, и холодная вода. И маленькая ладонь, цепляющаяся за край чего-то деревянного — обломок лодки или кусок плота.       И голос — далекий, женский, тот самый. И его собственный. Он звал, хотя не помнил, кого…       …или помнил?       Он звал ее так, как зовут только один раз в жизни.       Эбису резко моргнул, и картинка исчезла. Кофуку что-то писала кистью на стене. Дайкоку стоял рядом с ней, держа ее за локоть, и что-то говорил вполголоса.       «Ты был совсем маленьким», — прошелестело в голове у бога.       Ощущение пришло внезапно, настолько чуждое и неправильное, что Эбису дернулся, как от удара. Он больше не чувствовал рук, ног и костей.       Он был мешком. Комком теплой плоти, который не мог ни двигаться, ни кричать. Он лежал на чем-то холодном и чувствовал, как его тело растекается, и слышал голоса. Женский голос звучал испуганно, мужской был низким и тяжелым. Они говорили что-то быстро и тревожно, и он не понимал слов, но понимал тон; они говорили о чем-то, чего не должно существовать.       Он был этим чем-то.       Он чувствовал, как его касаются чьи-то руки, ощупывают, проверяют, ищут что-то — кости, форму или причину, по которой он еще жив.       Не нашли.       Женщина заплакала.Мужской голос сказал что-то резкое. Женский ответил. Потом снова мужской. Потом тишина.       А потом его оставили.       Он лежал на чем-то, и вокруг никого не было. Он не мог двигаться, не мог кричать, не мог даже умереть по-человечески, и не знал, сколько так пролежал. Может, день, может, два. Может, больше. Голод пришел не сразу — сначала просто пустота. Потом пустота стала холодом, а холод стал болью, и боль была везде, потому что у него не было тела, которое могло бы болеть в одном месте. Болело все, что у него было, то есть — ничего.       Он не мог двигаться, он мог только сжиматься и разжиматься, как живой студень.       Он не мог поднять голову, потому что у него не было головы. Он не мог ничего. Он просто чувствовал все вокруг и ему было…       «Тебе было страшно, — сказала Идзанами. — Ты звал меня, Хируко».       — Я не…       Эбису осекся, поперхнувшись воздухом.       Кому он врал? Он звал ее. Он звал ее всем, что от него осталось от него: я здесь, я здесь, я здесь…       И она пришла.       Он не видел ее — у него не было глаз, но он чувствовал ее присутствие, как чувствуют тепло костра через закрытые веки. Она стояла на берегу совсем близко, где песок становился твердым и сухим.       Он тянулся к ней всем собой, всем своим существом: я здесь, возьми меня, я твой.       Она смотрела, но не подходила.       Он тянулся сильнее, отчаяннее, всем, что у него было: мама! Но она не двигалась.       Он лежал в воде, и вода размывала его, и он снова и снова звал ее, звал до тех пор, пока не почувствовал, что от него осталось слишком мало. Что еще одна волна — и он растворится совсем и перестанет быть даже этим.       — Я слышала тебя, — сказала Идзанами внутри него. — Каждый раз.       Он видел темную фигуру на берегу. Ее волосы трепал ветер, руки были опущены вдоль тела, и она смотрела на него без жалости и без любви. Просто смотрела. Он тянулся к ней, но она не шла.       — Почему?..       Море шумело. Волны накатывали одна за другой. Эбису чувствовал, как растворяется, уходит в воду и становится меньше.       «Потому что я не могла».       Море шумело. Ветер свистел. Последние куски его существа держались из последних сил.       «Ты звал меня из мира, в котором меня уже не было», — сказала Идзанами.       — Это уже не имеет никакого значения, — упрямо нахмурился Эбису. — Прошло больше тысячи лет. Я перерождался сотни раз, я строил корпорации, я умирал на мосту, я заново учился ходить и говорить. Я — Эбису.       Образ перед его внутренним взором — хрупкая женщина с бледным лицом и темными волосами, застывшая на берегу желтых вод Ёми, — качнулся ближе.       «Я знаю, как тебе было плохо, — продолжил шептать голос Идзанами, скользя по его мыслям с мягкостью лезвия. — Только я знаю. Ни один бог на Такамагахаре, ни один из твоих новых друзей не способен представить этот ужас. Ты столько раз умирал…»       Эбису зажмурился.       