XXVI. Каждому сну приходит конец

…одинокая маленькая фигурка овцы всё лежала на холодном гравии подобрав под себя коленки, в дальней части этой проклятой ямы, обхватив себя верхними копытцами. Если это место и не являлось адом, то, по всем ощущениям, до того было всего ничего. Но ей не хотелось есть. Ей не хотелось пить. Ей не хотелось спать. У неё не было никаких нужд. Ей не нужно было даже моргать. Доун даже дышала скорее из привычки, чем из необходимости. Яма… почему именно эта яма… всякий раз Доун Барашкис возвращалась сюда, к месту её падения. Неужели это была её судьба? Гнить здесь, в этой крашенной темнице… среди одних и тех же набитых ватой чучел и пластиковой травы. И время… оно тянулось бесконечно. Как и потоки слёз из запавших глазок за очками. Сколько же минуло… там. В мире живых. Дни? Недели? Месяцы? …годы…? Даже её мерзкий двойник, мучившее её порождение кошмара, куда-то делся. …а может, и не делся. Может, он прямо в эту секунду нависает у неё за спиной, с ухмылкой на сгнившей морде, неизменной, всё это время… Но даже в этом чистилище у Доун была отрада, лишь одна, но была... Слушать, как изредка доносятся до неё голоса, раскатистые, из марева, окружавшего её темницу. Наверное, где-то там всё ещё существует мир. Где живут и смеются. Там, где любят и строят воздушные замки. Там, где живут. Когда же раздавался голос Вернона, самый частый из звучавших, самый отчётливый, Доун Барашкис приподнимала морду вверх, словно в молитве, а слёзы, которым не было конца, переставали течь. На морде овцы появлялась улыбка зверя, находящегося на смертном одре, но нашедшего утешение. Любой бы счёл её жуткой, видя ту на похудевшей, с мешками под глазами и измождённой морде Той Самой. Словно вам ухмыляется череп, только туго обтянутый лоснящейся кожей и руном. Но эта улыбка была искренней. И стоило голосу Вернона стихнуть, она исчезала с морды овцы и Доун вновь опускала безумный взгляд в пол. - …я солгу ради тебя. Я убью ради тебя. Я с радостью умру за тебя и отправлюсь в ад… — всё шептала и шептала овца эту жуткую мантру, пока голос Вернона не звучал вновь для неё из мира живых. Он рассказывал ей шутки. Истории из его жизни, или из жизни его друзей и знакомых. И тех и других и третьих у волка был, как казалось, неисчерпаемый источник. Но, видно это потому, что Вернон в самом деле жил. А не существовал, как Доун. Он веселился, учился, любил, жил в своё удовольствие полной жизнью. Волк ведь не тратил ту попусту на чулан с бумагами и бессмысленно бесконечную зубрёжку как сама Доун, в её погоне за постоянно ускользавшей властью. А Доун… она уже пробовала умолять, молить о спасении небо и зверей, пытаться докричаться до Вернона. Но всё было тщетно… - …я знаю, Доун, ты выкарабка… ты сильн… сможешь… — говорил он ей, прежде чем эхо уносилось куда-то в марево. - …Щеночек… живи… только живи… — продолжала хрипло бормотать овца. Голоса сменялись и сменялись, иногда звучал их целый сонм, отдававшийся эхом от стенок её тюрьмы. - …скажи ей… мне очень жаль… — звучал другой голос. Доун не слышала его так долго, что едва сумела вспомнить, кому тот мог принадлежать, — верю… ты дашь моей… ту жизнь… должна была прожить я. Овца медленно помотала головой. Это не может быть мама, после стольких истекших лет… а между тем шелестел уже другой голос. — …это вы схитрили чутка, так схитрили, мисс Б… Овца стиснула зубы. Это несомненно был Ник Уайлд. Хахаль этой ушастой. - …даже не знаю… слы… или нет… я была неправа…! …и сейчас неправа…! Это уже была Джуди. И эта крольчиха плакала. - …сли бы я не была такой дурой набитой… то ты бы наверняка здесь не ле-лежала… – надрывно отдавалось эхом от стен тюрьмы Доун. Доун Барашкис привыкла ко лжи ещё с детства. Ей-ли, наследнице Барашкисов, не привыкать к той. Но сейчас, в этой мучительно затянувшейся дрёме, ей открывалась правда. Это было для неё, по меньшей мере, непривычно. Теперь крольчишка, которая была для неё когда-то почти подругой, а затем мстительницей и потом палачом… заделалась в плакальщицы. И плачет по ней. По Той Самой. Откровения всё продолжались. И вот овцу уже поглощала угрюмая горечь от того, как Хоппс опять удобно устраивается на лаврах. Опять ушастой досталась и слава вместе с признанием, а теперь, ещё и возлюбленный. Этот лисяра. А Доун так и останется гнить здесь… Как же несчастную овцу жгло чёрной завистью, когда она слушала под её скрежет зубовный