39. Мать

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Воздух лопнул от перепада давления.       Такемиказучи шагнул вперед, и асфальт под его ногами взорвался веером крошки.       Из черной воронки разломанного неба на него спикировал гигантский многорукий аякаши, разевая пасть, усеянную битым стеклом. Глаза бога вспыхнули белым светом.       Шквал чистой энергии разметал витрины небоскребов на три квартала вокруг.       Такемиказучи вскинул руку, и рваный разряд молнии толщиной с башенный кран прошил тварь насквозь. Аякаши даже не успел взвизгнуть, обугливаясь, рассыпаясь пеплом и развеваясь на ветру.       — Достали! — взревел бог.       Еще три твари рухнули сверху, пытаясь взять его числом, переплетая щупальца. Такемиказучи резко взмахнул рукой, и земля под ними вскипела. Молнии били из трещин в асфальте хаотично, без прицела — просто потому, что его бесило абсолютно все. Бесило, что этот мусор вообще смеет попадаться ему на глаза, бесило, что приходится разгребать чужие проблемы, бесило это тупое ожидание конца света.       Где-то Эбису вместе с Кофуку пытались раскопать гробницу Мага, но, судя по количеству тварей, получалось у них паршиво. Как и у Ято, который должен был угробить своего папашу.       Очередной удар выплеснул волну плазмы и пропахал в бетоне траншею.       Такемиказучи резко развернулся — и замер.       Голос качнулся где-то у основания черепа, мягкий, обволакивающий, пахнущий глиной, прелыми осенними листьями и бесконечным покоем.       «Здравствуй, мой мальчик…»       Бог грома опустил руку, стряхивая искры последнего разряда. Вокруг выли аякаши, орал где-то вдали Хатиман, грохотал расколотый небесный свод, но этот голос заглушал все.       «Тише. Не бойся этой боли. Ты так долго носил чужую узду, так ненавидел собственную тень, даже не подозревая, чья кровь течет в твоих жилах…»       Голос ласкал. Голос шел из самой глубокой, темной и заброшенной трещины его памяти, куда старейшины запрещали ему даже заглядывать. Голос… нет, это был скорее шепот. Шепот матери, склонившейся над испуганным ребенком, который всю жизнь скитался по чужим холодным домам.       «Они внушили тебе, что твой гнев — это проклятие. Что твоя сила — чудовищна. Они заставили тебя дрожать перед твоими шинки, заставили каяться в грехах того, кого они сами же сломали и убили. Но посмотри на меня, родной…»       В сознании Такемиказучи начал проступать чей-то силуэт — смутный, окутанный туманом и теплом материнского лона.       «Я — Идзанами. Мать этой земли, мать огня, породившего твоего прародителя, мать всех богов, о которых они так пекутся на своем Небесном престоле. Они предали меня, заперли в темноте, а тебя заставили предать самого себя. Они боялись твоего пламени, Такемиказучи… и поэтому превратили тебя в послушного пса Аматерасу».       Голос зазвучал ближе, стирая границы между его собственными мыслями и этим гипнотическим потоком.       «Ты думаешь, что наконец-то обрел свободу, помирившись со своим мальчиком-оружием и заступившись за бродяг? Нет, глупый мой… Ты все еще на поводке. Просто цепь стала чуть длиннее. Но я здесь, чтобы снять эти оковы навсегда. Доверься мне. Я знаю, как сильно ты устал быть хорошим для тех, кто никогда не считал тебя равным».       «Заткнись».       Приказ ударил изнутри черепа хлестко, как армейская плетка. Такемиказучи резко тряхнул головой.       Какая еще мать? Какой еще бред про «родного» и чужие цепи?       Он никогда не страдал по утерянному детству. Все, что у него было — это бетон под ногами, трещащие от перенапряжения мышцы, те придурки в гробнице Мага и Кюн, ждущий дома. Старейшины пичкали его правилами потому, что прежний Такемиказучи был психопатом и утопил собственный клан в крови. Он сам выбрал этот поводок, он сам решил, что хватит рубить налево и направо, это была его вина, его ответственность и его осознанный выбор.       Голос в голове попытался вновь начать обволакивать его сладким теплом, но Такемиказучи отсек его грубо, как отрубают обмороженные пальцы.       Не выйдет.       