XXVII. Любить как любят одичалые

Выйти из больничных дверей на волю показалось Доун Барашкис не более сложным делом, чем выход из тюрьмы. В том особом смысле, что загреметь что в казённый дом, что в больничку, почти ничего не стоит, а вот попробуй-ка оттуда выйти. Оклемавшись после недельной комы, многострадальная овца конечно же ожидала начала бесконечной канители со всевозможными тестами, анализами, осмотрами и остальным списком прочих сомнительных процедур. Таких как сканирования мозга, рентгеновские снимки, и прочая, прочая, прочая. Кругов, как кое-где ещё, тут, очевидно, тоже было девять… Отчасти, овца оказалась права. Но обижаться на Вернона, всегда верного, всегда бывшего рядом, что тот следует указаниям лечащего врача Доун как ревностный служка при служителе какой-нибудь замысловатой религии, было сложно. После откисания в МРТ-шной трубе, анализа крови и первичных тестов на моторику овца была объявлена годной если не к строевой службе, то к выписке в домашние условия под наблюдением. К тому-ж Доун растянулась при в ходе в туалет, то очень предательски подвели её нижние копытца и неприлично высокий порог. Вот так она с пола туалета и загремела в инвалидное кресло, потому, как назло, нарисовавшийся в тот-же миг рогатое светило от медицины приговорило её к «воздержанию от чрезмерных физических усилий». А после, для Вернона, уже не было божества кроме медицины, и рогатого эскулапа, пророка её. Увещевания, что овечка сама справится с путешествием из одного конца комнаты в другой она прекрасно справится, просто тупо не доходили. Нет, она, Доун, конечно же не стала инвалидом, с которым надо так нянчиться. Дело обстояло куда серьёзней. Доун Барашкис стала самой драгоценной овцой на свете, а самые драгоценные овцы на свете, вероятно, не ходят сами по грешной земле. Ну, подумаешь, не ходила сама всего-с неделю… и если уж быть совсем не кривить душой, ей нравилось то, что все с ней так носились.       А что ей не понравилось, так это собравшаяся толпа внизу, возле дверей больницы, наваливающаяся на полицейское оцепление как приливная волна на волнорез: сборная солянка из праздношатающихся любопытных, журналистов, корреспондентов, рецензентов, резидентов, диссидентов и прочая, прочая. Овца всё никак не могла сглотнуть комище при мысли о том, чтобы встретиться с этой шайкой-лейкой мордой к морде, а ведь она пережила не одно покушение на её жизнь, падение с Клиффсайдского водопада и газовую камеру. - Подумай об энтом деле, как о визите к зубному, – шепнул ей Вернон сзади, с сумкой с её вещами на спине и с лапами на лапоятях коляски, пока они ехали вниз на лифте. На коляску уломать Доун удалось лишь сказав, что у них всех будет больше шансов отделаться от представителей печати, если она будет в одолженной больничном инвалидном кресле, а не на её двоих копытцах. Овечка нервно улыбнулась её косматому защитнику и похлопала копытцем по когтистой лапе. И вот уже двери лифта раскрылись. - Мо-может, нам тут ра-разрешат пожить ещё н-недельку? – вякнула Доун Барашкис. - Хвосты да зубы, – только лишь пробормотал уже морщившийся от десятков вспышек Вернон, но всё же он схватился за лапоятки кресла. – Нет, Доун, придётся идти на прорыв через этих молодцов… эх, и где только наша не пропадала… - Т-тогда стоит им о-ответить на пару вопросиков, глядишь, они не будут нас рвать на части как… как… - Как Тузик грелку? Нет уж, это стадо нас так не отпустит, с кашей слопает, но не отпустит…! Держись, Шёрстка, пока не доберёмся до станции метро будет тот ещё цирк с конями… я только щас заметил минимум троих типов из «Зверополис-Инфо»! Эх, только-б до дома бы не увязывались, а не то мистер Выдрли нас точно попросит съехать, и неважно, спасли мы город или нет! Доун аж вся побелела. «Зверополис-Инфо». Замечательно. Здесь этот таблоид, которому очень и хочется, и колется, стать такой же солидной периодикой, как и «Зверополис-Газетт». Самое обидное, находились и такие звери, что почитали «Зверополис-Инфо» за таковое. - …ду… думаешь, тебе удастся их спугнуть? – с надеждой спросила Доун. - Эту-то шоблу журнаглистов? Да если бы. Была-б их воля, они бы вытащили тебя с той фабрики лучше всяких солдафонов вроде T.U.S.K.-а! Только-б сделать фото и задать пару вопросов ниже хвоста… Ком, который Доун сглотнула сейчас, упал куда-то глубже Клиффсайдского ущелья. Тем не менее, овца поправила очки на морде и повелительно махнула копытцем. Потому как эта больница была у неё уже в печёнках. - Не отступать, мой верный Ще… Щеночек! Или грудь в кустах или голова в крестах! - Вообще-то немного наоборот, но и первое вполне себе неплохо… – волк набрал воздуха в грудь и нервно улыбнулся хитроумной мордочке Доун, выглядывавшей из-под больничного пледа. – Ну, была не была! Коляска с дребезжанием покатилась вперёд, к вращающимся дверям на выход из вестибюля. Снаружи было сыро и холодно, и опять не к месту начало слепить от ещё более зачастивших вспышек. - Хочешь знать, Верн, как именно все эти знаменитости и политиканы терпят этот балаган вокруг них? – весело крикнул ему откуда-то Уайлд, из казавшихся теперь тонких как паутинка рядов синих мундиров. – Могу подсказать, обращайся! Ряды полицейских прогнулись под напором галдящих на все лады писак и крючкотворов, пока дрожащий волчара катил задребезжавшую коляску с не менее дрожавшей овцой. Что там говорил этот рыжий, про то, что в этом городе сплошь и рядом одни чемпионы по переобуванию в воздухе…? И всё же Доун было почти больно от радости, радости того, что её теперь ценят. Всего-то понадобилось сорвать вселенский заговор и едва не отдать концы… как же долго продержится эта слава, прежде чем злословие и зависть всё сотрут? Это Хоппс с Уайлдом могут вытворять какую угодно дичь, а им будут сплошные овации стоя… Сквозь ряды колышущихся как бамбук на ветре синих спин просунулась чья-то настырная лапа с микрофоном в компании с объективом камеры. Потом просунулись ещё лапы, ещё объективы и ещё микрофоны, все требующие, все как один алчущие хватающих за живое подробностей. Прямо через локти, ноги, плечи и головы копов, Вернону почему-то вспомнился старый фильм ужасов «День Немёртвых Мертвецов», где была схожая сцена. И вспомнив её волк сразу прибавил ходу. - ДОУН БАРАШКИС! МИСС! НЕ ПРОКОММЕНТИРУЮЕТЕ ЛИ ДЛЯ НАШИХ ЗРИТЕЛЕЙ ДЕЙСТВИЯ ВАШЕГО СОБСТВЕННОГО ОТЦА? КАК ВЫ ОТРЕАГИРОВАЛИ НА ЕГО ПЛАН ПО МАСШТАБНОЙ ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ АТАКЕ НА НАШ ГОРОД? – буквально заливалась соловьями репортерша-жирафиха от «ZNN». Она, благодаря длинной шее и лапам подстать, ткнула-таки микрофоном Доун в морду. “Я отправила его в преисподнюю.” – вдруг резко захотелось выкрикнуть овце. – “Могу сопроводить вас к нему на интервью!” Но вместо этого, она зарылась ещё глубже в плед. Вернон же вовремя сообразил клацнуть зубами, чтобы длинная лапа с микрофоном поскорее отдёрнулась. Её немедленно сменил другой микрофон с эмблемой «Зверополис-Газетт», чиркнувший по уже чуть вновь отросшему шерстяному помпону овцы. - ДОУН! СКАЖИТЕ, ДОУН! ЧТО ИМЕННО ЗАСТАВИЛО ВАС ПОЙТИ НА ТАКОЙ РИСК, ЧТОБЫ СОРВАТЬ ТЕРАКТ КАБАЛА БАРАШКИСОВ!? ЧУВСТВО СПРАВЕДЛИВОСТИ? МОЖЕТ, ВИНА!? - МИСС БАРАШКИС, ПРОКОММЕНТИРУЙТЕ ПРИРОДУ ВАШИХ ОТНОШЕНИЙ С МИСТЕРОМ ХАНТЕРОМ? ЧИТАТЕЛИ ЖАЖДУТ ЗНАТЬ! – заклинал самый прыткий из журнаглистов, репортёр из «Зверополис-Инфо», – НЕУЖЕЛИ ВЫ ОБА СОСТОИТЕ В ТАЙНОЙ КСЕНОФИЛЬСКОЙ СВЯЗИ? Здесь Вернон самую малость перетрусил, раз рванул кресло с овцой вперёд на приличной крейсерской скорости. К сожалению, шансы успешно сбежать стали стремиться к нулю, тут-же, выросшими тремя баранами из-под земли, и выставившими их