40. Двое

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Бишамон отвернулась от Хиёри и посмотрела на город.       Токио внизу лежал разорванным на куски светом: где-то мирно горели окна домов, где-то полыхало синим и алым, будто под кожей города вспороли вену, зарницы Такемиказучи били по небу равномерно, как метроном, смех Хатимана разносился над крышами вперемешку с грохотом взрывов.       Где-то у храмов, люди все еще стояли в очередях, чтобы вознести богам молитвы — попросить здоровья, удачи, любви, хорошей работы… Люди.       Они не менялись. Сколько лет прошло, сколько Бишамон знала их — а они не менялись. Изменились нравы, но не они. В Эдо место человека определялось при рождении и оставалось с ним до смерти — крестьянин рождался крестьянином и крестьянином умирал, и никакие молитвы богам не могли этого изменить. Во время Реставрации Мэйдзи триста лет уклада рассыпались в труху за одно поколение. Самураев не стало. Мечи запретили носить. Люди, которые всю жизнь знали свое место в строгой иерархии небес и земли, вдруг остались без опоры, и волна ненависти, зависти и растерянности, что прокатилась тогда по стране, кормила скверну месяцами.       А потом — демократия. Конституция, написанная чужими руками после поражения. Император, в одночасье переставший быть богом по указу, — Бишамон до сих пор не могла сдержать кривой усмешки от абсурда: смертные декретом отменяли божественность смертного. Токио отстроился, вытянулся стеклом и бетоном, заблестел неоном, страна разбогатела, заговорила о правах, о выборах, о равенстве — то, о чем крестьянка из Эдо не могла и помыслить, стало нормой для школьницы, сидящей сейчас перед ней в вязаном свитере.       Страна менялась, менялись эпохи, флаги, законы, границы дозволенного и недозволенного, а люди в очередях у храмов просили все то же самое. Здоровья. Удачи. Чтобы любили. Чтобы был хлеб — пусть теперь его называли зарплатой. Человек оставался все той же хрупкой, испуганной и отчаянно цепляющейся за жизнь тварью, какой был и триста, и семьсот лет назад. Это было единственное, в чем Бишамон могла быть уверена абсолютно точно, потому что видела это своими глазами.       Шинки тоже были людьми.       Биша закрыла глаза. Меньше всего она хотела думать о Казуме, но Хиёри всколыхнула это внутри, и мысли сами потекли в голову. Даже мысленно произнося его имя, она чувствовала, как что-то внутри сжимается — то ли от нежности, то ли от злости. Она никогда толком не умела различить, когда дело касалось его.       Он был с ней — с этой ею — всегда, и за века въелся в ее жизнь до состояния рефлекса. Он всегда проверял, заперты ли двери, ровно ли сложены документы на столах, вовремя ли обновлен алтарь и прибраны ли комнаты. Даже когда он уставал до звона в ушах, его чашка с чаем стояла на подставке, а одежда была выглажена, а если она роняла какую-то вещь, то всегда ощущала его вежливое желание это исправить. Он вечно что-то читал, что-то изучал, собирал разные сорта чая и поправлял очки каждый раз, когда нервничал или собирался сказать то, что ей не понравится. Она могла предсказать его следующую фразу по этому жесту с точностью в девяносто процентов.       Он всегда говорил спокойно, но если боялся за нее — он мог на нее кричать, и в клане Ха только у него было такое право. Когда она опускала голову ему на колени, все ее страхи временно отступали…       Бишамон тряхнула головой, делая вид, что поправляет пряди из-за ветра.       Неужели он правда думал, что она любит его недостаточно? Что за глупости про то, что боги — это горы и реки? Он же видел ее слезы. Он слышал все, что она ему говорила. Он понимал, что она не может приблизить его явно!       Разве он и так не был к ней ближе всех? Тогда, на острие клинка? Ни один из сотен ее шинки, никто из сотен павших и сотен живущих никогда не касался ее так. Они прикрывали спину, они резали врагов, они становились щитами, но они всегда оставались на дистанции благоговения — а Казума шагнул прямо в лезвие. Тогда он обнажил себя до дна, впустив ее сталь в свое тело, и в ту секунду между ними не осталось границ. Наконец, кому еще удавалось выжить от удара богини войны?       