Если кто-то думает, что сможет подбить его на бунт против Небес только потому, что ему надоело терпеть бардак — этот кто-то хреново знает нынешнего бога грома. Послушный пес Аматерасу? Если и так — что с того? Она богиня солнца, высшая воля этого гребаного мира, а он никогда не метил на ее место и не собирался играть в бунтари.       А на поводке…       Уголки рта бога дернулись в глумливой усмешке. Кто бы вообще говорил о цепях. Она сидит запертая в темноте Ёми, и учит его свободе?       Он резко сжал кулак, заставляя затрещать остатки плазмы на пальцах.       Хватит с него чужих голосов в голове. Своих тараканов хватало без матушки-земли, решившей поиграть в психотерапевта.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Кагуцучи стоял у края парапета, сложив руки на груди и брезгливо скользя взглядом по панораме сходящего с ума Токио.       Вокруг бурлил этот отвратительный, насквозь фальшивый мир, и Кагуцучи ненавидел каждую его деталь с тем спокойствием, которое приходит только от абсолютного опустошения.       Где-то слева заливался истеричным смехом Хатиман — от его мерзкого гогота начинало ныть в висках. Богу огня не нужно было поворачивать голову, чтобы представить эту наглую ухмылку. Еще пара минут, и этот клоун доиграется до того, что придется сжечь здесь все пространство вместе с ним, просто ради тишины.       За спиной шевельнулся воздух, принеся запах озона и парфюма. Фудзин, разумеется. Какой же примитивный дегенерат. Тратить остатки вечности на дешевый флирт посреди рушащегося мироздания мог только бог, у которого вместо мозга гулял сквозняк. Кагуцучи мысленно пообещал себе, что если этот идиот скажет еще хоть одно слово, он превратит его воздушные потоки в пепел.       Присутствие Бишамон ощущалось как зудящая царапина. Вечно окруженная своим выводком шинки, вечно разрываемая какими-то мелодраматическими страстями, исступленной ревностью и истериками по поводу каждого сопляка — вся ее жизнь была бесконечным сериалом. Возиться со своими слугами, копить обиды веками, страдать от собственной мнимой праведности — какая невыносимая трата времени.       И над всем этим дерьмом на недосягаемой высоте, маячила тень Аматерасу.       Простое осознание того, что эта женщина существует, вызывало у Кагуцучи раздражение. Верховная. Сияющая. Его драгоценная младшая сестрица. Та самая, которая веками вышвыривала его на периферию, прятала в тени, заставляла вымаливать право на голос, а теперь сидит на престоле и дергает за ниточки, воображая себя великим архитектором судеб.       Кагуцучи закрыл глаза на секунду. Вокруг него не было ни единой живой души, с которой стоило бы заговорить. Одни идиоты, клоуны и лицемеры, затеявшие эту бессмысленную войну ради сохранения прогнившего порядка.       Ему не терпелось, чтобы это все наконец закончилось. Желательно — пеплом.       Тишина в его голове неожиданно шевельнулась. Голос растекся изнутри, обволакивая прохладой, пахнущей влажной землей, пеплом и тлением.       «Мой мальчик… Мой бедный мальчик…»       Кагуцучи лишь крепче сомкнул веки.       «Я знаю, как тебе осточертело смотреть на это. Знаю, как они все тебе претят, — продолжал голос, полный бесконечно уставшей нежности. — Эти кривляющиеся божества, эта суета на костях, и она… дочь Идзанаги, возомнившая себя хозяйкой небес».       Он промолчал и на это; голос, кому бы ни принадлежал, говорил прописные истины. Она бы еще сообщила, что дождь мокрый, а огонь горячий.       «Ты ведь помнишь, каково это было — родиться? То пламя, что сжигало меня заживо, когда ты выходил на свет. Тебя всегда винили в моей смерти, Кагуцучи. Они шептались за твоей спиной, называя тебя проклятием, чудовищем, убившим собственную мать… Но я никогда не винила тебя. Ни единой секунды».       Голос звучал так мягко, так обволакивающе, словно заботливая рука касалась его лба. Кагуцучи застыл.       «Ты просто хотел тепла. Ты рвался наружу, к жизни, а они превратили твое рождение в грех и заперли тебя в темноте. Они предали нас обоих. И теперь ты стоишь на этой крыше, прячешь свое пламя за чужими дурацкими приказами, терпишь этот фальшивый свет сестрицы, которая боится даже взглянуть тебе в глаза… Зачем ты продолжаешь терпеть это, сынок? Позволь мне забрать эту боль. Отпусти их всех».       