как лис признаётся Джуди в любви. И как счастлива была крольчишка. Но потом Доун просто смирилась и снова простила Джуди. Кто-то же должен быть счастлив, правда ведь? Пусть это и не будет она… Овца кое-как смогла присесть, обняв худые коленки и всё покачиваясь вперёд и назад, позволяя её мыслям продолжать самим вращать шестерни того, что осталось от её рассудка, всё думая о Нике и Джуди. Лаверна. Древнелататинская богиня-покровительница воров. Да, у них и такие были. Особенно мило, если учесть кто у крольчишки теперь каблук. Один очень рыжий каблук. Доун фыркнула. Иногда ей думалось, что Джуди больше подошло бы “Клоакина”, если верить старым сплетням, что крольчишка случайно упала в толкан во время её учёбы в Полицейской Академии Зверополиса. Но её рэднэкские мама с папой, на крольчишкино счастье, не додумались. Второе-же имя Уайлда, если говорить с позиций классического образования, почему-то напоминало о несварении желудка. Овечка стиснула зубы. Хоппс и Уайлд собрались угощать Вернона обедом, как-же. Наверняка, они просто напичкают её волка каким-то хрючевом ещё хуже того, которое она на пару с Верноном подавали в Жук-Бургере. Да ещё ему последние мозги загонят наглядной агитацией в рекруты ПДЗ. А потом… Доун вздохнула. Потом, скорее всего, примутся загонять друг дружку. Наиболее вероятно, что совокупность совокуплений будет проходить под морковный самогон в сопровождении лисьего блатного шансона на фоне. Овца вздохнула ещё горше. У неё самой не было самца уже очень долгое время. Шестерни в её голове с силой лязгали и скрежетали, одни повинуясь холоду, другие отчаянию, третьи же просто останавливались и больше не двигались. Память Доун всё слабела. Вроде бы она и Вернон пошли на работу… она телефон забыла… и ей было очень больно. Вернон страшно кричал, когда ей было больно. Но в чём овца точно не сомневалась, он не был тем зверем, что ей эту боль причинял. Напротив. В нос ввинтилась гнилость, на плечо ей опустились кривые, длинные фаланги треснутого копыта. - А, вот и ты. Замечательно. – равнодушно пожала плечами овца, которая пережила не один круг ада. Чего она теперь не видела. Чего ей теперь бояться мук преисподней. Щеночек будет жить, никто не причинит ему зла. Ведь Та Самая отправила их всех в пекло, всех кто хотел причинить её Щеночку вред. Монстр, по-видимому, не ожидал столь безразличного приёма. Раньше того боялись, умоляли о пощаде, пытались тщетно убежать или спрятаться. Такого отношения как сейчас прежде не было. Копыто убралось с плеча Доун. Гнилостная вонь сместилась в пластиковые заросли. Костяная башка со сгнившей на той руном, выглянувшей из кустов, показалась теперь Доун почти смехотворной. - Ну, подойди. Подойди! Чего-ж ты там, мнешься как неродная. – бледное подобие кривой усмешки появилось на морде Той Самой, больше напоминавшей посмертную маску. – Давай же. Я не кусаюсь... Доун побарабанила фалангами копытца, вспоминая звук разрываемого мяса и теплую мерзость, льющуюся ей в глотку. Воспоминание померкло. - …так уж часто. Змееподобное костяное тело чудовищного двойника со скрипом и скрежетом многочисленных суставов свернулось кольцом вокруг сидевшей на гравии Доун. Не плотно. «Теперь ты готова со мной говорить…?» – врезалась в мысли овцы чужая, холодная. - А у меня есть выбор? И вообще, такие вещи надо обговаривать заранее. И в письменной форме. Хотя… учитывая, какое у меня теперь окно в расписании… и зама у меня теперь нету... Да и деловые встречи назначать не надо… Чудище ощутимо напряглось. Оно теперь определённо не выглядело для Доун какой-то неведомой хтонью, что не могло не выводить из равновесия. Они помолчали какое-то время. «Ты никогда не думала, как ты здесь оказалась?» – от речей двойника, прямо в её собственной голове, Доун становилось муторно. - Какая теперь разница. – буркнула овца. – Но если тебе так уж хочется… Раскачивающаяся гнилая голова медленно ей кивнула, с виду очень устало. Снова тишь. В былое время Доун бы мягко поторопила бы собеседницу. Но обстоятельства были иные. И времени у неё было теперь хоть отбавляй. У Доун Барашкис теперь было в её распоряжении всё время на свете. «Ты не спишь. Не в этот раз.» – монстр издал какое-то недовольное похрустывание, – «Вспомни, почему ты здесь.» Вновь молчание обеих Доун. - …опять ночные горлодёры. – наконец произнесла Та Самая, скрещивая копытца на груди. – Ты это хочешь от меня