И тогда, когда она пришла в себя, когда с глаз схлынула пелена ярости, когда ее тело горело от скверны, когда его кровь заливала ее одежду и руки — что первое она от него услышала?       Бишамон криво усмехнулась пустоте.       Что он предатель.       Гибель клана Ма, конечно, не была его виной. Они уже были обречены. Бишамон понимала спустя века, разумом, когда узнала правду — если Казума пошел на такое, если он попросил Ято убить всех, значит, другого выхода не было. Очищение уже не помогло бы. Ничто не помогло бы. Казума спас ее, и то, что он не сказал ей правду, делало его виновным только в его собственных глазах.       А теперь почти то же самое. Она открыла глаза, у нее еще все болело после сражения с Магом, и первое — «я тебя предал».       И на самом деле предал.       Бишамон крепче обхватила колени и прикрыла глаза — и в следующую секунду ее пронзило нечто совершенно иное.       Холод ударил изнутри под ребра, ледяной, как замерзающая ртуть. Взрывы, звон клинков и истеричный смех Хатимана в один миг затихли, заглушенные утробным гулом земли.       Север.       Там, где за сопками и снежными шапками лежали ее исконные владения, где в туманах Хоккайдо и северного Хонсю веками спали древние тропы, курганы и забытые святилища… пространство трещало. Кто-то ломился в дверь ее дома.       Кто-то опасный. Намного более опасный, чем Маг.       Бишамон резко вскинула голову.       Это было из-под земли. Глубоко. Очень глубоко. Ветер, коснувшийся ее щеки, вдруг вместо мороза и озона принес запах гнили, болота и почему-то персиков… персиков?       Подземелье. Гниль. Скверна. Персики. Болото? Нет, не совсем. Вода. Туман… скорее река.       Сандзу?       Если кто-то ломится из глубин… таких далеких, что представить страшно — то что это могут быть за глубины? Чьи кисти украл Маг? В чьи владения проникали Эбису и Ято?       Идзанами.       Бишамон вскочила на ноги так быстро, что даже покачнулась.       — Что… что случилось? — Хиёри вскинулась следом. Призрачный хвост метнулся в воздухе, словно дикий зверек. — Что случилось? Это Ято? С ним что-то…?       — Да какой Ято!.. — раздраженно перебила ее Биша, но в следующий миг осознала: если Идзанами лезет из-под земли, она делает это не сама. Кто может помогать ей, как не Маг? И если он там, то там будет и Ято. И…       Вот черт. Бишамон не хотела туда лезть. Бишамон не хотела его видеть, и не хотела ему мешать, но если все приобрело такие масштабы…       Богиня метнула взгляд в сторону горизонта на востоке.       Доложить обо всем Аматерасу? Это было бы правильно. Но… Верховная либо включит свою любимую бюрократическую карусель с бесконечными докладами, печатями и глубокой озабоченностью, пока дно под островами окончательно не провалится в тартарары, либо — если сочтет угрозу экзистенциальной — ударит со всей дури, стерев этот кусок земли вместе с Магом, Идзанами, случайными прохожими и… Казумой.       А главное — Кагуцучи.       Он же сын Идзанами. Что у него в голове прямо сейчас, когда родная матушка выбивает двери подземного царства? Он стоит с таким отрешенным лицом потому, что ему плевать, или ждет момента, чтобы сделать шаг навстречу?       Нет. Докладывать Небесам — все равно что закладывать пороховую бочку под собственный командный пункт. Если Кагуцучи качнется в сторону матери или Аматерасу решит сыграть в зачистку, в котле первыми сгорят те, кто ближе к огню.       А ближе всех к этому гребаному очагу сейчас находился Казума.       И наконец, это ее Север. Это ее земли, черт возьми. Она сегодня наводила там порядок не для того, чтобы в итоге от главной скверны ее владения очищали другие.       Значит, надо явиться туда самой.       Риски?       Возможно, она умрет. Это даже не риск. Она переродится. Тогда Казума либо выживет и будет воспитывать новую Бишамон, либо умрет следом, как предрекал Кураха. Если она выживет, а он умрет — расклад тот же: она все равно переродится.       Соответственно, для нее рисков никаких. Ее шинки защищены надежными барьерами. Она даже не устала — сил внутри было так много, что Бише казалось, она могла покрошить армию аякаши и не вспотеть.       