Кагуцучи напрягся. Голоса в голове — это уже паршивый звоночек, а когда голос принадлежит кому-то вроде Идзанами и раздается в атмосфере апокалипсиса — все становится в разы хуже.       Нужно было проверить, как глубоко она в него влезла.       «Правда не винила? Какое поразительное великодушие».       Он пустил эту мысль на поверхность сознания, пропитанную ровно той долей горького скепсиса, какую ожидала бы услышать отчаявшаяся мать от своего брошенного ребенка.       Голос в голове тут же откликнулся, мягкий, как шелк, обволакивая эту брошенную кость:       «Никогда, мой родной. Твое пламя — это моя кровь. Разве может мать ненавидеть то, что сама породила? Я лишь хочу, чтобы ты перестал прятать огонь ради них».       Значит, она не видит дна.       Это почти разочаровывало. Богиня-Мать, Владычица подземного мира, великая Идзанами — и не способна пробиться дальше первого слоя его мыслей.       «Сынок», надо же.       Смерть матери никогда не была для него болью. Это был факт, строчка в его биографии, повод для других шептаться по углам, и на этот шепот ему всегда было плевать с высокой колокольни. Он никогда не искал тепла, не рвался к свету, не желал оправданий или прощения. То, что Идзанами пыталась использовать это, доказывало лишь одно: она вообще не понимала, с кем разговаривает.       «Как же мне отпустить их, матушка? — с интонацией покорного, но запутавшегося юноши, произнес Кагуцучи, отправляя слова в тот гнилостный кокон, что свил в его голове голос Идзанами. — Аматерасу… она ведь держит все под контролем. Небеса падут».       «Да, глупый мой… Небеса падут, и этот искусственный свет наконец погаснет, — голос Идзанами в его сознании едва ли не захлебнулся от триумфа. — Они дрожат перед своей верховной госпожой, но ты послушай меня, мальчик мой. Направь свое пламя туда, куда я скажу. Разрушь печать с этой стороны, помоги мне разорвать туннель, и мы сотрем ее драгоценный Небесный город в порошок. Начни с нее. Уничтожь ту, что веками морила тебя голодом в тени… Разве ты не хочешь сбросить эту узурпаторшу с трона?»       Кагуцучи закатил глаза так, что, казалось, мог увидеть затылок.       Какая драма. Какой уровень дешевого пафоса.       Да, Аматерасу его бесила. Она была заносчивой и упрямой, она вечно пыталась казаться важнее, чем стоило, и тащила этот проклятый небесный престол с упорством барана. Но ненавидеть ее? Желать ей смерти? Идзанами катастрофически не понимала людей — точнее, богов, но, в сущности, это было одно и то же.       Он никогда не испытывал к сестрице настоящей ненависти. После того как Идзанаги ушел, оставив их барахтаться в огромном мироздании, на плечи Аматерасу свалилось столько всего, что любой другой сошел бы с ума за пару сотен лет. Она была точно такой же заложницей своего статуса, одинокой и задерганной, как и он сам. Они вечно грызлись по пустякам, пилили друг друга претензиями, она устраивала ему эти дурацкие демонстративные ссылки на задворки…       Но они были единственными друг у друга из первого поколения пепла и крови.       Если бы кто-то действительно попытался поднять на нее руку — будь то обезумевшая мать из глубин Ёми или кто-то из зарвавшихся небожителей — этот кто-то сгорел бы дотла задолго до того, как успел бы сделать шаг.       «Я подумаю над этим, матушка», — плавно и безразлично транслировал он наверх, подкармливая иллюзию контроля.       В настоящем же Кагуцучи плотнее запахнул воротник плаща, окончательно отсекая фальшивый материнский шепот от того места, где хранилось то немногое, что еще имело для него ценность.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Казума мыслил так, что у него разболелась голова даже в форме лука, передаваясь тупой ломотой Ято в виски.       Это была ловушка с самого начала. Маг заманил их сюда иллюзией, чтобы выиграть минуты, пока сам делает главное.       Этот ублюдок слишком умен, чтобы лезть в очевидную ловушку вроде Ёмоцу Хирасака. Там его встретят со всеми почестями и сотрут в порошок за секунду.       