услышать? Монстр, уже улёгшийся кольцами вокруг овцы, кивнул. - Разбежалась, тварина. Делай что хочешь, но я в этом не участвую. – холодно бросила Доун. – Не на ту напала… Костяная голова приподнялась с верхнего кольца змееподобного тела и приблизилась к морде овцы. Было что-то упрекающее в её безглазом взоре. «Доун…» – снова отдалось болезненно у неё в мыслях, словно слова писали прямо на её мягкой мозговой ткани, с помощью детских ножниц. – «Вдумайся…» Овца лишь опять фыркнула. - Ты пытала меня долгие годы. И говоришь мне теперь присесть и подумать. Ты! – обвиняющее копытце уткнулось прямо в кривые ряды зубов прямо перед ней. – Ты изводила и мучила меня, издевалась и предлагала мне стать тобой! Монстром. Закончить то, что ты начала! Как ты пела мне в уши про то, как была права моя проклятая семейка, мечтавшая сжить со свету каждого хищника в Зверополисе! Чудовищная голова продолжала висеть прямо перед овцой, пока Доун всё цедила и шипела сквозь стиснутые зубки. Распалившаяся, даже вышедшая из могильного оцепенения овца немного запыхалась. - …я ведь… я… я же не чудовище… правда же…? – как-то едва слышно проскрипела Доун, словно игрушка, в которой сломалась пищалка, глядя в пустые глазницы демона, где когда-то горел адский огонь. – …не хочу… не буду… Обвиняющее копытце опустилось при воспоминаниях, старых и новых. С каким упоением Доун ломала жизни, что тогда, что сейчас. Как на обожжённой роже Астера мелькнул животный ужас, стоило ей навести на него его собственный пистолет. Как она выкрикивала проклятья и сеяла индиговую смерть. Если бы только костяная башка могла скалиться ещё шире. «Я – это ты. Ты – это я. И я ждала так долго, чтобы ты выпустила меня… хоть ненадолго.» Если бы только Доун могла бы побелеть ещё больше. «Ты отринула твой передо мной страх.» – довольно шелестели мысли двойника в её собственных. – «Приняла меня вновь. Спустя столько лет…» - Ты… это я. – Доун Барашкис сглотнула тягучий ком и опять опустилась на холодный гравий, сжимаясь в комочек. – А я... это ты. «Ты же ведь не настолько наивна полагать, что я просто дурной сон или порождение твоей вины? Мы ведь неразлучны с рождения…» – тихо шелестел голос в её голове, – «…и всё это время ты пыталась меня выжить. С детства, с нежной поры, когда ты была невинным ягнёнком…» Мысли чудища приобрели особенно шипящий характер. «Ты очень старалась.» - …недостаточно… – пробормотала Доун. – …не понимаю… «Зови меня твоей безграничной злобой. Твоим бессильным гневом. Твоим малодушием. Всю жизнь ты отталкивала от себя и одновременно подпитывала меня твоей ненавистью исподтишка, отказываясь вступиться за саму себя перед другими и копя обиду за обидой на мир вокруг тебя.» - …ненавижу… – проскрежетала овца. «Тогда возненавидь ещё и собственную внутреннюю силу, и твои инстинкты, ибо я есть и они тоже. Ненавидь себя ещё больше… но знай, во всех зверях, травояды ли они или хищники, есть я.» Овца смерила презрительным взглядом костяную башку, презирая себя ещё больше. «Не думай, Доун, что этот шарлатан-психолог хоть как-то тебе помог. С его подачи ты лишь вновь заступила на ту же кривую дорожку, не решаясь даже хоть заикнуться на кого-нибудь больше, чем когда-либо… Так просто от меня тебе не уйти… также, как и мне от тебя.» Что-то булькающе застучало под выступавшими из-под ошмётков свалявшегося руна рёбрами. Наверное, монстр так выражал радость. Затем бульканье стихло, словно захлёбывается старый мотор, незадолго до того, как заглохнуть окончательно. «Если бы не эта шавка… кто знает, чтоб с тобой было…» - ЗАТКНИСЬ! – проорала овца, вскакивая на её неверные копытца, – ОН НЕ ШАВКА! ОН МОЙ! МОЙ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ТВАРИНА!? МОЙ! Обвиняющее копыто вновь уткнулось в сторону улёгшейся костяной головы. - Это ведь ты говорила, что всё было по моей вине! – злобно продолжала шипеть овца, поднимаясь на её неверные ей нижние копытца. – Нет уж, постой, паровоз! Ты говорила, что никто не держал меня за копыто, когда я плела свои мелкие интрижки против хищников! Д-да ещё утверждала, что я была права! Ты хотела, чтобы я приняла на себя это проклятое наследие Барашкисов! В яме было слышно теперь одно лишь яростное сопение Доун, всё тыкавшей фалангой копытца в её искажённую копию. Монстр же издал звук более всего походящий на утомлённый вздох. «Я и сейчас хочу, чтобы ты не смела отрекаться от него. Ты ведь и