Бишамон посмотрела на замершую в испуге Хиёри и сердито прикусила губу — а вот это уже проблема. Оставить девчонку здесь значило бросить в разгаре битвы. Остальным богам на нее плевать, ее пришибут и не заметят. Отвести в безопасность к Ситифукудзин не вариант, она сбежит при первой возможности, Биша по глазам видела это дурное упрямство. Взять с собой — рискованно, но так она хотя бы будет под присмотром.       — Слушай меня сюда, — непререкаемым тоном отрезала Бишамон. — Сейчас я беру тебя за руку. Упаси Небеса тебя отпустить. Держи так, как будто от этого зависит твоя жизнь, потому что так оно и есть. Потом — делаешь все, что я скажу. Говорю прыгать — прыгаешь. Говорю падать — падаешь. Увидишь Ято — стоишь на месте. Не кричишь, не кидаешься к нему, не ревешь и не пытаешься остановить, даже если его атакуют со спины. Ты поняла?       Хиёри вцепилась в протянутую руку богини так крепко, как только могла, и, больше не задавая вопросов, кивнула, глядя в глаза.       — Поняла. Я не отпущу.       Бишамон коротко кивнула в ответ, и, собрав всю волю в одной точке на своем Севере, шагнула вперед.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Тьма казалась вязкой, как смола или скверна.       У ног Бишамон медленно текла черная река, не отражая ни неба, ни берега. Небо нависало над головой пустотой без единой звезды, и луны тоже не было видно — до рассвета оставалось три часа, и эти три часа принадлежали не живым. Вокруг поднимались скалы. Из трещин в камне тянулись струйки белого пара.       В темноте чуть дальше краснела тонкая дуга Тайко-баси. За мостом стояли две каменные статуи — Дацуэба и Кэн      эо. Справа нависала Осорэ, закрывая своей громадой половину неба. Тишина звенела в ушах: лишь где-то далеко, у невидимого входа в святилище, шелестели бумажные вертушки, оставленные людьми.       Слишком тихо. Слишком спокойно. Так замирает лес перед ураганом, когда все птицы разом падают замертво. Так затихает поле боя за секунду до того, как пехота срывается в самоубийственный рывок. Бишамон крепче сжала руку замершей рядом Хиёри.       В следующую секунду пространство треснуло.       Ято рухнул на колени у кромки черной воды, чудом удержав равновесие на сыпучем грунте. Выскочивший из его рук серебряный клинок с звенящим стуком упал в шаге от сапог Бишамон — на лезвии мерцал остаточный след чужого пространственного разлома, шипя на камнях и растворяясь в сырости.       Тишина раскололась.       Хиёри испуганно ахнула, закрыв рот ладонью.       Бишамон оцепенела.       Она знала, что они будут здесь, но оказалось, что совсем не была готова к этому по-настоящему. Наверное, она не смогла бы подготовиться и за тысячу лет, не то что за две секунды.       Казума. Здесь. Чужой.       Прежде чем Бишамон нашла какие-то слова кроме ругательств, Ято вскочил на ноги, чуть не поскользнувшись на влажной гальке.       — Ты какого черта творишь?! — рявкнул он, ткнув пальцем в сторону Хиёри. — Какого черта она здесь делает?! Ты совсем рехнулась?! Это же преисподняя, мать твою!       — Я?! — Биша захлебнулась воздухом от возмущения. — Сам чем думал, когда оставил девчонку одну с кучей вопросов в голове и без защиты? Она тебя искала, прицепилась ко мне, и с кем бы я ее там оставила? С Хатиманом, чтобы считала, сколько он аякаши уже покрошил?       Хиёри отпустила руку Биши и сделала шаг вперед, становясь между ними. Призрачный хвост за ее спиной дрогнул, расправляясь.       — Я сама решила, — твердо отчеканила она. — Никто меня не тащил. Госпожа Бишамон могла меня просто сбросить с крыши, но я сама сказала, что пойду за тобой. И я останусь здесь. Хочешь ты этого или нет, Ято.       Бишамон не слышала их, глядя на клинок.       Меч, значит. Нет… не только. Этот меч должен был меняться, в нужные моменты становясь луком. Хафури — особое орудие. Ято получил клинок для ближнего боя, стрелы для дальнего и навигатора заодно. Целый арсенал в одном человеке.       