микрофоны словно шпаги как в каком-нибудь кино про мушкетёров, а точнее, в любом кино про мушкетёров. - ДА ЧТОБ ВАС ВСЕХ! ДА БУДЬТЕ ЖЕ ЗВЕРЬМИ, В КОЙ-ТО ВЕКИ! – прорычал волк, маневрируя креслом с Доун через жрецов свободы слова, когда умело, когда не очень. – НЕ ВИДИТЕ ЧТО-ЛИ, ОНА НЕ В ТОМ СОСТОЯНИИ ЧТОБЫ ОТВЕЧАТЬ НА ВОПРОСЫ! Ох, зря это он. Ведь следующий залп галдежа и фотовспышек полетел в Вернона. И хищника и травоядку уже мутило от вспышек. - МИСТЕР ХАНТЕР! - МИСТЕР ХАНТЕР! ВЕРНОН! - ВЕРНОН, – хором пропели никак не желавшие отстать трио баранов. – РАССКАЖИТЕ, ЧТО ЗА ИСТОРИЯ СВЯЗЫВАЕТ ВАС С… - БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ! – проскрежетал волк, – ДОРОГУ! - МИСТЕР ХАНТЕР, ПРАВДА ЛИ… Вернон никогда ещё так не радовался внезапно завывшей совсем рядом полицейской сирене, когда здоровенный крузер резко остановился впереди, хлопнула дверца и вот уже слышен крайне недовольный голосок железного лейтенанта Хоппс. - ОСВОБОДИТЕ ДОРОГУ, ЭТО ОФИЦИАЛЬНОЕ ПОЛИЦЕЙСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ! – в воздухе спереди мелькнули кроличьи уши, – ВСЕ НАЗАД! НАЗАД, КОМУ ГОВОРЮ! А Доун испытала настоящее облегчение, заприметив как промелькнула рыжей молнией фигура Ника Уайлда, уже раскрывшего клапан на чехле его полицейской дубинки. - ТАК, ДАЛИ ПРОЕХАТЬ, ИЛИ ПРОПИШЕТЕСЬ В КПЗ НА ПАРУ-ТРОЙКУ СУТОК ЗА ПРЕПЯТСТВИЕ СЛУЖБАМ БЫСТРОГО РЕАГИРОВАНИЯ! – зашипел Ник на толпу журналюг так, что любой кошак бы просто обзавидовался. Рыжая морда растянулась в улыбке, от того, какое пространство мигом очистилось от разношёрстной толкучки, вооружённой до зубов камерами, микрофонами, диктофонами, фотоаппаратами и прочими всеми возможными и невозможными орудиями вторжения в личную жизнь. Лисяра приветственно помахал Доун и Вернону его демократизатором, словно дирижёрской палочкой. - Скорый поезд «Полный Атас–Старые Васюки» заканчивает посадку! Все по вагона-а-а-ам! Ругающийся под нос на чём свет стоит волк мигом рванул кресло-каталку с Доун в сторону полицейской машины, и с ходу сначала аккуратно помог залезть на заднее сидение Шёрсточке, потом закинул каталку, а потом (не совсем понятно как) и себя за шкирку. - Ох… вот ведь… – пробормотала Доун, когда её пристёгивали ремнём, – Я в-ведь всегда считала, что меня убьют звери, которым я не нравлюсь. - Не дождётесь, мисс Б! Морковка у нас головастая, знала, что вы долго одни не протянете, коль решите воспользоваться общественным транспортом. Не бросать же вас обоих на поживу, блин, волкам! Лисяра загадочно заухмылялся ещё шире, от пожеланий благоденствия от Вернона и сдавливаемого хихиканья, и сразу же порхнул на водительское сидение, врубил сирену и вдавил педаль в пол. Овца немного расстроилась, завидев за бортом быстро отдалявшуюся, но шутливо отдающую ей честь фигурки крольчишки, та осталась героически задержать беснующееся стадо папарацци и прочих бумагомарак. Доун очень хотела бы перекинуться с Джуди парой слов, извиниться за разбитый нос и прочее… но, как ей сказал из-за руля Ник, крольчиха и он сами едва смогли вырваться буквально на полчасика, чтоб подвезти её и Верна до дома, так как их обоих назначили на всё продолжавшее разбухать словно на просе деле, что началось с дешёвого гангстера Стоута, а закончилось тем, что говорящие головы окрестили «Последней Ночью Зверополиса». Ему, рыжему, едва ли даже обломится заехать за кофе, после того как он сбросит Верна с Доун там, где им надо. Всё потому, что всплывших в деле имен было много. Очень много. Дойдёт даже до членов Анималийского, блин, конгресса. ПДЗ и власти теперь встали на уши, с розыском и поимкой тех кадров, что уже подались в бега, и к обвинению тем, кто строил из себя оскорблённую невинность, замышляя при этом геноцид. Самым пугающим было то, что список имен никак не заканчивался. Понаехали федералы, спецслужбы, и Аслан знает кто ещё, пока всё разворачивается и ширится не сколько целая операция, сколько масштабная кампания по привлечению к ответственности пособников и спонсоров Астера Барашкиса. На подъезде к ЖК Низовым Поместьям их уже поджидала ещё одна шайка-лейка из охотников за душещипательными подробностями, но детектив Уайлд не стал отказывать себе в удовольствии врубить опять полицейскую сирену и обматерить журналюг из громкоговорителя. Разогнав таким образом писак, Ник дал Вернону и Доун как раз впритык времени, чтобы они успели прошмыгнуть внутрь. Лис напоследок одарил волка и овцу одной из своих эталонных загадочных улыбок, прежде чем рвануть вперед, навстречу великим делам под вой сирен. - Мы с Джуд с вами ещё свяжемся, так что с радаров не пропадаем! – донёсся до волка и овцы прощальный перл рыжего, усиленный громкоговорителем. Доун не отказала себе в удовольствии поразъезжать в кресле-каталке как столбовая дворянка в паланкине даже когда они оказались внутри здания, пока поднимались вверх на лифте и даже когда Вернон возился с ключами. Всё потому, что волк вознамерился любой ценой устроить всё по высшему разряду для его Шёрсточки, и Доун, невольно хмыкая не была намерена его разубеждать. Ныне же, царственно разлёгшись спустя недолгое время на диване в гостиной-кухне перед телевизором, пока волк возился с ужином возле холодильника, Доун решила проверить какую именно песенку о ней теперь поют герольды общественного мнения. Вот уже в её копытце лёг пульт от телевизора, и в следующую секунду она уже наблюдала привычные морды дикторов на ZNN, Лосьбриджа и Рыкли, овца застала их на середине вечернего выпуска, посреди сюжетной вставки, с драматичной музыкой и призывной скороговоркой. - …реди высокопоставленных имен, обнародованных в списке объединённой следственной группой ПДЗ и АБР, оказалась не кто иная как Глория Суинтон, окружной прокурор Зверополиса и предполагаемый кандидат на пост мэра против Адель Сноу на грядущих выборах в этом ноябре от Травгрессивной партии. Эксперты и общественность в один голос утверждают, что теперь на политических амбициях уже бывшего прокурора поставлена жирная точка в связи с её участием в так и не разыгравшейся трагедии, угрожавшей нашему городу неисчислимыми бедствиями. В данный момент экс-прокурор Суинтон находится под домашним арестом после выхода из заключения под залог, в ожидании начала её процесса в начале следующего месяца вместе с не менее сорока другими обвиняемыми в пособничестве террористического заговора Астера Барашкиса. – Снежный барс поправила лацкан её пиджака, в ожидании пока лось сбоку не примет эстафету.       - Свинтон! Ох, а я-то ещё помню, как она скалилась мне в морду в «Хребте»! – покачала головой Доун.        