сейчас хочешь переложить ответственность за кровь на твоих копытах на кого-то ещё. Хоть на эту бездарность, на Дага. Как тогда, когда ты хотела отомстить за все несправедливости по отношению к тебе, как мнимые, так и те, что есть на деле.» Доун опять стало мерзко, но в этот раз от себя самой. Чудище ведь никогда ей не лгало… «Мы ведь всегда с тобой на подтанцовках, так ведь, Доун? Топим за чьи-то чужие идеалы, но никогда не за свои собственные. Только бы кто-то вроде нашего папика погладил нас по помпону…» Овцу поразила немощь в копытах, от слов монстра. Чем больше тот говорил, тем всё горше, но вместе с этим всё ясней становилось в том, что осталось от её рассудка. И это говорила ей тварь, что некогда яростно пытала её всякий раз, стоило Доун хоть ненадолго прикрыть глаза. - …но…н-но… – язык едва поворачивался у Доун во рту. Губы у неё дрожали… «Тебе придётся принять кто ты есть, Доун. И что ты сделала. Но я никогда не говорила, что тебе предначертано быть той, кем хотел бы стать сам Астер. Но то, что ты такая крохотная, не означает, что ты не можешь быть такой же сильной как Хоппс.» Захолодевшая Доун опять опустилась на гравий, обхватывая себя копытцами. Сейчас воспоминания о боли от пережитых побоев и увечий стали особенно отчётливы. «Но ты наконец-то решила в кой-то веки пойти наперекор чужой воле. Приняла меня. Стала самой собой. Ненадолго. И теперь ни Астер, ни Даг, ни Муфлон уже не стоят у тебя на дороге, я удовлетворена.» – чудище мечтательно вздохнула, смакуя момент евойного краткого торжества, – «Можешь считать, что поступила правильно. В кой-то веки ты выступала на твоей собственной стороне, а не чьей-то ещё. За твоего любимого… против тех, кто заслуживал.» Измученная овца посмотрела на её копыта и попыталась не думать, сколько на них крови и порванных нитей судеб других зверей. Не получилось. В уголках глазок набухли слёзы. - …в этот раз, говоришь… «Разве ты сама недовольна результатом? Джуди Хоппс жива. Её лис жив. Город всё ещё стоит там, где тому полагается…» - …а Ве… а Вернон? «…и Вернон тоже.» Сейчас чуждые слова, возникавшие в мыслях Доун, стали почти ласковыми. Вздох облегчения вырвался у овцы из груди. Вернон Хантер всё ещё где-то существовал. Но оставалось ещё кое-что… - …скажи мне… ска-скажи… я… ведь не с-сплю… так ведь… это значит я… я… мы… то есть… Овца задрожала, слова отказывались слетать с её языка. Монстр же опять тяжело вздохнул. «Нет, Доун. Ты не мертва. Я не мертва. Мы не мертвы.» – пустые глазницы монстра уставились на кромки ямы, высоко-высоко вверху. – «Но мы и не живы. Мы сейчас… посередине. Между жизнью и небытием.» Доун опять села и посмотрела на гнилую костяную морду перед ней. Шерсть на ней совсем сгнила. Многие зубы успели где-то выпасть или сломаться. А огонь в пустых глазницах почти потух. Кости, выступавший позвоночник и рёбра во многих местах были потрескавшимися. - …я умираю, да? – тупо прохрипела Доун Барашкис. Костяная морда едва ей кивнула. «Мы умираем.» - …а… а как-же… как-же Ве… Вернон… – прохрипела опять Доун. – …я не… не хочу уходить… Я х-хочу… Овца опустила морду в копытца и попыталась вдохнуть ненужного ей воздуха, как можно больше. Так она и сидела, силясь не разрыдаться, пока откуда-то сверху снова не донеслись далёкий голос. Доун сразу замолкла и в мольбе уставилась в мутное марево далеко вверху. Она вскочила на нижние копытца, на унылой шерстяной мордахе опять появилась улыбка юродивой. - …эй… привет, Шёрсточка… а я тут опять решил заглянуть… как ты тут без меня…. Овца на заплетавшихся нижних копытцах побрела в ту сторону, где, по её разумению, эхо звучало чётче. На свернувшегося кольцами монстра она не наткнулась. Те просто растворились в воздухе. - …это… слушай… сегодня у меня как-бы была церемония выпуска… как-бы все нарядные, дипломы там раздают, речи читают, потом танцульки в ресторане… не, ну его нафиг, я лучше с тобой посижу… потом, из деканата заберу… - …мой… мой… – продолжала хрипеть овца, волоча нижние копыта к краю ямы, прямо к крашеной стене. Дальше ход ей был заказан. - …знаю, знаю, я дурак. Ты-б так и сказала, чего я не пошёл развеяться… какой там, развеяться, ты-ж тут… одна-одинёшенька… - …нет… не одна… не одна… – безумная овца уткнулась лбом о холодную стену и бессильно сползла по ней. - …я так скучаю по тебе… где-ж ты сейчас… Овца снова застыла, слушая как где-то вдалеке плачет её Щеночек. - Я здесь… я