Она скользнула взглядом по линии хамон. Работа чистая, без единого изъяна, будто клинок ковали лучшие мастера прошлого. Плавный и обманчиво простой изгиб лезвия. Смещенный центр тяжести. Если взять его в ладонь — ляжет в гармонии с кистью, продолжит плечо и станет третьим суставом.       Казума.       Бишамон опустилась на колени на землю и провела кончиками пальцев по лезвию. Металл отдавал почти живым теплом, как чужое запястье.       Казуму пробрала дрожь.       Она должна была орать. Должна была сорвать голос, вспомнив весь свой богатый арсенал проклятий, встряхнуть этот клинок так, чтобы у него зазвенело в каждой грани, или запустить в эту реку. Он ждал этого. Он молил об этом всем своим существом, застывшим в холодной стали, потому что каждая ее пощечина — как та, первая, — доказывала бы главное: он все еще существует для нее.       А она…       Так гладят сорвавшегося с цепи избитого пса, который вернулся на порог умирать: мягко, смиренно, невыносимо жалостливо, с разрывающим душу вопросом — зачем же ты так с собой, дурак?       Его перекосило от этой нежности. Лучше бы она его убила.       Сталь под ее пальцами вздрогнула, пошла рябью, и в следующий миг клинок рассыпался мириадами светящихся искр.       Казума стоял на коленях, сгорбившись и содрогаясь в мелкой дрожи. Стоило ему поднять голову и встретиться взглядом с Бишамон — с ее распахнутыми от испуга и бесконечно встревоженными лиловыми глазами, — внутренний стержень лопнул.       Из груди вырвался какой-то сухой, надломленный собачий скулеж.       — Я… — Казума закрыл лицо дрожащими ладонями, пытаясь спрятать искаженное судорогой лицо и отчаянно вцепившись в свои волосы. — Простите меня… Простите…       Бишамон будто захлестнуло волной той самой черной реки. Ято рядом коротко ойкнул, схватившись за шею; связь шинки была все еще настроена на него, так что и укол от саморазрушительной вины-скверны передался ему.       Но Бишамон было не намного лучше.       Так вышло, что он всегда был сильнее. Он знал, что сказать и как успокоить. Она рыдала у него на коленях, она пряталась за его спиной от кошмаров, он утешал ее, даже когда истекал кровью, пронзенный ее мечом.       А теперь он просто… сломался.       Плечи Казумы дернулись в рыдании, и он впился зубами в свою руку до крови, чтобы не завыть.       Да какого…       Больше не думая, Биша рывком подалась вперед и неуклюже обняла его, прижимая к себе так крепко, как только могла. Ладонь сама собой зарылась в его спутанные волосы, прижимая голову к своей груди.       — Тише… тише, ну тише же, дурак…       Казума не мог остановиться.       Он не имел права скулить, как побитая собака, позволяя ей себя утешать. Это было неправильно. Это было унизительно. Он должен был поклониться, а потом встать и сказать что-то холодное и собранное, что-то достойное ведущего шинки клана Ха, но…       Но ее ладонь в его волосах была такой теплой.       Господи, как же он скучал. Целый месяц. Тридцать с лишним дней без нее — без ее запаха, без ее шагов за спиной, без ее ворчания на холод, без ее присутствия… Он убеждал себя, что справляется, он врал себе, что тоска становится тише, но стоило ей дотронуться и все просто рассыпалось.       Казума вцепился в нее отчаянно, как утопающий, будто пытался слиться с ней, будто мог вернуть себя в тот мир, где он был нужен.       Он предал свою богиню, он стал норой, он принял чужое имя, он бросил ее одну, он заставил ее плакать, а теперь прижимался к ней так, словно это он был жертвой и заслуживал утешения. Это было грязно. Это было эгоистично. Это было…       …наплевать.       Наплевать на приличия, на гордость, на остатки самоуважения — Казума просто не мог остановиться. От нее пахло сандалом и морозом, и чем-то цветочным, что она использовала для волос, она была теплой, она не отталкивала… Бишамон. Биша. Виина.       Еще. Поближе. Еще немного.       Казуме казалось, что если он разожмет руки — она исчезнет, а он не выдержал бы этого. Его колотило так, будто сквозь кости пропускали разряд тока. Стыд жег внутренности; он понимал головой, что ей самой страшно, что она держится на честном слове, он единственный знал, насколько она на самом деле хрупкая, и он честно пытался заставить себя отпустить ее, встать на колени как положено и выпрямить спину.       