41. Дочь

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

1 января

Сякко

      Такемиказучи отсек назойливый шепот Идзанами волевым усилием, но едва ментальный удар разрушил морок, по спине бога прокатилась ледяная волна совершенно иного порядка.       Мысль ударила в голову с резкостью выстрела.       Дрянь.       Сам факт того, что хозяйка подземного царства дотянулась до его сознания из глубин Ёми, означал катастрофу. Голоса мертвых богинь не бродят сами по себе. Если Идзанами смогла пробить барьер между мирами и заговорить с ним, значит, канал открыт настежь. Значит, связь между Магом и богиней смерти под землей стала слишком сильной, и она уже использует эту брешь, чтобы влиять на тех, кто находится наверху.       Такемиказучи резко огляделся сквозь дымку разрушенного квартала.       Кому об этом сказать? Аматерасу?       Ни в коем случае. Солнечная богиня поднимет тревогу такого масштаба, что небесные стражи сотрут с лица земли пол-Японии вместе с ними всеми, да и показывать свою слабость перед Небесами он не собирался.       Бишамон? Будь она рядом — этот вопрос они решили бы в два счета, но Биши рядом почему-то не наблюдалось.       И тут пазл сложился.       Гробница Мага.       Там сейчас сидели Эбису и Кофуку с ее Дайкоку. Эбису — он же Хируко, первый сын Идзанаги и… Идзанами. Если Идзанами взялась нашептывать нежности Такемиказучи, который относился к ней практически никак, родившись из крови Кагуцучи, то что она взялась напевать Эбису?       И ладно Эбису, но там же Кофуку, а Кофуку — это ходячий апокалипсис!       — Черт, черт, черт! — взревел Такемиказучи, срываясь с места.       Асфальт под ногами раскололся. Вспышка белого пламени озарила пустые улицы, и бог грома, обратившись в разряд плазмы, со свистом взмыл в разорванное небо.       Он должен был успеть раньше, чем эта подземная тварь захлопнет ловушку над головами его долбаных товарищей.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      В подземелье воняло протухшими яйцами и ржавым железом. Единственным источником света служили фосфоресцирующие пятна на стенах — лишайник, питающийся испарениями гниющих душ, и бледное свечение Сандзу, катившей свои воды куда-то в бесконечность. Вода шлепала о берега с влажным отвратительным звуком, напоминающим босые шаги по кладбищу после дождя.       Своды подземелья уходили куда-то в черноту, и сверху постоянно капало сводящим с ума мерным ритмом — кап… кап… кап… — выбивая на камне похоронный марш. Каждая капля прожигала одежду, оставляя на коже маленькие ожоги, как от сигарет.       Вдоль берега тянулись бесконечные россыпи сай-но-кавара, где высились каменные пирамидки, которые мертвые дети строили в надежде вымолить прощение у неба. Камни шевелились и время от времени с тихим звоном осыпались сами по себе, погребая под собой невидимых призраков, и тогда из-под обломков доносился тонкий плач.       Каждый раз от этого внутри Мага что-то болезненно обрывалось.       Мизучи могли убить.       Плевать, что она не была его плотью и кровью по-настоящему. Плевать на законы природы и фальшивую справедливость Такамагахары. Она была его творением и его продолжением, и она была его дочерью — даже если это было не так.       Она была ему нужна. Без нее этот мир терял последний смысл.       — Время истекает, — голос Идзанами звучал из темноты, переливаясь шепотом сотен утопленников, шуршанием осыпающейся земли и треском костей. — До рассвета осталось всего три часа. Открой проход в мир живых. Пусти мою волю наверх, пока звезды еще не погасли.       Маг продолжал смотреть на башни из гальки.       — И с какой стати мне спешить на твой зов, великая владычица мертвых? — холодно и безжизненно отозвался он, криво усмехнувшись разбитыми губами. — Что мне за это будет?       Темнота в глубине пещеры сгустилась, превращаясь в смутный силуэт женщины с лицом, покрытым трупными пятнами.       — Я уже собрала твою сгнившую плоть по кускам и пришила душу обратно, — прошипела богиня. — Я вытащила тебя из небытия и не дала переродиться в рыбу. Разве этого мало?       — Плевать, — бросил Маг. — Мог бы стать рыбой. Мог бы сгнить окончательно. Мне плевать на твое спасение.       Темнота укоризненно сгустилась.       Он шагнул к воде, сжав кулаки.       — Хочешь, чтобы я открыл тебе дорогу? Верни мне Мизучи. Найди ее среди живых или мертвых, собери точно так же, как собрала меня, и верни сюда. Без нее твой проход останется закрытым навечно, даже если солнце никогда больше не взойдет.