тут… – только и смогла пробормотать овца. - …это я виноват… я… я не… не у-успел… – Доун сама сейчас едва узнала этот голос, сорвавшийся, надтреснутый как у старика. - Это не так, Вернон. – тихо сказала Доун Барашкис. – Ты спас меня. От меня самой. - …и по-почему это все по-подряд… сравнивают меня с о-отцом… я ведь… не он… он-б… он-бы тебя с-спас… Овца всё вспомнила сызнова. Жук-Бургер. Бегство от полиции. Ненавистный Муфлон. Падение в водопад и плен. И… вкус крови. И агония. Шестерни снова завращались. Овца перестала раскачиваться. - Меня тоже всё время равняли с моим отцом. Я понимаю тебя, Щеночек. Как никто. - …почему…почему тебя нет ря… рядом… - Я рядом, Вернон. С тобой. Я никуда не уходила. Я всегда здесь. Жду лишь тебя. - …несправедливо… не… не… нечестно… - Да. Возможно. Кому-то достаётся всё, а другим ничего. – снова тихо проговорила Доун, думая о Джуди. Её извечной сопернице-крольчихе вновь досталась и вся слава, и признание, а ещё теперь и возлюбленный. Овца устало шмыгнула носом. Как она завидовала Джуди. Быть любимой, быть признанной, быть… живой. По-настоящему живой. «Только послушай эту хищную шавку…» – внезапно прямо в её мыслях зазвучал очередной знакомый голос, тот, который она раньше боялась, потом ненавидела, а сейчас ей стало всё равно. – «Какой он жалкий…» - Может быть… – с ненавистью прошипела овца хихикавшему где-то в отстойнике сознания двойнику, – …это даже к лучшему, что ты скоро издохнешь… тогда ты не сможешь причинить ему боль… я не позволю тебе… Откуда-то издалека раскатами громового эха разнеслось хлюпанье носом, под каждым сводом нависшего в вышине потолка. - …мне страшно… мне так страшно, Шёрсточка… что ты во…возьмёшь… и никогда н-не проснёшься… Монстра не было слышно. Не было видно. Доун было теперь плевать на того снова. Ведь где-то там был Вернон. Где-то он был… волк рассмеялся, но как-то скомкано, через силу. - …невесть как выгляжу со стороны… правда ведь…? …а ведь ещё пяткой себя в грудь стучал… ч-что не позволю к тебе х-хоть пальцем прикоснуться кому-то ещё… и-или, что если ты опять… пр-пропадёшь… то я се… себя так изводить как в прошлый раз н-не буду… Ещё один громовой всхлип, с несущимся во все стороны света эхом. - …только всё это враки… я не хочу… не хочу тебя те-терять… не м-м-могу… – волк уже скулил в мольбе. – …вернись ко… ко... мне. Ч-что те-тебе стоит… Обычно так могли бы выпрашивать что-то капризные детёныши у родителей. Но это эхо выдавало настоящую безутешность. - …жить бе-без тебя н-не могу… В то что осталось от рассудка овцы закралось понимание. Вернон сейчас не жил. Не веселился. Не любил. Называть сейчас его жизнь подле неё, да ещё и лежавшей в коме иначе как страданием не поворачивался язык. «Ах, Доуни... И сколько же боли ты причиняешь ему даже сейчас…» Мысли чудища, опять вторгшиеся в её собственные, не казались сейчас измывающимися. Скорее, они показалась поражёнными. Вслед за пониманием появилось одно похрустывавшее многочисленными суставами кривое копыто, что с извращённой лаской прошлось по шерстяному помпону Доун, а второе по её впавшим щекам, с которых продолжали стекать слёзы. Ведь где-то там надрывно плакал над ней Вернон. «Ты настоящая Барашкис. Причинять боль хищникам – наше всё…» Доун не слушала монстра. Не ощущала, как костяные фаланги кривых копыт гладят её по голове. Или хотя бы не хотела ни слушать эту гнилую тварь, и не ощущать на себе её копыт. А ещё… а ещё Доун Барашкис доселе не слышала Вернона в этой яме-чистилище так ясно. Словно до него можно было докричаться. Или даже дотянуться, будто он вот-вот свесит когтистую лапу через край диорамы или спрыгнет вниз сам, только бы её отсюда вызволить. Сердце овцы, маленькое и скаредное, само обливалось кровью из-за того, что Доун была неспособна сказать её волку тоже самое. Что жить она сама без него не сможет. Шерстяной помпон уткнулся в покрашенную под лесной пейзаж стену диорамы. - …прости, Щеночек… прости меня… прости… я не хотела уходить… Овца закрыла глаза, в надежде. В надежде, что скоро всё закончится и она закроет глаза навсегда, а не останется здесь навеки в этой яме. Что поскорее наступит благословенное небытие, и все страдания подойдут к завершению. «Звери ни за что тебя не простят.» - Вернон простил. – прошептала Доун. «Тебя никогда не примут.» - Он принял. И этого мне хватит. «Ты всегда будешь для них Той Самой.» - Я всегда буду Той Самой