Но тело предавало. Тело просто отключило любые предохранители, требуя одного: тепла. Живой Бишамон, которая пахнет сандалом и этой дурацкой цветочной эссенцией.       Он скулил где-то глубоко в горле — глухо, надсадно, до крови прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать этому стону вырваться наружу полностью. Лоб горел о ее плечо. Казума жмурился так сильно, что перед глазами плясали кровавые круги.       Нельзя отпускать. Отпустит — и Сандзу затянет его обратно в черноту, Ято утащит за собой, а она растворится, оставив в ладонях пустоту.       Он не мог. Не сейчас. Еще секунду.       Бишамон еще ни разу не была так растеряна. Даже когда совсем недавно вскрылась правда о Кугахе, когда Казума мог умереть — она все равно знала, что делать. Она отняла имя у лекаря, она собрала клан и отдавала приказы, и она была не одна, с ней были Кураха, и Айха, и Кинуха, и все остальные…       А сейчас был только Казума.       Бишамон закрыла глаза и прижалась щекой к его макушке.       Еще час назад она на него злилась, а теперь злость ушла. Как она могла злиться на него такого? Как она могла кричать на него, когда он скулил у нее на плече, раздавленный собственной виной, любовью и отчаянием?       Как она могла даже на секунду предположить, что Казума не ее? Да даже если бы он был весь покрыт именами, как та девочка-посох, он все равно принадлежал бы только ей!       — Идиот… — Бишамон зажмурилась до боли в веках. — Какой же ты придурок.       Прозвучало это так нежно, что Казума чуть не сломался пополам.       — Тупица, — прошептала она, перебирая его жесткие пряди. — Кретин. Бестолочь. Кто тебя просил лезть в это дерьмо? Кто тебе разрешал становиться норой? Думал, умный самый? Решил за меня все сам, да?       Она крыла его последними словами так беззащитно и по-домашнему, будто они просто повздорили из-за какой-то глупости дома…       Казума издал срывающийся хрип, чудом сдержавшись, чтобы не расплакаться в голос.       — Я тебе голову оторву, — Бишамон ткнулась носом в его висок. — Слышишь? Оторву и закопаю где-нибудь подальше от храма… сволочь ты очкастая…       Его затрясло еще сильнее.       Он ждал ярости и заслуживал ярости, а она гладила его по волосам и так ласково называла идиотом…       Вина накатила новой волной.       Он же оставил ее совсем одну.       Кто заваривал ей кофе? Горький, молотый вручную эфиопский кофе глубокой обжарки, измеряя температуру воды до градуса, чтобы не испортить вкус? Югиха? Он же наверняка сыпал туда полпачки сахара или наливал кипяток из первого попавшегося чайника, а Минеха недолила бы молока. Казума же знал нужные пропорции наизусть, и знал, какую чашку она любит…       Кто следил за ее бумагами? Бишамон вечно оставляла документы разбросанными по столу, и Казума их сортировал. Кто готовил ей ванну с морской солью? Обязательно с солью. Акиха, наверное, не знал этого. Акиха вообще не знал, что она добавляет соль, а не пену…       Кто проверял, закрыты ли двери на ночь? Кто наливал ей воду в изголовье? Кто приносил ей пирожные?       Она обожала пирожные с заварным кремом и засахаренной вишней. Казума покупал их в определенной кондитерской, потому что те, что продавались ближе к поместью, использовали дешевый маргарин. Он заказывал их заранее. Он знал, в какие дни она особенно нуждалась в сладком, — после собраний у Аматерасу, после плохих новостей и после того, как ей снились кошмары.       Кто затачивал ее мечи? Она не любила, когда оружие тупилось, а с эпохи Мэйдзи расстраивалась из-за этого особенно сильно, и Казума проверял мечи каждую неделю. Кто помнил, что она не выносит сквозняков в спальне? Кто знал, что она любит, когда в ее покоях пахнет сандалом, что она терпеть не может лаванду и что у нее аллергия на пыльцу хризантем? Кто ставил ей компрессы на голову, когда она переутомлялась? Кто сидел рядом и читал вслух, потому что ее мутило от собственных мыслей?       Он ушел — и никто не проверял, закрыты ли двери. Никто не следил за бумагами. Никто не варил правильный кофе. Никто не покупал пирожные в той единственной кондитерской. Она, наверное, даже не заметила, но это было не важно.       