─── ••- -•• ─── 神 ─── ••- -•• ───

      Зимний лес расступился, выпуская Юкине и Мизучи на пустынную загородную дорогу.       Редкие фонари вдоль трассы отбрасывали длинные дрожащие тени на сугробы. Ни единой машины, ни единой живой души на километры вокруг — лишь застывший мегаполис под холодным куполом январского неба.       Неба, полного тварей. Вспышки пронзали горизонт, кто-то смеялся, кто-то грохотал громовыми раскатами.       Юкине огляделся по сторонам и усадил Мизучи на широкий бетонный блок у обочины. Ее все еще била мелкая дрожь; сняв свою куртку, Юкине укутал ее, плотнее запахнув воротник, и сел рядом.       — Эй, Мизу. Хватит уже трястись, слышишь? — буркнул он, легонько толкнув ее плечом. — Нашла о ком сохнуть, честное слово. Этот твой Отец только и умел, что использовать всех вокруг как расходный материал. Посмотрел бы я на него без его фокусов с Идзанами. Так что прекращай сырость разводить, поняла? Давай приходи в себя.       Мизучи смотрела перед собой, пытаясь осознать все, что случилось за эту ночь. Ей казалось, столько не происходило за всю ее жизнь, а ведь она стала шинки в эпоху Эдо.       Удар Аматерасу. Проклятие на Отце. Ее родители ее любили. Отец не выглядел живым. Каннон и ее белые одежды. Ято. Казума. Отец. Все они исчезли, и она осталась с Юкине.       Юкине не бросил ее, хотя Мизучи была почти уверена, что плюнет, развернется и уйдет — но не бросил. Он сгреб ее в охапку, крепко-крепко зажал в тисках объятий, не позволяя вырваться, и срывающимся от слез и злости шепотом повторял в волосы, какая она дура и что он умрет, если она туда сунется.       Постепенно силы просто ее оставили, и она обмякла в его руках. И вот теперь они были здесь, и прошло будто минимум сто лет, а рассвет еще не наступил.       — Он спрашивал, где я, — бесцветно проговорила Мизучи. — Он не притворялся. Я знаю, какой он, когда притворяется. Он действительно злился, и ему было плохо, и… — «я ему нужна» она произнести не смогла.       — Да плевать мне, притворялся он или нет! — проворчал Юкине, пнув попавшийся под ноги камень. — Ты видишь, что творится в небе? Это же все из-за него!       Мизучи запахнула куртку еще плотнее. Куртка была теплой и пахла снегом. Ей не стало бы холодно без верхней одежды, но все равно было очень приятно, что Юкине не хотел, чтобы она замерзла.       — И какой он тебе отец, о чем ты вообще?! Хватит бредить! Ты же сама мне говорила, что ты мертворожденная!..       Вдруг Юкине побледнел, осекшись на полуслове. Внутри у него все сжалось от липкого страха — а вдруг… вдруг этот старый монстр действительно был ее единственной семьей? Вдруг он сейчас только что оскорбил ее настоящего отца перед ней же?       Юкине испуганно сглотнул и, повернувшись к ней, неуверенно переспросил:       — Эй… Погоди. Он ведь тебе никто? Правда же?..       Мизучи обхватила плечи руками.       — Никто, — глухо проговорила она. — Мы просто жили, как семья: он, я и Ябоку, и мы называли его отцом… для Ябоку так, в сущности, и было. А я… — она горько усмехнулась краем губ. — Я не знала ничего другого.       Рассказать то, что она узнала, хотелось так, что слова щекотали на языке: про отца-каннуси, про то, что мать сшила ей ленту, про то, что у нее были братья и сестры, и что ей дали имя Мизу — но нельзя было. В Юкине уже жила эта темная тяга к опасному знанию, и если она расскажет, он начнет снова думать о себе, и может вспомнить, и тогда… Мизучи не хотела даже представлять, что тогда будет.       