Где еще? Где грань между мирами тоньше всего, но куда не сунутся дозорные богов?       Заброшенные угольные шахты под Кюсю — там глубина земли достигает километра, и порода пропитана вековым скорбным плачем сотен рабочих, погибших под завалами. Старые сейсмические разломы на дне впадины Сагами — тектонический шов, где кора планеты трещит под давлением, идеальный проводник для скверны… или заброшенные бомбоубежища времен войны в горах Нагано, где люди добровольно уходили во тьму, оставляя после себя лишь фантомы отчаяния?       Разум шинки работал на предельной частоте, перебирая точки геомантической силы, древние манускрипты и старые карты Токио, где земля была пропитана кровью и ритуалами.       Заброшенные тоннели метро и глубокие шахты щитовой проходки, где при строительстве подземных коммуникаций случайно вскрывали древние геопатогенные зоны или старые погребения?       Строящиеся глубоководные коллекторы и подземные станции инфраструктуры, где нарушена естественная структура почвы, а рабочие пропадали бесследно?       Святилища-одиночки на заброшенных кладбищах или старых холмах, давно заброшенные людьми, но сохранившие старую печать перехода?       Им нужно было уходить отсюда немедленно, пока он не закончил ритуал — но куда?       Идзанами умерла, когда родила бога огня. Ожоги были слишком сильны; сейчас бы это назвали травмами, несовместимыми с жизнью. Ёми забрало ее, поскольку она была покрыта скверной.       Огонь. Скверна. Возможно, она могла бы переродиться, если бы не вкусила пищи мертвых.       Выпустить Идзанами из Ёми — значит буквально сломать все законы мироздания. Если с этим не справилась праматерь и праотец Идзанаги, как надеется справиться Маг? Обычный человек с особыми силами, даже не бог? Как он нарушит то, что установлено еще котоамацуками до сотворения мира?       Сейчас — новогодняя ночь. О-сёгацу. Время духовного очищения и обновления жизни, когда в каждый дом входит тосигами, поэтому дом должен быть идеально чистым, а помыслы — светлыми. Мир очищается от скверны, грань между Ближним и Дальним берегами истончается и временно объединяется…       Грань между берегами.       Боль от огня.       Пища с очага Страны мертвых.       Берега…       А если… что, если им нужно не подземелье?       Магу нужен первоисточник — та самая географическая и сакральная точка, где миры перетекают друг в друга естественным путем. Чтобы обойти закон, установленный котоамацуками, нужен прямой доступ к водам, омывающим границу миров.       Пока Небеса заняты отражением ложных угроз…       Казума резко развернулся внутри хватки Ято:       «Мы не там ищем! Забудь про Токио! Маг нацелился на север — гора Осорэ, река Сандзу! Он пытается проломить границу там, где сходятся берега!»       Ято поперхнулся воздухом, покосившись на темный свод тоннеля.       — Сандзу?! Это семьсот чертовых километров по прямой! — рявкнул он вслух. — Я, конечно, быстро бегаю, но не умею материализоваться на другом конце страны по щелчку!       В голове Казумы мгновенно всплыла та самая мертвая вода, засохшие черные пятна экссудата и следы метаний у обрыва.       «Ято, включи мозги! — резко оборвал его шинки. — Маг использовал пространственный проход и оставил за собой открытую воронку. Бей в точку сброса экссудата! Взламываем оставленный им коридор и идем по его следам!»       Ято не стал спорить. Не тратя ни секунды, он круто развернулся на решетках мостков и прыгнул, приземлившись обратно на бетон. Сапоги гулко громыхнули по плитке, поднимая пыль.       — Держись крепче, Казума! — бросил Ято, вскидывая меч над головой, и направил клинок точно туда, где на полу чернело высохшее лужей пятно скверны.       Казума собрал всю свою волю в одну точку, настраивая геометрию пространства на резонанс.       «Взламываем!»       Ято обрушил клинок в центр черного пятна.       Вспышка была матово-черной, пахнущей озоном, паленой шерстью и вечным холодом подземного царства. Пространство перед ними затрещало, словно тонкий лед под ногами, а затем воздух с тихим свистом втянулся внутрь, образуя воронку.       Не раздумывая ни секунды, Ято шагнул в разверзшийся провал.