Казума должен был быть там. Это было его место. Это была его работа. Это было его право — знать, что она любит, как она спит, чего она боится, какие у нее привычки. Он веками выстраивал этот мир вокруг нее, где ей было удобно, тепло и спокойно, — и он все это бросил.       Ради чего? Ради ее спасения? Она не умирала. Она нуждалась в нем.       Он думал, что спасает ее, а на самом деле просто сбежал от собственных чувств и невозможности признаться, что не может больше видеть, как она смотрит на него как на мебель. Он убедил себя, что это единственный выход, — а на деле он просто не выдержал и бросил ее. И теперь она гладила его по волосам и называла идиотом, и это было самое страшное наказание, которое она могла ему придумать.       Из груди Казумы вырвался жалкий полустон.       — Виина… Виина, прости меня… Прости, пожалуйста…       Бишамон вздрогнула. Это имя…       — Хочешь — разорви меня на куски, — забормотал он быстро и сбивчиво. — Хочешь — скорми меня аякаши, или брось в эту реку, или… или заставь меня пить яд из Сандзу до дна, пока я не захлебнусь… Я вернусь, я все исправлю, Виина, я куплю эти проклятые пирожные, я заварю тебе кофе, я вычищу каждый гребаный лист на твоем столе, только убей меня сама, если я еще раз посмею шагнуть в сторону… Руби меня хоть тупым мечом, хоть голыми руками, по кусочку, по сантиметру, только позволь мне остаться здесь… Позволь мне сдохнуть у твоих ног, но не гони… Умоляю, Виина…       Бишамон пробрал холод.       Это же было совсем недавно. Это было близостью, да, но он мог умереть, он правда мог, он выжил только потому, что она была ослеплена яростью и болью, и не старалась убить Ято, просто махала мечом, как получалось… а он встал на пути. А теперь опять.       В ней будто что-то сломалось.       — Да прекрати ты! — взвизгнула Биша, отталкивая его, и закрыла лицо руками. — Прекрати! Хватит! Достал! Ненавижу!       И разрыдалась почти по-детски.       От резкого толчка Казуму качнуло назад. Ее всхлип лезвием резанул по остаткам разума.       Она плакала как ребенок. Как маленькая девочка, которую обидели, у которой отняли что-то важное, и она не знает, как выразить свою боль словами, поэтому просто ревет.       Казума знал этот плач наизусть.       Бишамон всегда плакала так — беззащитно, горько, закрывая лицо ладонями, шмыгая носом и вздрагивая всем телом. Веками он видел это лишь несколько раз, и каждый раз это разрывало его изнутри — а теперь она плакала так из-за него.       Он ее довел. Он опять сделал ей больно. Он ее ведущий — был им, — он ее хафури, и он опять причинял ей боль.       Больше Казума не думал. Подавшись вперед, он обхватил ее за плечи и притянул к себе.       — Тише, — уже совсем иначе сказал он. — Тише, Виина.       Бишамон спрятала лицо у него на груди, заглушая всхлипы.       Казума обнял ее крепче, ладонью обхватив затылок, а второй рукой медленно и успокаивающе поглаживая по спине.       — Все хорошо, — заговорил он тихим и низким голосом над ее макушкой. — Я здесь. Никуда я не делся.       Она вздрогнула, крепче сжав в кулаках ткань его одежды.       Казума наклонился ниже, прижимаясь щекой к ее волосам.       — Ты в безопасности, Виина. Все под контролем. Поплачь. Ничего страшного. Я держу.       Наблюдая всю эту картину, Ято замер с полуоткрытым ртом, чувствуя себя крайне неуютно, и уже собирался брякнуть какую-нибудь ехидную фразу про сопливые драмы или напомнить, что вообще-то они тут ради конца света, но Хиёри, будто почуяв, повернула голову в его сторону. В следующую секунду ее рука взлетела вверх, демонстрируя богу бедствий кулак в дюйме от его носа. Никаких слов не потребовалось: один этот жест недвусмысленно обещал Ято мучительную смерть через повешение на собственном спортивном костюме, если он сейчас же не заткнется.       Ято мгновенно сдулся, зажал рот ладонью и часто-часто захлопал ресницами, изображая немую скорбь и солидарность.       В конце концов, пока земля не дрожала и эти два придурка еще имели время на слезы.