Она встречалась со Свинтон и раньше, даже в бытность её в мэрии на посту заместительницы Златогрыза. И всякий раз, что они пересекались в коридорах и обменивались ничего не значащими пожеланиями доброго утра, дня и ночи, эта свинья казалась не таким уж плохим зверем… по-крайней мере для зверя, который работает в мэрии. Овца не удержалась и едко хохотнула, ведь она бы сама могла показать фору любому, каково это казаться не таким уж плохим зверем, каким тот является на самом деле. Так ведь и было, пока она не затеяла эту канитель с ночными горлодёрами себе и другим во вред и погибель. Последовал ещё один смешок. Но потом овца опасливо посмотрела в сторону кухни, где всё ещё крутился Вернон, постоянно гремя выдвигаемыми ящиками и хлопая дверцами шкафчиков с какой-то неведомому пониманию простых смертных целью на первый взгляд. Доун насколько можно бесшумно подобралась к подлокотнику дивана, стараясь чтобы её было не слишком заметно со стороны, как она положила голову на сложенные копыта и всё смотрит, как волчара с лёгкостью дотягивается его длинными лапищами до самых высоких шкафчиков. И как Вернон всё насвистывал себе под нос что-то беззаботное, но иногда всё же прерываемое бурчанием, когда надо было что-то достать совсем сверху. Овца не сразу поймала себя на том, что её глазки постоянно смещались в сторону почти гипнотически раскачивавшегося хвоста, и на обтянутые джинсами ягодицы под ними. Сейчас в овце боролись мысли о том, подойти ли к волку чтобы его ущипнуть за выступавшее место, и боязнь поскользнуться на всё ещё нетвердых нижних копытцах. Доун всё-ж отказалась от этой идеи, но всё же закусила губу, такая она была притягательно-шаловливая. - …Дуглас Баранзес… – овца выпала из её фантазий и вновь припала к экрану, стоило ей заслышать это имя, – …один из немногочисленных выживших злоумышленников во время утечки ночных горлодёров на разливочном заводе «Вуллери», был возвращён под усиленной охраной в островную колонию-поселение «Глухомань». Лосьбридж сменил лист на планшете и продолжил: - Заключенный Баранзес предстанет перед судом в начале следующего месяца по новому обвинению по делу с заговором Астера Барашкиса, процесс будет отдельным от рассмотрения дел остальных обвиняемых участников и спонсоров. Опрошенные эксперты по праву склоняются к мнению, что заключённому грозит пожизненное заключение без права помилования. - Превосходно. – проскрежетала овца, черты её морды ожесточились, но она мигом поёжилась. Ох… а ведь таким тоном она сама когда-то отдавала приказы. - Ась? Ты что-то сказала, Шёрстка? – спросил волк, который уже успел подойти к дивану и плюхнуться на свободное место рядом с Доун, которую чуть подшвырнуло от неожиданности. В лапах у волка умещалось одновременно и одеяло для Доун, и большой пакет травоядных чипсов, и даже соусница с сальсой для тех. - Э… это ни-ничего… просто… Дагу Баранзесу грозит пожизненное. Вернон с нечитаемой мордой положил соусницу и пакет с чипсами на кофейный столик. Потом он встряхнул от души одеяло и накрыл им Доун и себя заодно, словно большим плащом, почти как в кино про мушкетёров, в смысле в любом кино про мушкетёров. Овца довольно заурчала, стоило большой волчьей лапе приобнять её под одеялом, а голове Вернона опуститься на её шерстяной помпон, пусть она сама вся вздрогнула, а маленькое сердечко забилось быстрее. - Хорошо, – пробормотал Вернон, тоже смотря в экран и издавая облегченный вздох. - Знать бы только… – прошипела Доун, – …что сталось с остальными говнюками. Доун вновь сжалась в комочек. Злобно шипеть было в духе Той Самой… - Это… ну… Уайлд мне как-то обмолвился, что эту скотину Шерстигана нашли всего… ну… обглоданным. Доун немедленно жадно уставилась на волка в ожидании подробностей. Волк замялся, но понимал, что от него ждали продолжения. - Уайлд сказал, что Шерстиган палил по одичавшим сотоварищам по заговору. Палил, пока в его пукалке не осталось ни одной пули. А ещё Уайлд сказал, что или же он увлёкся, или у него было совсем плохо со счётом. Так и нашли, со стволом у виска. А большей частью он был уже в желудках уже околевших от газа одичавших. Вскрытие показало. Доун изо всех сил попыталась не улыбнуться. - И, это… – продолжал волк, не умевший отказывать овечке, – …Астер… твой папа… тоже умер. Доун всё не отводила взгляд от смущённой волчьей морды. И ещё больше пыталась не улыбнуться, в этот раз ещё шире, чем от известия о том, что Шерстиган был сожран заживо и лёгкий путь на выход ему обломился. - …он… того, разбил голову. Об полицейский щит. Это миссис Барашкис мне сказала… Доун лишь кивнула. Но требовательного взгляда не отводила. Надо будет позвонить потом маме. Поговорить с ней. О том, каким прекрасным теперь станет мир без Астера Барашкиса. - И… там ещё был холуй с ними, помнишь его… он хвостом плелся за Муфлоном… так вот, Ник мне сказал, что тот прописался в жёлтом доме, после всего случившегося. Доун не выдержала этого притока хороших новостей, и улыбнулась. Чуть-чуть. Затем смущённый взгляд волка в поисках смены рельс скользнул по кофейному столику, и косматая морда погрустнела. - Ты уж извини, Шёрстка. Чем богаты… – волк опять вздохнул, аккуратно подбирая слова, – Я ведь так и не сходил в магаз с тех пор, как… ну… ты и я попали в переплёт. Доун же пожала плечами и устроилась поудобнее под одеялом в косматом объятии. Становилось теплее. Тоже смотря в сторону экрана, овца всё же протянула копытце к морде волка, гладя мех сбоку. Мир без перечисленных ранее зверей уже начал казаться ей намного, намного лучше. - О, ничего, я всё равно не очень хочу есть. – овца сейчас нуждалась во многом, но не в еде. В частности, над ней довлели смутные образы, привидевшиеся ей в коме. Слёзы, толи её, или же Вернона. А ещё её глодала почти непонятная зависть к Джуди. - …и к нашей последней новости на данный момент. Сегодня вечером Доун Барашкис была выписана из центральной больницы Гризли-Фоллз. Пока что мы не смогли взять интервью у гражданки Барашкис, чтобы узнать её вовлечённость в дело о “Последней Ночи Зверополиса”. Тем не менее наша съёмочная группа смогла запечатлеть для вас эти кадры, на которых вы можете видеть, как гражданку Барашкис сопровождает полицейский эскорт под предводительством детектива Уайлда и некий Вернон Хантер. – отметила Фабьенн Рыкли. - Быстро работают, шельмы! Только не называй меня «неким», ладно, Шёрстка? – волк рассмеялся, а овца опять вздрогнула, чувствуя через помпон вибрацию и жизнь, гудевшую в клыкастом. - А… ага… – вякнула овца. - …от имени всего персонала нашего канала я бы хотела поблагодарить вас, Доун Барашкис. – говорящая голова мягко, но немного нервно улыбнулась. - Вот как… – пробормотала Доун. - Ваша отвага, несмотря на тот как наш город к вам относился, спасла нас всех. В особенности я и моя семья бесконечно вам благодарны за то, что вы сделали. Рыкли нервно прокашлялась. Да, Доун никогда не перестанет быть Той Самой. - Не думаю, что кто-то бы смог с вами не согласиться, Фабьенн. – продолжил Лосьбридж, – От морды каждого зверя на нашем канале, мы желаем вам скорейшей поправки, мисс Барашкис. Спасибо вам! Лосьбридж очень старался не придушить себя любимого пока поправлял его галстук, и, тем не менее, он почти преуспел. Овца тем временем, прикрыла рот копытцем. - О-ох ты-ж… Она почувствовала, как волчье объятие стало чуть крепче. - Вот видишь, Шёрсточка? Ты-ж теперь героиня! - Н-ни какая я не героиня, Щеночек. По спине у овцы пробежала дрожь, всё как её продолжали обнимать, как внезапно сменился её статус опять с лап на голову… и как, блин, она и Вернон, как ни в чём не бывало, сидят перед телевизором, словно со смены в Жук-Бургере вернулись. Большая волчья лапа подцепила маленький подбородочек Доун и повернула её мордочку к морде косматого. - А вот и да, Доун. Ты ещё какая героиня. – глаза у волка сияли, он опять верил в то, что говорил, – Ты показала всем, что ты именно тот зверь, какой я тебя вижу. А теперь уж будь добра устроиться поудобней на лаврах под фанфары, ты-ж заслужила!       Овца опустила взгляд и отвернулась, чуя как её щёки начинают бессовестно краснеть. Доун Барашкис нервно рассмеялась и покачала головой.        - Ну уж, Щеночек, ты и сказал! Не я одна в этом деле у… участвовала. – копытца овцы, в этот раз даже почти не трясшиеся, дотянулись до пакета с чипсами и взяли пригоршню, – К-как же, скажем, обошлись с тобой?              Доун закинулась чипсами и усиленно принялась хрумкать, только бы не выдать бурлящие мысли.        - Ох… ну, это… – волчара сам взял чипсину и опустил ту в соус сальса, – Мне тут из мэрии недавно звонили, да, без балды. Предлагали интернатуру в управлении городского планирования… в общем, в кой-то веки есть возможность работать по специальности.        - ЧТО!? – воскликнула Доун, схватив пакет с чипсами так что тот затрещал.        - Вот именно. После того Хоппс с Уайлдом побыли говорящими головами на ТВ, на меня вышел зам этой Сноу, сказал, дескать, что мадама-мэр хотела бы как-то отблагодарить того зверя, которому город обязан жизнью и всё такое. Вернон взял ещё чипсов из пакета и сунул их опять в сальсу. - Это, и ещё… ну, посмотреть сквозь пальцы на то как я… ну… эээ… нашкодил за время нашего маленького приключения. - То есть тебе спустили на тормозах то, как ты угнал чужой мотоцикл, похитил меня из-под стражи и выставил весь ПДЗ обладателями одной только извилины, да и та вмятина от фуражки? – нарочито нараспев произнесла овца. – Кажется, я начинаю понимать, как это так Джуди смогла настолько быстро и легко вернуться о-обратно в полицию... - Агась. – беспечно кивнул ей волк, закидывая себе ещё чипсов с сальсой. – Агась. Я решил отказать. - ЧТО ТЫ СКАЗАЛ!? – вдруг завопила Доун, вскакивая на диване и хватаясь копытцами за растянутую майку волка и принимаясь трясти. - …гм. Да что сказал. Я отказался. Из Доун словно весь воздух мигом вышел, а ведь ей так хотелось, чтобы она ослышалась. На её морду было страшно смотреть. - Ве… Вернон… т-ты же не мог в самом деле…? - Доун, послушай, мне просто казалось, что негоже так остальным через головы перепрыгивать, даже если это на испытательный срок. – волк покачал головой, продолжая трескать чипсами, – Никогда мне это не нравилось, к кому-то ещё подмазываться. Доун тупо уставилась на волка, явно не находя слов к ситуации. А продинамивший свой золотой билет в будущее волчара всё также с повиливавшим хвостом продолжал потрескивать чипсами. Наверняка ему, волку, и так было нелегко на поле, где себя чувствуют как дома кроты и бобры, а он взял и спустил всё на тормозах из-за какой-то левой щепетильности. - ЩЕНОЧЕК, НУ ТЫ И ДУРАК! – вякнула овца, хлопая его по майке. – КАК ТЫ МОГ ВОТ ТАК ВЗЯТЬ И ПРОШЛЯПИТЬ ТАКУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ! Волк поморщился и немедленно вскинул вперёд лапы в просящем жесте, но копытца продолжали трясти его майку. - Сам говорил про заслуженный сон на лаврах, а себя позабыл! – неверяще продолжала вякать овца. - Всё так, Доун. Вот только мне совсем скоро перезвонил мэров рогатый холуй и сообщил мне следующее, или я беру предложенную работу, или я сажусь на три года за выделанные мной закидоны, так как эта Сноу не потерпит отказа. – хмыкнул Вернон. – Ну, а поскольку-постольку я сижу тут рядом с тобой, а не напрягаюсь на исправительных работах, ты уже знаешь, что мне пришлось выбрать. Доун выдохнула, с облегчением, сразу выпуская майку волка, и сама сдуваясь шерстяным облачком вновь на подушку дивана. - Но мне… – прокашлялся волк и спешно отвернулся от овцы, – …мне как-бы было по барабану. Я ведь уже получил в свои лапы самую важную для меня награду, из всего этого дела…       Доун вновь вздрогнула, всё рассматривая морду волка, видя, как он запунцовел под мехом, пытаясь избегать её взгляда. Бесстрастный интеллект ей сказал, что волк не оговорился. Именно это он ввиду и имел, и всё овца поняла правильно.        Обрывки воспоминаний о яме, где она была во время комы. Слова Вернона. Нет, откладывать на потом уже просто будет неприлично. - Ве… Вернон… скажи… – Доун витиевато выругалась на саму себя в своих мыслях. По пути ко рту мысли опять успели связать её язычок в морской узел. - Да? - Скажи… – Доун вобрала воздуха в лёгкие, прежде чем выпалить, – Ты это говорил серьёзно, там, в больнице? Ну, ко-когда я была там. Волк похлопал глазами на телевизор. - А… а что я хоть ска-сказал-то? Вернон повернул голову к овце. Видок у него был съёжившийся… а выражение на морде никак не могло определиться, испуганное ли оно или же удивлённое. Волк открыл рот чтобы ответить, но вот оттуда вылетело какое-то кряканье. Лапа сама полезла когтями Вернону в пасть, сам он стал красным как рак под его мехом, это было видно как день. Доун Барашкис сглотнула ком в горле и скрепила фамильной сталью сердце. Нет, она это признание выдавит из этого клыкастого, как остаток зубной пасты из тюбика. Копытце опять сжало майку волка. - Т-ты сказал… тогда ты сказал, что лю… любишь меня. Волк теперь не был красным как рак под его серо-серебристым мехом. Теперь он стал белым-пребелым. Но овца рядом не злилась. Не смущалась. Не пыталась перевести рельсы. Доун Барашкис улыбалась. Счастливо. В уголках её глазок поблёскивали слезинки. Волчище убрал изо рта свои когти, смотря на овцу, словно мраморный. - Ты… ты это услышала, да? Доун мягко кивнула, вот только волка это не обнадёжило. Скорее, пробило на панику. - Д-Доун, слушай, мало ли чего я там не нёс и… Овца твёрдо положила копытце волку на рот, не давая ему расклеиться ещё больше. Затем копытца взялись за волчью морду. - Шшш. – шикнула Доун, поворачивая морду волка к её. Овца обнадёживающе улыбнулась Вернону. Сама она тоже надеялась, услышать то, что услышала эта ушастая в её адрес, от её рыжего уголовника. Лишь бы только эта клыкастая морда взяла и не свинтила. Но по счастью, Вернон не хотел бежать. Да и не мог. Ноги-то ведь отнялись. Медленно, но всё же, на морде волка тоже появилась улыбка. Тоже робкая. Неуверенная. Но искренняя. Доун улыбнулась Вернону шире, с поблескивавшими слезами. - Пожалуйста. Я тоже хочу услышать… Уши у волка припали к затылку, но отступаться теперь было теперь и ему не к морде. Вернон посмотрел овце в её глазки. - Я люблю тебя, Доун. – волк разжал опять непокорные челюсти, – Всегда любил. Для хищника это было, наверное, перебором и он вдруг отвернулся, зажмурившись. - Даже тогда, когда был с другой, давно ещё... С волчицей. Она… всегда жаловалась на то, как я всегда думаю о ком-то ещё. – волк уже скулил. Доун в какой-то мере даже порадовало, что её волк отвернулся. Иначе он мог бы заметить в какой безумный оскал превратилась её улыбка. Из радости, потому что её любят, её, Ту Самую. Не какую-то там Мэй Стрижкинс. А её, Доун. - Ты любовь всей моей жизни, Шёрсточка… – плакался Вернон, словно нашкодивший волчонок, которого наказывают. А Доун захлёстывало волнами эмоций, которые она не то что не привыкла испытывать, никогда не испытывала. Например, сейчас она чувствовала себя живой. Живой, прямо как её ушастая соперница. Потому, что её точно также любят, если не сильнее. Любовь, восторг, желание, и, увы, знакомые ужас и непонимание, что теперь делать и как быть дальше, все чувства сплелись, и все незаметно уступили одному, нужде. Это ощущение было незнакомо. Сейчас Доун ясно хотела принадлежать её волку. Как самка. Самцы ведь владеют самками. Так должно быть, как ей велела кровь в её жилах. То чувство принадлежности, которое за ненадобностью запихивали куда-то на самые глубины сознания, где оно недовольно тлело, безысходно ненавидело, потому как некому было принадлежать. Не считать же за самца этого жалкого кретина Дага, так? И сейчас её интуиция, её мысли, её желания, все трубили наперебой, вольные от всего. “Отдайся ему… Пусть он тебя заклеймит как его.” - Доун, я… – вновь шмыгнул волчара. Овца прямо набросилась на Вернона. И уже в следующую секунду она жадно впилась в его губы своими, пробуя их на вкус, жадно, сполна отплачивая себе за этот жалкий целибат, наложенный ею самой на себя когда-то её папашкой и продолженный уже по её собственной воле. Доун всё это время была зажмуренной, словно кидалась в атаку, но чувствовала, как был в первый миг шокирован этой атакой клыкастый, а затем обомлел, затем начал таять… а затем принялся отвечать на её ласки своими, заряжаясь тем же электричеством, что било у Доун в жилах. Но овца не менее остального жаждала сказать одну вещь, одну очень-очень важную вещь, ещё до пресловутой точки невозврата, и будь она проклята если этого не скажет. Доун прервала поцелуй, она полуоткрыла глаза, со слезинками на ресницах. Самец под ней непонимающе проморгался, а ведь его будто вынули из блаженства вновь на землю.       - Я тоже тебя люблю, Вернон.        Наконец-то, она это сказала. Что их теперь ожидает впереди, было неясно, но всяко лучше, чем что было раньше. Овца вновь принялась целовать её самца, её хищника, неумело, но всё настойчивей, нежнее. Хвост у Доун сам принялся вилять, стоило ей почувствовать, как большие волчьи лапы оборачиваются вокруг неё. Её собственные копытца обернулись вокруг волчьей шеи в попытке притянуть хищника ближе, разгорались всё сильнее и тлевшие в овце угли, стоило паузам между поцелуями и покусываниями показаться ей слишком длинными. Да, нужда принадлежать самцу толкала её всё дальше, её ласки становились всё более требовательными, и вот когда у неё в прорезались в мозгу прото-мысли, будет ли более уместно “пропустить” язык волка в её ротик, или же проверить самой остроту волчьих клыков во рту у хищника, как вдруг её мягко но настойчиво отстранили. - П-погоди-погоди…! – прохрипел вдруг волк. - Ну что ещё не так!? – почти взвизгнула Доун, для которой внезапный отказ был всё равно как удар под дых. Вернон вдруг сел. - Я… того… А не… не несёмся ли мы вперёд паровоза, Доун? – волк стёр пот со лба, – В-всмысле, мы-ж с тобой даже не были ни на одном свидании! Доун осеклась. Да, она что-то такое слышала об обычных зверях, и что там делают обычные пары. Не слишком ли она поторопила события… Но тут Доун от обиды на саму себя вновь закусила нижнюю губку. Неужели Джуди обскачет её даже здесь, на этом… интимном поприще? Ещё бы, эта ушастая, как пить дать, наверняка зажигает как порнозвезда. - Д-да, на-наверное. – промямлила овца, – Ты прав, да. Овечка аж горько хмыкнула с самой себя. Ну точно, уже почти наверняка Хоппс её обскакала. У её рыжего сейчас всё что ниже пояса, почти наверняка, отваливается. - Есть же… как его… более приличные, нормальные способы как всё устроить… Доун умела читать зверей, если напрягалась. А уж прочесть то, что как волчища сам сдерживается было проще простого, тем более что где это он здесь увидел этих мифических нормальных приличных зверей. Но всё же Доун кивнула, хотя бы на словах соглашаясь с Верноном. А шестерни у неё в голове работали с тройной силой. - Ладненько… эм… сходим на не-несколько свиданий, а там и по-посмотрим? - Ага, пойдет… – хвост волка почти недовольно захлопал по подушкам дивана, словно протестуя против того, что всё обрывается на самом интересном месте, – …но… может… - Да, Вернон? – тон у овцы был самым невинным. А ещё она так невзначай села на подушке, скрестив нижние копытца, выставляя шейку. - …можно я… ещё раз… попробую… – как-то глухо донеслось до овцы. Даже, скорее, жадно. Доун улыбнулась. - Хорошо, но только разочек. Ты же не хочешь заходить дальше дозволенного… так ведь?       Доун накрыло большим волчьим туловищем, от дыхания через приоткрытые острые зубы запотели новые линзы её очков. Острые когти прошлись по её шерстяному помпону, шестерни в её голове заклинило в желании того, чтобы хищник бы ей овладел как его покорной самкой.              Да, идейка с ещё одним поцелуем на ночь оказалась с двойным дном. Они оба не просто подливали жидкости для розжига, а уже зашвырнули в костёр всю жестянку. Облизывавшаяся овца отодвинула от себя волчью морду, на мгновение во взглядах травоядки и хищника одновременно блеснул страх от того, что-ж они делают. -…мы ведь жили вме-вместе тр-три месяца, т-так ведь? – овечка нервно улыбнулась волку, запинаясь опять и закатывая глазки в наигранной невинности, – Чи-чисто те-теоретически… мы как-бы у-уже были на примерно девя… девяноста сви-свиданиях… По спине овечки пробежал холодок. Да, она уже передёргивала, и это явно не была её лучшая манипуляция на свете, и, о небо, она, что, опять взялась за старое!? Оставалось лишь надеяться про себя, что её игру волк не раскусит. А если и раскусит, то не очень будет сердиться. - …вообще-то, есть разница между жизнью у кого-то и жизнью вместе… – было начал волк с нервно забегавшими глазами и уже закусив губу. – Но мне вообще-то ка-кажется это разумным… Когтистая лапа взялась за затылок Доун, притягивая к волчьей морде овечью. Овца была не против, словно загипнотизированная. Было что-то окончательное, в том, как горели изумруды из-под кустистых бровей на волчьей морде. Шершавый большой язык хищника поборол её собственный маленький уже у неё во рту. Доун частенько вспоминала с грустью давнишний сон. Нет, в бездну сны. Реальность лучше, как думала овца, тая будто оплывающая шерстяная свечка. Копытца сжимали волчий мех на затылке хищника, ей было так хорошо, что становилось почти страшно, а вдруг как обычно что-то пойдет не так, но нет, всё было так. В кой-то веки. Её шерсть словно наэлектризовывалась, стоило по ней пройтись острым когтям под её сорочкой, ещё более острым зубам и совершенно алчным, похотливым взглядом жадного самца. Быть желанной самкой тоже было внове для Доун, под хриплое дыхание волка. Внезапно овца взяла и властно отстранила от себя волчью морду. Та непонимающе уставилась на Доун, оба зверя тяжело дышали, и их языки всё ещё соединяла нить из волчьей слюны. - Я… что-то не так сделал, Доун…? – голос волка стал совсем хриплый, ни дать ни взять словно пёс, который боится, что его сейчас отхлестают свернутой газетой. Вернон не сразу тоже узнал Шёрсточку. Что-то в морде овцы стало неуловимо ожесточённым, властным. Не терпящим возражений. А для Доун Барашкис, закусившей губу от удовольствия, которое давала ей вновь внезапно обретённая власть, власть всего над одним зверем, но абсолютная, одного лишь величия Верноновой кухни-гостиной было недостаточно. - В спальню. – копытца сжали выглядывавший мех из майки хищника, – Дважды повторять не буду. Волк тупо кивнул и неловко поднялся с дивана, прямо как робот в старых чёрно-белых фильмах. Объятия, в которых поднимали овцу, были тоже почти механическими. Нижние копытца травоядки обхватили туловище хищника, пока тот брёл в сторону его спальни, а на ухо ему шептали то, до чего не сразу додумается и какой-нибудь суккуб. Слюна уже стекала у волка из пасти, пока шерстяная демоница пыталась избавиться от её собственной фиолетовой сорочки. Образ абсолютной владычицы немного поколебало, когда упомянутая владычица ойкнула, когда сорочку стянули с неё через верх, а большой шершавый язык нашёл свою тропу через ложбинку между её грудей. Мелькавший за спиной волка хвост уже казался какой-то рябью, так быстро он вилял, под довольное урчание его владельца. - Ай, – пискнула уже не владычица, а невысокая травоядка во власти хищника, – Щеночек… Глаза Доун за линзами съехавших очков закатились, когда когти снова скользнули по её розовой плоти под едва нараставшей вновь шерстью. Овцу это не тревожило, скорее наоборот, особенно когда острые зубы и горячее дыхание обожгли её шейку, лишь верхние копытца сжали жёсткий волчий мех крепче. Вернон лягнул дверь в комнату нижней лапой, та жалобно свесилась на одной петле. У, Доун выпустившей на секунду жесткую шкуру, появилось падающее ощущение, и в следующую секунду она приземлилась на круглое пуховое облако, на котором она когда-то спала впервые под этой крышей.       