Призрачная рука невидимо коснулись его виска, перебирая в пальцах обрывки жизней и стягивая воедино всю боль его бесконечных реинкарнаций.       «Каждое твое перерождение начиналось с той самой воды, — эхом отдавалось в его голове. — Ты падал, тебя стирали, тебя выбрасывали на берег, а ты все равно цеплялся за жизнь. Разве ты не устал?»       По его спине пробежала холодная дрожь. В памяти всплыло лицо прежнего себя — того, с видео. «Это страшно», «это больно», «хочу остановиться»… «большая часть записей написана детским почерком»…       «Сколько раз тебе приходилось начинать сначала? — Идзанами вдруг заговорила с искренней тоской. — Ты ведь помнишь каждую свою смерть, мой мальчик. Ты помнишь вкус этого страха… и каждый раз ты хочешь, чтобы к тебе пришли. Чтобы к тебе пришла я».       — Хватит, — Эбису сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. — Я не ждал тебя. Каждая моя смерть — это просто ошибка кода, сбой системы, который нужно учесть в расчетах. Я не нуждаюсь в твоей жалости, и я точно не звал тебя тогда, когда научился стоять на собственных ногах.       Идзанами лишь слегка наклонила голову, словно наблюдая за упрямым ребенком.       «Ах, мой мальчик… как же отчаянно ты пытаешься казаться взрослым, — прошелестел ее голос. — Ты окружил себя цифрами, контрактами, чужими жизнями и новыми именами, чтобы заглушить этот плач. Ты думаешь, что если перестанешь называть себя Хируко, то море забудет, откуда тебя вынесло?»       Море. Чертово море, плещущееся в голове. Эбису снова сжал кулаки, но это не помогало.       «Ты скупаешь этот мир по частям, пытаясь заполнить пустоту, но каждый раз, когда гаснет свет и ты остаешься один в тишине своих пустых палат, ты ждешь, — ласково продолжила Идзанами. — Признайся себе. Ты хочешь только одного, Хируко… чтобы кто-то наконец сжалился над тем испуганным комком плоти, выброшенным на берег. Чтобы я пришла, протянула руку и избавила тебя от этого бесконечного круга перерождений, от страха снова упасть и раствориться в темноте. Разве не ради этого ты продолжаешь идти? Разве не ради покоя?»       Тишина взорвалась грохотом сотен обрушившихся в памяти миров.       Вспышка. Боль. Черная сажа, прожигающая до костей.       Он вспомнил все. Сотни, тысячи раз, когда бесконечный конвейер смерти и перерождения перемалывал его сознание.       Вот он сидит в своей лаборатории, заваленной свитками, чертежами и проклятыми артефактами. На столе — полумаска, сочащаяся скверной. Он протягивает руку, шепчет имя новому аякаши, пытаясь приручить тварь, которая терзает людей, чтобы взять под контроль хаос, чтобы человечество перестало корчиться в агонии от невидимых ударов… но аякаши срывается. Черная жижа въедается под кожу и прожигает мышцы. Его шинки в соседней комнате даже не бросают работу — они привычно печально пожимают плечами, переглядываются и начинают заваривать чай, зная, что к утру босс вернется в новом теле.       Вспышка.       Вот он умирает, захлебываясь кровью в грязи какого-то переулка после очередной неудачной сделки с масками.       Вспышка.       Он умирает от разрыва внутренних органов, когда слишком глубоко погружается в исследования Ёми.       Вспышка. Вспышка. Вспышка.       Он сгорает заживо, падает с обрывов, тонет в собственной крови, сходит с ума от передозировки скверной — и каждый раз, открывая глаза в теле новорожденного младенца или подростка на следующий же день, чувствует лишь раздражение.       Какая разница, сколько раз умереть, если за спиной стоят тысячи храмов, которые исправно штампуют ему новые жизни? Его жизнь никогда не принадлежала ему. Она была расходным материалом, разменной монетой в великой сделке с судьбой, и шел по собственных трупам к цели, легко жертвуя собой ради экспериментов, потому что не ценил ни эту оболочку, ни этот мир.       А потом…

      «А как же ты? Ты сам! Твое «я»! Неужели нет никого, кого бы ты хотел снова встретить? Неужели нет ничего, чего бы тебе хотелось?»