для него. «Ты сломала ему жизнь…» - Я её исправлю. Когда меня не станет… Только бы заснуть… - …я люблю тебя, Шёрсточка… – снова донеслось эхо из мира живых. Доун Барашкис открыла глаза. Такого безумия в них не видели даже Уайлд и Хоппс, когда был их черед сидеть в яме. Овца как подкошенная рухнула на колени и медленно подняла её взор к мареву в вышине. - …ще… Щеночек… – шокировано выхрипела овца, копытца прикрыли ей рот. Даже тварь заткнулась в этой потусторонней тиши. Гнилостная вонь исчезла. Сейчас безумная овца слышала только эхо, как где-то бессильно плакал её волк. - …всегда любил… тебя Шёрстка… плевать на всю шваль которую тебя так зовёт, ты моя Та Самая, я убил-бы за тебя… если-б мог… умер бы сам… если бы мог… Морда овцы исказилась в улыбке юродивой. Но такой радостной… как-будто в этом окружавшем её чистилище можно было чему-то радоваться… - …пожалуйста… не оставляй меня тут, одного… - …о… о, небо… – прохрипела Доун, кидая вытаращенный сумасшедший взгляд то на её копытца, то на туман вверху, то на стены. Вернон её любит. Признался, словно в преступлении… Для Доун это было внове. Наверняка так чувствуют себя праведники, возносящиеся в рай, и грешники, которые низвергаются в ад. Три слова, три блаженных слова которых овца боялась, что никогда их не услышит от её Щеночка, или же боялась ещё больше, что она их дождётся… - …не бросай меня, Шёрстка… пожалуйста… Дальше эхо приносило одни лишь всхлипы. Если бы она могла обнять Вернона, целовать его также как эта ушастая стерва миловалась с её рыжим уголовником… и не могла даже до него докричаться. Что это за новая пытка, когда изнутри на куски всё режет, а она не может даже разрыдаться как детёныш, которого душит обида… Доун Барашкис уткнулась в верхние копыта, сползая по стене вниз. Наверное, овца и в самом деле уже была в аду. - Ще… Щеночек… ты где? Ну ответь, ну пожалуйста… ну, я так н-не… не играю… Овца вскинула обезумелый взгляд на крохотную фигурку, вышедшую из зарослей. Это была маленькая овечка, почти ягнёнок. Овечкина походка была хромающей. Она остановилась недалеко от Доун, в сомнении раскачиваясь то вперёд, то назад, а стоило ли ей подходить ближе. Ещё бы, этой тётеньке с виду было очень плохо… Тёте заметно стало ещё хуже, стоило ей как следует рассмотреть маленькую овцу. Тот-же помпончик из шерсти. Этот-же маленький комбинезон, залепленные пластырем очки. Слишком большие для такой махонькой мордочки. Очень грустной махонькой мордочки. Маленькая овечка совсем недавно плакала. Доун вскочила на нижние копыта, бурля от ненависти. Это определённо был монстр, удумавший опять её мучить. Изуверству твари не было предела, раз та надумала изображать её саму… нет… их в детстве, когда она была невинной и чистой, без крови на её маленьких копытцах. Особенно овцу взбесило то, что правое копытце маленькой бедной Доуни было загипсовано, а на её мордочке под левым глазом пунцовел большой синяк. Почти на половину мордахи. - …как ты посмела… ненавижу… – прошипела Доун Барашкис, быстро подходя к беззащитной маленькой себе. Маленькая овечка испугалась этой гримасы на морде у неё взрослой. А уж как она вскинула копытце, собираясь ударить её наотмашь… у Доун стало мерзко во рту от горечи. Между ней и Астером было намного больше сходства чем ежели ей бы этого хотелось. Доун Барашкис остановилась прямо перед застывшей в ступоре маленькой овцой, её закинутое вверх копыто для пощёчины безвольно опустилось вниз. - …ч-ч… что ты тут делаешь… ма…маленькая? – выдавила безумная овца. – …тебе не-нельзя здесь на… находиться. - Про… простите меня, мэм, пожалуйста… я про… просто заблудилась. У взрослой овцы челюсть отвисла. Именно так она и мямлила в начальной школе. Любимая груша для битья. Доун стало стыдно и больно одновременно. А маленькая овечка всё мямлила. - Мэм… вы… в-вы не ви-видели моего друга, Щеночка… мы играли… и как-то потерялись… Овца пожевала нижнюю губу. Она ведь не общалась с детёнышами ещё с избирательной кампании Златогрыза. И всё равно, до и после были книги, целые колонны коробок с кипами бумаг на подпись и тычки, но не как не общение хоть с кем-то. Одним словом, ей надо было подбирать слова очень и очень осторожно. - …это ваш д-друг, мэм? Вон там, сверху… – внезапно Доун выбило из колеи ещё больше, – …о-он кажется мне та-таким хорошим… - …да, маленькая. – шмыгнула Доун. - Он прямо как мой Щеночек… такой же ла-ласковый… Маленькая