Они как-то всё же добрались до спальни волка, а она это заметила только ощутив под собой псовую подушку-успокоитель. Доун в полутьме комнаты едва узнала её Щеночка, в немного отпрянувшей назад но всё равно нависшей над ней большой фигурой с ощерившейся пастью, позади которой откуда-то из-за тридевять земель отблескивал тусклый отсвет со стены в коридоре. Чем здесь не волчье логово, каким то рисовали в детёнышских страшилках. А оба зверя тяжело дышали, после стольких жарких поцелуев и объятий. И что до Доун, что до Вернона, до обоих хищника и травоядки пришло понимание реальности происходящего, что овца распласталась на волчьем лежбище. Болезненные мечты хищника и давние фантазии травоядной уступили место действительности… нет, назад дороги и взаправду не было, дрожащая овца опять всхрипнула. В обоих зверях рвались наружу подавленные когда-то или заброшенные инстинкты. - Доун… – прохрипела фигура самца перед ней. Овца едва сглотнула. - …д-да? - Я хочу тебя. – хрипло рыкнул хищник. Сказанное не было просьбой, даже не намерением. Это было непреложной истиной, такой же как самцы владеют их самками. Зубы блестели в пасти, меж их двух острых рядов проходился большой язык. Доун отважилась посмотреть в горевшие голодом на морде хищника глаза, словно он никак не мог определиться, находится ли перед ним самка или же трапеза. Овца приподнялась, лаская копытцами оскалившуюся алкавшую её плоти хищную морду. - …тогда возьми меня. – овца прикусила губу. Есть что-то такое в истинно травоядном смирении. Горящий взгляд на черневшей над ней мордой хищника из голодного снова стал обожающим. Доун не сопротивлялась, когда когтистые лапы укладывали её на постель. Морду овцы опять обожгло прикосновением волчьих губ, шедших цепью вниз, к её шейке, и дальше, к ключице. Пока её пробивало током всякий раз, стоило острым зубам скользнуть по её телу, её копытца без толку всё пытались дёргать на себя и вверх края Верноновой зелёной футболки. Получалось это у овцы не очень, волк был высоким как километр на попах, да и копытца у Доун становились всё больше и больше как ватные. - …тебе помочь? – хмыкнули ей в дёргавшееся ушко, прежде, чем то опять было укушено. - …нет… просто… это у тебя слишком… уж всё хо… хорошо получается… – пьяно пробормотали из-под волчьей фигуры. Хищник ухмыльнулся своей добыче, выгнул спину и стянул с себя футболку, являя свой бочкообразный плотный торс, копытца немедленно ухватились за жёсткий мех на груди. - Не хотел бы я сказать, что полон сюрпризов, как этот рыжий карманник, что волочится за офицером Хоппс. – волк довольно зажмурился, от того, как по его меху проходились столь любимые им копытца, – Но, надеюсь, что и наша фирма веники не вяжет. Ммм… Овца вздохнула, стоило зубам и когтям хищника опять проходиться по её шерсти и розовой плоти, оставляя целую тропу из чередовавшихся поцелуев и лёгких укусов, пока копытца не выпускали волчий мех. Для плавившейся в огне овцы очередным открытием было узнать, что и агония бывает приятной. Хищник умело держал её на этом огне, ведь скоро подавать на стол, но не до того, чтобы сжечь блюдо. Блюдо же очень хотело, чтобы то наконец сервировали. Треск. Мозг овцы едва отметил, что волчьи зубы перекусили прямо по середине её почти новый изумрудный лифчик, который она надевала всего раза два, купленный в дорогом магазине ещё в её прошлой жизни зама мэра. В бездну и его. Всё ощущения этих когтей, зубов, жаркого, прерывистого дыхания, контрастировавших с прикосновениями большого влажного псового носа, холодного, неустанно обнюхивавшего всё на его пути, и такого же ненасытного шершавого языка. И этот запах земли после дождя, исходивший от жесткой волчьей шкуры… Что за костёр они зажгли в её маленьком хрупком тельце. - …пожалуйста… Язык у овцы вконец заплёлся, а она так надеялась, так молилась сейчас теми немногими работавшими частями мозга, чтобы всё прошло так, как она давным-давно себе нафантазировала. - …блин… надеюсь ты не будешь тосковать по этой штуке, Шёрстка, – услышала разомлевшая овца недовольное бормотание. Когтистая лапа отшвырнула разорванный предмет белья куда-то в угол лишь потому, что тот чуть-чуть задержал хищника. - ДА НА ГОН ЕГО! – рыкнула овца, почти совсем как хищница, и облизала губы. Сердце у Доун Барашкис так норовило выпрыгнуть из груди. Современная овца в ней уже записывала её последнюю волю, прежде чем приказать долго жить. А её предшественница, травоядка из каменного века, уже готовилась принимать её судьбу от лап и зубов хищника. Сама же Доун опасалась лишь того, что её самец будет разочарован при виде обнажившихся вечерней прохладе её небольших грудей. Овца сейчас боялась этого больше смерти. - Сли… слишком… маленькие… д-да? – промямлила овца, прежде чем поднять взгляд на волка. В глазах хищника наоборот вспыхнула алчность, словно у пирата при виде груды сокровищ, вываливавшихся из разбитого сундука. - Моя… вся моя. Доун едва могла прочувствовать облегчение и понежиться под этим жадным взглядом хищника, как её вдруг снова подхватили волчьи лапы и её куда-то поволокло. - Вернон…? - Щеночку нужно место… много места… – хрипло донеслось до овцы. Доун почему-то вспомнилось каким большим ей казался её монстр-двойник из кошмаров, циклопическими кольцами обвивавший её. Теперь же, казалось, вокруг был её волк, залезавший на его кровать, да, как будет замечательно чувствовать, как он свернётся вокруг неё клубком, как истый псовый у ног хозяйки... Когда же хищник счёл, что вполне устроился, он опять жадным взглядом разбойника уставился на обнажённую грудь травоядки. - Вышел-серый-из-тумана, – бормотал он, – …вынул-ножик-из-кармана… Овца было открыла ротик чтобы что-то сказать, но из того лишь соскользнул внезапный стон, когда шершавый язык хищника скользнул по её правой груди, а в следующий миг острые зубы куснули её за сосок. - Ве… Вернон… Овца едва смогла выдохнуть имя её самца. У неё впервые появился самец. Немногочисленные и столь же редкие бойфренды из баранов и близко не стояли с её самцом. Часть её обожала эти ласки, прелюдия тоже важна. Какая-то же частица наиболее близкая к той Доун, что она прихватила с собой со дна музейной ямы-экспозиции, же уже начинала злиться, от того, что её так дразнили словно игрушку. Овца опять было открыла рот чтобы дать этой части себя возмутиться вслух, но опять не сдержала стона, всё из того, что острые когти хищника скользнули по её левой груди.        - Ве-ВЕЕееее…! – это уже было блеяние, в пьяном экстазе, когда её грудь сжали, нежно, но давая знать, что теперь это теперь не просто часть её тела, а собственность другого зверя, как и всё остальное. В розовую кожу ушло тихое посмеивающееся урчание хищника. Овца при этом прикусила губу так сильно, что ей показалось ещё немного и пойдёт кровь. Копытца пытались притянуть к её морде морду хищника, чтобы положить конец этой сладостной агонии, но волк лишь дёргал ушами. - Неужто мы сегодня злобствуем…? – услышала овца сквозь стучавшую кровь у неё в ушах, то волк оторвался на секундочку от поцелуев и ласок. Копытца взялись за волчий мех ещё более цепко. - Щеночек, не будь таким… таким… - Каким-же… – опять лёгкий укус, вновь скользнувший коготь по розовой плоти. - …ну хватит ме… меня дразнить… ты мне нужен… я-я хочу тебя… Овца опять ойкнула, жадный язык, острые когти и зубы поменялись грудями. - А ещё мы очень капризные. – хмыкнул волк, скользя языком уже по левой груди Доун, совсем близко возле набухшего соска. – …вон оно как у богатеев-прохиндеев… - ВЕРН-АААЙ...! – вот и весь остроумный ответ от наследницы некогда великой фамилии, это острые зубы снова куснули нежную плоть овцы. За подцепившими её сосок зубами последовали губы, и большой язык, гибко закруживший вокруг. Когда же её правую