Юкине пару секунд молча смотрел на багровые вспышки в небе, а потом неуклюже пихнул ее плечом и буркнул:       — Ну вот и отлично. Забудь про этого психопата. Считай, что старая жизнь закончилась, поняла? Теперь… у тебя есть я. Не пропадешь.       Мизучи улыбнулась в пустоту. Это его ворчание… почему-то это звучало так надежно, что она почти не сомневалась. Если бы не столетия, когда она была никому не нужна, она вообще бы не сомневалась, но внутри давно поселилась уверенность: все уйдут. В одной книге, которую она купила лет десять назад, заинтересовавшись сюжетом о последнем выжившем из секты самоубийц, главный герой рассказывал о рыбках, которых ему покупали родители, чтобы он научился заботиться о ком-то живом, но все, чему он научился на шестисотой или около того рыбке — что все, что ты любишь, умрет.       В другой книге того же автора (Мизучи им заинтересовалась и покупала его книги неоднократно) главный герой говорил почти то же самое, и она запомнила это наизусть: «Все, кого ты любил, или бросят тебя, или умрут. Все, что ты создал, будет забыто. Все, чем ты гордился, будет со временем выброшено на помойку».       В Юкине жила эта опасность ухода, тикающая бомба — память о его жизни. О его смерти. Холодильник. Его отец думал, что он мертв.       Мизучи передернуло.       В следующий миг она поняла, что дрожь эта не только от воспоминаний.       Холод шел изнутри, откуда-то из-под ребер, из того места, где должна была быть душа. Холод речных вод, текущий по жилам — здесь и далеко, на севере, там, где простирается граница, там, где она должна была оказаться века назад, но где ее не было.       — Юкине! — Мизучи вскинула голову. — Я… меня куда-то тянет!       Юкине вскинулся так резко, будто под ним разорвался снаряд, и вскочил на ноги, заслоняя ее собой.       — В смысле — тянет?! Куда еще тянет?! Это он?! Этот ублюдок?!       Мизучи закусила губу, глядя на его лицо. Черные воды она видела так же ясно — будто стояла на берегу. Река звала, река тянула, река настойчиво напоминала, что она должна быть там, что это ее бытие шинки — временный подарок, потому что она не должна была жить даже так.       Мир вокруг начал терять четкость: фонари расплывались и сугробы становились полупрозрачными.       — Это не он, — прошептала Мизучи. — Это Сандзу… река. Грань. Возможно… если Отец умер, в мире больше нет бога, кому я принадлежала бы, как орудие, и…       Юкине замер.       — В смысле… умер? Ты хочешь сказать, что этот псих… что он все-таки того?       До него медленно доходил смысл ее слов. Если Маг действительно погиб, и вместе с ним исчезла связь, что держала ее на поводке… У нее же больше не было имен. Вообще. Мизу стала свободной, и, если бы она была просто шинки, она бы могла пойти к любому богу, кто согласился бы ее принять, или вообще ни к кому — но она же… Юкине знал, что шинки всегда на вид того возраста, в каком умерли. Мизу умерла нерожденной. Такой, какой она была, ее сделало орудие Ёми в руках Мага, и не значило ли это, что если Мага больше нет… ее больше не держит эта магия?       Юкине яростно мотнул головой, отгоняя эту мысль, и схватил ее за запястье.       — Плевать на реку! И на Грань плевать! — выпалил он. — Ты никуда не уйдешь! Если у тебя больше нет бога, значит… значит, нам просто не нужен никакой бог! Найдем другой выход, выкрутимся сами, черт побери! Ты остаешься со мной!       Мизучи ощутила, что становится легкой — нити, связывающие ее с этим берегом, натягивались и звенели, готовые лопнуть.       — Я не могу! — испуганно вскрикнула она; громче, чем собиралась. — Юкине… держи меня крепче, держи, я исчезаю! Я не хочу…       Юкине вцепился в нее, рывком притягивая к себе так, что они вместе упали на бетон, и, закинув ее руки себе на плечи, навалился всем телом.       — Не отпущу! — прокричал он ей в губы, прижимаясь лбом ко лбу и сжимая ладони в своих до хруста суставов. — Слышишь?! Даже не думай исчезать, сукина ты дочь! Ты моя ответственность, черт побери! Я сказал — держу!       Это было… странно.       Она жила в уверенности, что все уходят. Что все ее рано или поздно бросят — и, конечно, она никогда не думала, что кто-то будет ее удерживать, а Юкине… Юкине вцепился в нее так, будто если бы она исчезла — исчез бы и он.       Мизучи не хотела исчезать. Не сейчас. Не так. Не так, пожалуйста… она не знала, кого просит, но просила всем своим существом: оставь меня, я хочу быть здесь, я хочу быть живой…       Но Небеса ее не слышали. Небеса никогда не слышали нор.       Вой ветра, гул далеких тварей и ругань Юкине исчезли. Следом за звуками пропали цвета — все вокруг выцвело до оттенка старой кости, а затем растворилось, оставив лишь контуры.       А потом ее дернуло в сторону. Пространство вокруг Мизучи сложилось гармошкой, сминая расстояние, ее потащило сквозь смятую ткань реальности…       — Куда?!       Юкине не отпускал, хотя она не понимала, как он все еще ее держит.       Мизучи проваливалась сквозь слои.       Первый слой, холодный и липкий, как вода Сандзу, облепил ее, потянув за собой шлейф воспоминаний: мертворожденная, лента, сшитая матерью, имя… Второй слой — горячий и сухой.       Части.       Имя, возраст, форма, возраст, имя — все это стало перемешиваться и терять порядок, как колода карт, брошенная в воздух. Мизучи; Мизу; посох; Чики; умерла в Эдо; Мизу; Эдо; посох; Мизу; умерла… умерла-умерла-умерла.       — Нет уж, хрена с два!       Словно ощутив, как она рассыпается, Юкине взвыл от бессильной злости и сгреб ее в охапку так крепко, что у нее затрещали ребра — и Мизучи собралась.       И влетела с ним в третий слой. В тьму.       Их пронесло сквозь этот мрак, как сквозь стену черной воды, и на миг ей показалось, что она растворяется, становится частью этой темноты, теряет форму, теряет волю, теряет…       — Куда собралась, дура?! — ударил по ушам голос Юкине. — А ну вернись!       Ей казалось, что только благодаря ему ее до сих пор не размазало по границе миров; его воля, его злость, его упрямство — все это было как второй конец каната, и он держал. Он тянул. Он не отпускал.       Мизучи вылетела из третьего слоя, как пробка из бутылки, но жесткого удара о землю не последовало: Юкине, сгруппировавшись в полете до последнего, принял всю инерцию падения на себя, и, перекатившись по полу, прижал ее к груди, защищая голову.       Они лежали в звенящей тишине.       Воздух пах речным илом, старой прелой листвой и сыростью. Рядом мерно плескалась вода Сандзу, омывающей границы миров.       Юкине приподнялся на локтях и огляделся.       В призрачном свете, источаемом самой рекой, во тьме проступали очертания — на берегу, насколько хватало глаз, громоздились пирамидки из гальки и мелких камней, словно молчаливые свидетели чужих несчастий.       Он вытер со лба пот, злобно глядя на эту жуткую картину, резко перевел взгляд на Мизучи, проверяя, цела ли она, и сердито прошипел:       — Ты в своем уме вообще?! Еще раз попытаешься самовыпилиться в эту реку — я тебя сам прибью, поняла?!       