овца даже попробовала улыбнуться этой очень грустной тёте, чтобы она так не грустила. - Он самый лучший. – прохрипела Доун маленькой себе. - …он по ва-вам очень скучает. – сказала ей маленькая невинная Доуни. Доун Барашкис утёрла слёзы тыльной стороной её копытца. В её взгляде мелькнула решимость. - Ты права, маленькая. Я очень ему н… нужна. Хоть кому-то я нужна. – копытце Доун погладило по помпону маленькую овечку, избегая, впрочем, смотреть ей в её невинные глаза. – Мне надо идти, к-кроха. Будь хорошей и не встревай ни во что, о’кей? Маленькая овечка посмотрела на взрослую неожиданно серьёзно для такой крохи, но потом лишь кивнула взрослой себе. - О’кей, мэм. Только на-найдите вашего др-друга, хорошо? Чтобы и я своего Щеночка смогла наконец отыскать… – мордаху маленькой Доун осветила улыбка, чистая и незамутнённая ни злобой, ни надменностью её взрослой. – А когда я тоже найду моего Щеночка, то мы больше никогда не расстанемся! Будем вместе всегда-всегда! Маленькая овечка подалась вперед, приобнимая взрослую себя здоровым копытцем. Доун вздрогнула, вспоминая себя, какой она чистой и невинной когда-то была. Все ведь начинают с невинности. Это мир приводит к вине… Обнять маленькую Доун у взрослой не вышло. Та словно растворилась в мгновение ока. Безумная овца посмотрела куда-то вверх и медленно потащилась к ближайшей к ней стене. - Конечно же, маленькая… я найду… нашего Щеночка. Он ведь так нас ждёт… Доун утёрла рукавом жакета опять навернувшиеся слёзы. Перед ней была опять стена ямы, гладкая, яркая, пестрящая красками. И такая же неумолимая. Сколько раз овца пыталась залезть на неё, искала чем можно было бы собрать что-то вроде лестницы, что угодно, но без всякого смысла. Однажды, во время очередных её ночных терзаний, Доун пыталась пробить одними копытами ниши в стенах, чтобы залезть с их помощью до края ямы. Она все копыта сломала под хихиканье чудища, повелевшего ей заняться этим безнадёжным делом. Но сейчас… сейчас в овце горела решимость, не только отчаяние. Ведь где-то там наверху был Вернон. А здесь… здесь было лишь забвение. Овца сжала в кулаки её немощные копытца, чувствуя, как по ним огнём разливается сила. Почти одичавшая сила. Это её рассудок. То, что осталось от её души. И там, где-то вне этой осточертевшей ей ямы был её волк, который так её ждал. Стена ожидаемо не поддалась, но и Доун не почувствовала никакой боли в лапе. Та была целёхонькой. Как новая. Ещё удар. И ещё. И ещё. Овца прямо взвыла от злобы, и на себя, и на мир, и на стену, словно… волчица. Она разбежалась, с воплями… И копыто Доун вошло в стену со всей силы так легко, словно та была пластилиновая. А Доун наносила всё новые удары по стене. Наконец, яростно сопящая овца осоловело отстранилась от стены и раскрыла от удивления рот, то глядя на её копыта, целые и невредимые, и заметные расщелины, в которые можно вставить среднее копыто как в лаз… - …сработало… ср-сработало… – с визгливой ноткой торжества прохрипела овца. По её истощённой бесчисленными ужасами и одиночеством морде скользнула улыбка. Не такая чистая как у маленькой её. Она никогда не будет такой чистой и невинной. Но истинно счастливая. Пусть и безумная. С этой гримасой она вновь обрушилась на стену. Иногда, поднимаясь выше и выше, Доун казалось, что она видела оскалившиеся шерстяные рожи в расписных узорах, которые крошила своими копытами: морды отца, Муфлона, Шерстигана, Дугласа… Нет, она не останется здесь с ними. Она лезла всё выше и выше. Туда, откуда доносился плач её Щеночка, прочь из этой преисподней. Ещё расщелина… и ещё… и ещё… …Доун уже сбилась со счёту, сколько она преодолела этих расщелин, сколько едва не сорвалась вниз. И оборачиваться она не смела. Кто знает, увидит ли она далеко внизу ухмыляющееся чудище-двойника, или же крохотную овечку, которая машет ей на прощание. Нет. Оборачиваться сейчас – смерти подобно, а сорваться вниз означает окончательную гибель… Каждый удар по стене сопровождался рыком. И каждый раз ей казалось, что плач её Щеночка становится ближе. Да, она становилась всё ближе… …наконец-то её копыто нащупало холодный мрамор пола. Доун, спустя несколько попыток, с усилием перевалилась через край. Лучшее «мэрское» платье опять обратилось в лохмотья, к которым не притронется и последний бездомный. Овца тяжко пыхтела, стоя на всех четырёх копытцах, пока не упала на пол. Хрипящая овца огляделась вокруг. Зал