грудь начала дразнить когтистая лапа, то овца пьяно заблеяла что-то уже совсем непечатное. - Как вульгарно… – лишь хмыкнул хищник, глядя на то как овца выгибает спинку дугой, почти по-кошачьи, прежде чем опять взяться за её шерстяной затылок и притянуть её обалделую морду к его, чтобы снова поцеловать прямо в полуоткрытые губы, чтобы их языки вновь сплелись под овечьи стоны. - Верн… а ка… как-же ты… – мягко пробормотала овца, стоило хищнику наконец разорвать их долгий поцелуй. - Ась? – хрипло спросил всё облизывавшийся волк. - …я ведь… ведь… ведь тоже должна по… подарить тебе у-удовольствие… нечестно, чтобы ты всё… один… - Дойдет и до нашей хищной доли… поверь. Доун робко посмотрела в эти хищные глаза полные обожания, но что-то в ней всё равно перевернулось. В следующую секунду перевернулся почему-то и волк, теперь лежавший спиной на матрасе сам, и теперь овца сидела у него на животе. Вернон и сам не понял по первой, как так получилось, и сколько физической силы оказалось в этой маленькой овце. Впрочем, может это тот-же случай с тем, когда одна мелкая ушастая с успехом шпыняет некоего рыжего гопника? Уже волк прикусил губу. В штанах стало ещё теснее. Хищник и травоядка покраснели ещё больше, ведь потому как овца не то, чтобы совсем сидела у Вернона на животе. Овца от неожиданности подпрыгнула и пересела чуть подальше, к волку на бёдра. Теперь овца вовсю таращилась на выросший бугор на чёрных джинсах, прямо перед ней. Овца поправила очки на морде и торжествующе посмотрела на волчью морду, почему-то внезапно смутившуюся. - Ох… Доун… я просто… Вместо ответа овечье копытце, стараясь не отдёрнуться, приблизилась к бугру. - Э-это… это для меня, да? Фаланги копытца игриво побарабанили по болезненно натянутой джинсовой ткани. Ей очень понравился этот звук, который издал резко севший волчара. Словно он подавился, вот только ему самому было неплохо при этом. Да, воды перед Доун были неизведанные, но, когда уже нет пути назад всегда есть дорога вперед. Копытце Доун взялось за застёжку молнии на джинсах волчары. Да, с него с виду сошло семь потов. Сама же овца тихонько переживала, лишь бы всё удалось, хоть бы не заела молния, солнце не стало сверхновой и прямо сейчас не звонили бы по поводу квартплаты.       Когда же молния оказалась в самом низу, Доун была немного обескуражена тем, что бугор так и остался бугром, но до неё сразу дошло, что это лишь возникло очередное препятствие на её жизненной дороге. В виде боксёров, даже надпись марки различила в полутьме, «Canid Klein».              А потом на Доун напала обида, а что-ж внезапно сталось с её самцом, что он так засмущался и немного подпортил без преувеличений если не самый интимный момент во всей её жизни, то один из них точно.       - Эээ… Вернон…       - Да?       - Я… э… как-бы ожидала… в общем, а чего это на тебя нашло в один момент, а в… в д-другой ты взял и как… как я мнёшься? Волчара запунцовел ещё больше и почесал затылок. - А, это… прости, я… как-бы… давно у меня чего-то эдакого не было... и… я… это… ну, в фильме одном видел. Только, давай я не буду говорить в каком именно… - В фильме!? – яростно рыкнула овца и хлопнула копытцем по животу волка, тот аж охнул, – Ну я щас тебе, блин, устрою кино! А ну-ка снимай портки. Живо! Клыкастая каланча задрожала, будто этот хищник и травоядка поменялись местами. - А… а может не надо…? – проскулил Вернон. - Чтоб ещё до того, как я досчитаю до пяти, вот этого всего не было! – Доун обвела копытцем волчьи штаны, – Считай, что это персональный ордонанс со стола мэра Зверополиса! Раз… Доун поднялась на нижние копытца, скрестила лапы на обнажённой груди – нечего на них смотреть тем, кто сачкует, и начала выжидающе притопывать нижним копытом. - …бывшего мэра, ты хочешь сказать? – мяукнул хищник. - Два… Вернон совсем приуныл, ведь его причислили к сачкам. Делать было нечего, кроме как просить почётной капитуляции и сдать портки победительнице. Какое же довольное выражение появилось на морде овцы, при виде того волк аляповато принялся спускать с себя джинсы, буквально стряхивать их на пол. Особенно её радовало то, что бугор на боксёрах волка стал теперь ещё больше. - Хороший Щеночек, хороший… – кивнула овца, довольно заухмылявшаяся ещё больше. Волк нервно опять сел, уже избавившись от штанов. Глаза хищника бегали в разные стороны. Колени он конечно же сцепил, даже положив на них лапы. Вот только его выдавал с головой весело вилявший хвост. Торжествующая овца опять уселась на коленки перед волком и многозначительно посмотрела ему в глаза. Губы у волка задрожали, также, как и колени, которые он медленно развёл. Волчий хвост вилял и вилял от этой резкой смены ролей травоядной и хищника.       Копытца всё гладили бугор на боксёрах, пока овца всё смотрела в глаза волку. За напускным хладнокровием крылось не меньшее беспокойство чем у волка, по поводу размеров того монстра, что сейчас запрятался от неё в каземате из нейлона. Она ведь овца, и не самая высокая к тому же. Как она сможет… управиться с тем, что будет дальше…              - Доун… в сомнении было начал волк, с лапой на рту и смотря на потолок, но ойкнул, когда его резко хлопнули по бедру.       - Я не разрешала тебе сейчас говорить. Это было сказано столь властно, что волк сразу умолк. “Ну, я не для того возвращалась чуть ли не с того света, чтобы останавливаться сейчас.” – добавила она уже про себя, взялась копытцами за эластичную ленту боксёров, зажмурилась на всякий случай и быстро потянула вниз.       Что-то шмякнулось ей на морду со шлепком, в нос сразу забил терпкий запах. Овца открыла глаза. Морда у неё вытянулась. Оказывается, в морду ей ударил, выскочивший как чёртик из коробочки, самцовый орган. У Доун отвисла челюсть при виде размера того. Партнёров у неё было раз, два, и обчёлся. И ни один из этих баранов и рядом не стоял по размеру с…членом волка. Овца медленно провела фалангами копыта по нему. Сверху всхрипнули. - Доун… тебе ведь не… не обязательно… - Тихо. – только и шикнула овца и сглотнула большой ком в горле, уже покрытая потом, – Я тебя не дразню. Я тебя… изучаю. Ум овцы, всё ещё отчаянно пытался работать, подбрасывая ей те обрывочные сведения об интимной стороне жизни, что она успела собрать, хоть те же лекции по половому воспитанию в университете или даже в лицее. Как минимум волчий половой орган перед ней превосходил размером его собратьев из семейства малых копытных, в частности баранов, минимум втрое больше. Форма была удивительной для овцы, напоминавшая ей по форме и цвету плод перца, с большим узлом в основании, где виднелась граница плоти с мехом. Этот фигуральный большой перец подрагивал всякий раз, когда Доун хоть на тот дышала. Затем овца, давно предавшая огню мосты за собой, потянула трусы волка ещё, и из тех прямо в копытце ей вывались… яички. Два больших шара покрытые жестким мехом, тёплые, почти обжигающие. Сверху задышали ещё более хрипуче. - Cuis testiculos habes, habeas cardia et cerebellum… – утробно пробормотала овца, втягивая ноздрями терпкий самцовый запах. - А? – было опять переспросили сверху, но Доун подтвердила крылатую лататинскую фразу, слегка сжав одним копытцем яйца Вернона. Волк быстро смолк. Ведь если вы завладели чьими-то… эээ… чьим-то вниманием, то считайте, что вы завладели их сердцами и умами. Даже если их внимание не уместилось целиком у вас в копытце, как случилось с Доун. Покрытый россыпью нервов красный орган дёрнулся, выплюнув с кончика что-то Доун прямо на нос. Глаза овцы затуманились, но волк сверху ничего не сказал. Потому, что внимание.       