      Возможно, кто-то спрашивал Эбису об этом раньше. Возможно, Ято не был первым — но он этого не помнил. Он помнил лишь то, как ему говорили: ты переродишься. Ты родишься заново. Тебе нечего бояться.       «Эбису-сама — очень известный бог. Неважно, сколько раз вы умрете, вы все равно возродитесь, так что ни о чем не волнуйтесь».       Его шинки говорили это с улыбками, потому что для них это были обычные будни. Ничего особенного.       Но…       Кофуку тоже переродилась бы. Да, у нее не было храмов и последователей, но ее знали, помнили и боялись, и этого было достаточно. И все же, неужели Дайкоку, глядя ей в глаза, сказал бы такое?       Да никогда в жизни. Он бы умер сам, но не позволил своей богине исчезнуть, потому что это была бы уже совсем другая Кофуку. А Бишамон… когда она переродилась в эпоху смут, ее шинки не отнеслись к этому, как к норме. Они горевали. Они плакали. Они боялись за нее, и, хотя она переродилась, вновь став сильной богиней войны и удачи, они тряслись над ней, как над хрустальной, потому что они были ее семьей.       А Эбису… его шинки были коллегами. Сотрудниками огромной корпорации. Им было плевать, кто начальник, лишь бы начальник был, оплачивая их труд.       «Именно так, Хируко, — прошелестело в его сознании, и холодное касание невидимой ладони скользнуло по затылку. — Для них ты лишь функция. Заменяемая деталь. Люди молятся богу богатства, не замечая, что происходит с этим богом… но кому они молятся? Кто ты на самом деле? Ты ведь меняешься каждый раз, когда умираешь… так что же осталось от тебя настоящего?»       По всему телу пробежала волна холода.       Действительно… Он же каждый раз начинал заново. Заново учился ходить, заново пересчитывал цифры в бухгалтерских книгах, заново завязывал отношения с шинки — они улыбались ему, кланялись, говорили: «С возвращением, Эбису-сама»… но кем был тот, кто сидит здесь сейчас? Мальчиком из прошлой жизни, сгоревшим в лаборатории? Стариком, захлебнувшимся кровью в грязи? Или… чистым листом бумаги, на котором чужие молитвы и страхи каждый раз заново выводили имя?       У него было так много имен, записанных в книге Ивами. Хируко. Хирадзи. Акахирако. Эбисабуро. Много других.       Он спрашивал Ивами тогда, кто он на самом деле.       Ивами заботился о нем, да. Все они по-своему заботились. Для них он был незаменим — но в то же время абсолютно заменяем. Функция. Имя на вывеске крупной корпорации, которая продолжит работать, даже если владелец сменит тридцать лиц.       Существует ли в таком случае вообще настоящий Эбису? Или он до сих пор та беспомощная медуза на берегу, и тянется к той, что никогда не придет, потому что ее уже нет в этом мире?       — Эби-чан?       Звонкий голос в один момент выдернул из липкой черноты памяти. Кофуку встряхнула его за плечо, обдав запахом свежей клубники и летней грозы.       Эбису моргнул, фокусируя взгляд на ее обеспокоенном лице.       — Эби-чан, тебе плохо? — богиня нищеты сосредоточенно сощурилась. — Я включила сильную концентрацию неудач? Может, тебе выйти наружу?       Справа прозвучал стук шагов Дайкоку, который тут же навис над ними с другого бока, хмуро оценивая обстановку.       — Я море не проклинала, — уверенно заявила Кофуку, тут же вопросительно глянув на своего шинки. — Ни море, ни рыбалку, ну правда же?       Эбису моргнул — и ледяные тиски Идзанами в его голове внезапно ослабели и рассыпались в прах. Вопрос о том, сколько там от него осталось настоящего и какую строчку в бухгалтерской книге занимает его личность, вдруг перестал иметь хоть какое-то значение. Какая разница, сколько раз он умирал, если прямо сейчас перед ним стояла взлохмаченная Кофуку, которая всерьез переживала, не задела ли своей божественной неудачей его любимую рыбалку, и готовый порвать любого за свою богиню Дайкоку?       Функция? Заменяемая деталь? Пусть так. Но прямо сейчас эта деталь выбирала остаться здесь, чтобы довести дело до конца.       Бог богатства поднял голову и криво, но совершенно искренне улыбнулся.       — Все в порядке, Кофуку-сан, — произнес он, выпрямляясь во весь рост и отряхивая плечи от пепла. — Море ты, к счастью, не затронула. Иначе Токио остался бы без свежих суши, а вот этого допустить никак нельзя.       Дайкоку недоверчиво фыркнул и с подозрением покосился на застывший саркофаг.       — Ты бледный как полотно, — буркнул шинки, протягивая руку, чтобы при необходимости поддержать мальчика. — Точно уверен, что не хочешь отдохнуть на поверхности? Мы дальше и сами доковыряем.       — Не нужно, — Эбису уверенно качнул головой, возвращая себе привычную деловую хватку. — Я в полном порядке.