музея тонул в мареве… Да, она не успела толком его рассмотреть тогда, в день её падения с самой вершины. Нет, она, кажется, не в музее. Со всех сторон света простиралась бесконечная пустота. Овца силой воли заставила себя сесть и бросить быстрый взгляд на яму. Сейчас она казалась ей воистину чёрной и бездонной. Вроде как внизу можно было различить какое-то движение… или то шутило с ней шуточки её вконец расстроенное воображение. Доун отвернулась с зажмуренными глазами, и немедленно попыталась встать. Боль немедля прострелила ей суставы в локтях и коленках, но она заставила себя подняться на нижние копыта, пусть и дрожащие. Овца шмыгнула носом, прежде чем открыть глаза и посметь бросить прощальный взгляд на яму. А то мало ли, может быть ей показалось, что она смогла вылезти оттуда. Но нет. Она снаружи. Не внутри. Почти пьяная от счастья, безумная несчастная овца повернулась прочь от ямы и прислушалась, приставив копытце к уху. Эхо летало повсюду, но ей показалось, что наиболее отчётливо плач доносится спереди неё. - …я… я н-не чудовище… правда ведь...? – вопросительно мяукнула Доун у окружавшей её белизны тумана, словно ожидая от кого-то или чего-то разрешения войти в марево, и вновь шмыгнула носом. Ответа не было. Слышен был лишь тихий плач откуда-то вдалеке. Плач её Вернона. Овца сделала первый шаг в туман, на заплетавшихся нижних копытцах. - …я уже… уже и-иду, Щеночек… т-только дождись… И с этими словами, Доун Барашкис медленно заковыляла сквозь белое марево, навстречу свободе... ****** …Вернон Хантер уже не мог сдержать слёз. Хотя бы потому, что слишком долго находился в шкуре его отца, Дориана, зверя из настоящей нержавейки. Вот только сейчас, когда Вернон уже который день сжимал в своих лапах безжизненное копытце Шёрсточки, он снова стал маленьким Верни, Щеночком. Прямо как его звала Шёрстка. Маленькому Верну можно было хотя бы плакать, в отличие от Дориана Хантера, или, на совсем уж худой конец Вернона Хантера. Он всё продолжал хлюпать носом и безутешно всхлипывать… но стоило ему попытаться издать ещё одну такую захлёбывавшуюся трель, как она заглохла у него прямо в горле. Волк немедленно вскинул на спящую овцу свою несчастную косматую морду, со встопорщившимся в тревоге ушами. Ему, лишь наверняка, но всё же показалось, как маленькое копытце в его лапах дёрнулось. Сердце хищника подпрыгнуло у него аж до голосовых связок, когда он теперь увидел, как маленькое копытце пошевелилось ещё раз и само обхватило его лапу, не собираясь её отпускать. Тупо пикавший кардиомонитор запикал чаще, много чаще. Вернон застыл. Он всегда думал о том, что если Шёрстка вдруг каким-то чудом проснётся, то немедля побежит на пост медсестры, как ему было сказано им самим. Вместо этого, он взял и застыл как памятник. Только хвост начал вилять со скоростью гоночного болида. - …д…д…Доун… – сдавленно выдавил несчастный волк, – Доун! Волк опрокинул стул под ним, когда вскакивал с того, всё из-за затрепетавших век Доун. Овца медленно открыла подслеповатые глаза. Волк с открытой пастью всё таращился и не смел отвести взгляд от столь обожаемых им лимонно-зелёных глазок. Свободной лапой, наверное, из трудноистребимой привычки, овца принялась кое-как шарить повсюду в поисках её очков. - Ве… Вернон… где я… г-где м… м-мы…? – наконец запинаясь промямлила Доун сквозь дыхательную маску на её морде. - …мы… – язык у волка опять невовремя заплелся колтунами, – …мы в безопасности, Шёрстка… ты… ты всех спасла… Волк, со стекавшими слезами счастья, аж засмеялся. А потом отчего-то заплакал ещё горше, сграбастывая Доун в его объятия. - …Шёрсточка… вернулась… вернулась ко м-мне… – скулил волк, счастливо шмыгая носом, – …мы ведь тебя едва не по… потеряли… я чуть было тебя не потерял… Волк начал с шумом вдыхать воздух, хотел кричать, хотел бежать, хотел делать хоть что-то, но вдруг просто опять осел стоило фаланге маленького копытца оказаться у него на губах. - …тише, Вернон… не… н-не бойся… как-же я… п-по-твоему мо-могла бы тебя бросить… я-же дала т-тебе обещание… бы-быть рядом. Всегда бы-быть рядом… Мы о-оба… ведь так? Обещали… Рыдающий уже от счастья волк лишь прижал худую овцу к себе сильнее его большими лапами. - Мой… – всё тихо бормотала Доун Барашкис, стискивая копытцами жёсткий мех волчьей шкуры, – …мой… мой… мой… никому не отдам. - Твой. – счастливо всхлипнул Вернон Хантер, – Твой без остатка. Только твой…