Мизучи хотела огрызнуться, что она ни при чем, но не ответила, прислушиваясь.       У кромки воды раздались шаркающие шаги. Земля под ногами дрогнула, и из сгустившейся мрачной пелены, опираясь на холодный камень, вышел Маг.       Он уже не походил на Фудзисаки Коото.       Разорванное кимоно висело лохмотьями. Кожа стала мертвенно-синеватой, волосы — темными, лицо изменилось — раньше он был старшеклассником, теперь же перед Мизучи был взрослый мужчина. Такой же, каким был, когда он впервые ее призвал.       Юкине замер и открыл рот, но не успел издать ни звука.       — Заткнись, мальчишка, — хрипло приказал Маг.       Не глядя на Юкине, он резко опустился на колени и бережно подхватил Мизучи за плечи, поднимая и прижимая к груди.       — Тише… — прошептал он, зарываясь пальцами в ее волосы и прижимая голову к своему плечу. — Тише, моя девочка. Отец здесь. Никто тебя больше не тронет.       Мизучи растерянно застыла. Он никогда не говорил с ней так, никогда не говорил таким голосом, никогда не обнимал, и вдруг… как будто он правда был ей настоящим отцом. Как будто она была нужна ему.       Она была нужна ему…       Она была нужна Отцу. Нужна Юкине. Нужна своим родителям, которые ее оплакивали. Нужна… Несмотря на то, что она была норой, что она родилась мертвой, что она не делала ничего важного и просто существовала… как будто ее можно было любить только поэтому.       По щекам Мизучи сами собой потекли слезы.       Тихий скрежещущий шепот прокатился по влажным сводам пещеры, заставляя рябь на воде покрываться ледяной коркой.       Из сгустившейся черноты у основания скалы выступила фигура. Облик богини мертвых казался обманчиво хрупким — Идзанами напоминала застывшую в сумерках фарфоровую куклу с мертвенно-бледной кожей и отрешенным взглядом лишенных зрачков черных глаз.       — Ты получил свое, Маг, — голос Идзанами звучал тихо, но каждое слово отдавалось в голове набатом, словно удары гвоздя в крышку гроба. — Девочка здесь. Теперь плати по счетам.       От ее белого одеяния повеяло холодом Ёми. Идзанами резко взмахнула рукой, и черная вода у ее ног взметнулась вверх брызгами.       — Сейчас самый разгар часа Тигра! Мои врата должны быть распахнуты ровно за десять минут до наступления часа Дракона! — ее голос сорвался на свистящий крик. — У тебя осталось ровно полтора часа на работу! Немедленно поднимайся и делай то, за что я тебя вернула!       Маг отпустил Мизучи, поднимаясь на ноги.       — Жди здесь, — бросил он ей и зашагал к расколотому алтарю, вытаскивая из-под лохмотьев кимоно тонкую кисть и занося над предплечьем нож, чтобы начертить врата.       — Эй… — прошептал Юкине, нервно дернув Мизучи за рукав. — Какого черта вообще здесь происходит?! Он что, не сдох?! И почему эта жуткая баба им командует?! Что они собираются открывать?!       Мизучи моргнула, прогоняя с глаз слезы. Посмотрела на алтарь. На Отца. На темноту, где только что исчезла богиня — судя по всему, именно богиня…       Если они у Сандзу… если он открывает врата… врата эти могут быть только в подземный мир. Значит…       — О боги, — прошелестела Мизучи, бледнея сильнее прежнего. — Идзанами. Это Идзанами.       — В смысле — Идзанами?! — Юкине вытаращил глаза. — Погоди, я же видел ее тогда! И Ято еще сказал, что она вылитая Хиёри! А эта… ты на нее посмотри! Она же ни капли не Хиёри! И вообще не труп!       — Наверное, — серьезно сказала Мизучи, — это хуже всего.