Та Самая подняла мутный взгляд. В глазах у волка мелькнула паника. Но глаза хищника расширились ещё больше, потому что овца ухмыльнулась и слизала стекавшую у неё с носа вязкую струйку. На язычке Доун она была такой же на вкус, как и на запах, вязкой, терпкой, солоноватой. С одного этого виду эрекция у неё перед носом стала ещё больше.               Не переставая ласкать яички копытцем, Доун приблизилась ближе мордой к мошонке и вдохнула полные лёгкие запаха её самца. Это её опьянило окончательно. Волк, свесив язык, сверху всё таращился в её соблазнявшие глазки за запотевавшими стёклами очков, в то время как маленький язычок принялся водить по его самцовому достоинству. Доун никогда не делала ничего подобно. Хотя бы потому, что она была Доун Барашкис, мрачной всевластной наследницей старых имени и богатства. А сейчас ей едва хватало рассудка, чтобы продолжать её неумелые робкие ласки. - …о, н-небо… – хрипло заскулили сверху. Овца едва глянула на морду волка, а ведь должна была бы как следует. Тот хоть и метал нервные взгляды повсюду, но зубы начали ощериваться, грудная клетка поднималась и опускалась гораздо более выраженно чем обычно. Овца-же вовсю водила вторым копытцем по органу Вернона, с болезненной улыбкой на её морде, раздумывая о поднятии ставок и одновременно нервничая, что их она может и не осилить. С её-то крохотным ротиком и невысоким ростом, сможет ли она как-то вообще как самка удовлетворить её волка… Но эти мысли сменились другими. Крольчиху Хоппс какая-то незначительная разница вроде этой не остановит. Почему это тогда и ей, Доун, вдруг терзаться опять бесполезными сомнениями. - Д-ДоуууУууН… по-пожалуйста… – волчий стон, больше походивший на рык, подбросил дров в уже горевший огонь внутри овцы, заменявший тягу к приключениям что была в Джуди Хоппс, которые одинаково вели обеих самочек к неизведанному.       Скользнув ещё раз язычком с псовой промежности до мошонки, овца открыла рот и положила в тот самую головку волчьего перца. Продолжая ласки копытцами, она принялась поднимать и опускать её шерстяную голову. Сперва немного, потом глубже, потом настолько глубоко, насколько было возможно, так овца хотела свести с клыкастого с ума также, как он сводил её, левым копытцем она уже тянулась к себе под юбку. Волчара же дышал всё тяжелее, вздрагивая, острые когти впивались в матрас и оставляли следы на покрывале. И овца не совсем не видела приближавшейся грозы, увлекшись ласками себя любимой по уже начавшим влажнеть от соков трусикам и волчьим органом, у неё во рту.       Овца дошла только до середины, дальше уже не получалось из рефлексов чтобы не подавиться, но, как посчитала Доун, у неё теперь была вся жизнь на то, чтобы потом приноровиться, и…        Цепкая когтистая лапа взялась за её помпон, когда овца было засобиралась уже выпустить волчье достоинство изо рта и ещё раз соблазнительно улыбнуться. Вернон не позволил ей поднять голову. Когтистая лапа даже не шелохнулась. С тем же успехом Доун бы могла сдвинуть её помпоном бетонный потолок.       Овца посмотрела вверх округлившимися глазами, чтобы увидеть два ряда приоткрытых хищнических зубов и свешивавший из них язык.       Волк издал гортанный рык и опустил голову овцы обратно на его член, почти опять до половины. И вновь поднял за помпон. Доун покорно засопела и подчинилась её самцу, продолжая ублажать волка и саму себя. А волчья лапа продолжала впиваться когтями в её шерсть и кожу, но эта боль только всё больше возбуждала овцу, как и бившиеся об её тонкую шею волчьи яйца. Но в памяти у Доун, как всегда, невовремя, всплыло, как разбухший труп на водной глади, воспоминание. Холодный металл у неё в рту, вонь запотевшей шерсти и дешёвого табака. Шерстиган. Муфлон. Даг. Астер. Все разом забормотали. “Захотелось полетать на псовей красной ракете? Интересно, а твой пёсель уже успел тут побывать…” “Ты и твоя шавка…” “Все эти годы эти хищные пидары только и делали что сцеживали твою кровь!” “А разве ты не уронила честь твоей семьи, Доун…” “Что, вам всем так завидно аж из самой преисподней?” – подумала овца, пока её травоядная голова во власти загребущей когтистой лапы всё опускалась и поднималась на волчьем члене под хриплые рыки хищника сверху и издавая жадное хлюпанье, – “Вы все мертвы или в тюрьме, а я мало того, что жива, но ещё и на воле. Тебя, Арти, сожрали заживо твои же подчинённые, а мной владеет настоящий самец. Ты горишь в аду, папа, а я на седьмом небе…” Они бы наверняка яростно зашипели в один голос на её насмешку лишь одно: ТЫ СУКА! Вдруг волк, который сношал её рот, зарычал, словно услышал этот бессильный вопль недругов его самки, аж с того света. Когти царапнули её кожу, бедра напряглись. В рот Доун ударила горячая, упругая струя семени, овца принялась глотать с блаженной улыбкой, пока когтистая лапа придерживала её голову. “Конечно же.” – мелькнула мысль у овцы в голове, а уголки рта вокруг волчьего достоинства поползли вверх, – “Но больше не ваша. Я сука для моего кобеля.”              Но внезапно член резко вытащили у неё изо рта. Доун непонимающе уставилась вверх, туда, где вновь ощерились острые зубы и горели голодной похотью хищные глаза. Цепкие лапы схватили её на плечи и бросили на кровать. Морду обожгло горячим дыханием хищника, от которого запотели её очки, теперь волк уже нависал над ней. Опять шокированная овца даже не пикнула.               - Ты же не думаешь, милая, что я просто как кончу и на этом празднику кранты? – волк помотал косматой головой, разбрасывая вокруг заблестевшие капельки пота, – Нет, вечеринка только началась…              Прежде чем Доун что-либо смогла хоть пикнуть, одной лапой хищник схватил её за левое копытце, а другой уже сам полез к ней под юбку. Овца пискнула, когда волчара принюхался, а потом облизал её копытце.        - Ага, вот мы какие… нехорошие… Мозг овцы срочно обдумывал положение. Но кроме того, что волк не дошёл ещё до… экстаза, так и не додумался. Просто… она было приняла псовый приэкулят за семяизвержение, которое могло бы быть в самом деле у схожего с её ростом малым копытным… из кратких размышлений Доун вывел кусь Вернона за её копытце. - А ты вкусная, Шёрстка… – довольно проурчали два ряда волчьих зубов. - …при… приятно… приятно, когда тебя ценят… – слабо проблеяла им в ответ Доун, с обалделой улыбкой на мордахе. Одним рывком волк спустил с Доун её чёрную юбку. Что-то треснуло. Впрочем, Доун думала о другом, а не о том, что ещё одна юбка пропала. А скорее то, за что-б полиция моды, если-б таковая существовала, упрятала бы её далеко и надолго из-за, сказать помягче, низа, неподходящего к уже загубленному лифчику… - Ого, и тут овечки с барашками? – услышала овца, со стыда принявшаяся жевать подол собственной юбки, – Милый рисуночек. - Я… у-у меня не было времени, чтоб подготовиться… Волк же усмехнулся. - Нет уж, ты-ж не думаешь, что не та обёртка на подарке как-то сможет отвадить меня от самого подарка? Но, прежде чем волчара нырнул вниз чтобы порвать последнюю преграду, его остановил писк Доун. - По-погоди!       Из-за порванного подола юбки опять появились голодные, но внимательные глаза хищника.        - Не… не рви их, пожалуйста… М-мне они о-очень… нравятся… – проблеяла красная как рак овечка, прекрасно осознающая тот факт, что стыдится того, что просит не рвать трусики с детским рисунком.       В то время, как только что держала самцовый половой орган у неё во рту. А между тем голодные глаза хищника таращились на неё больше, чем надо.        - Ладно, я буду с ними… аккуратнее…        Доун почувствовала опять сводящие с ума когти на её розовой коже и короткой шерсти, стягивавшие с неё бельё. Вторая же волчья лапа пустила порванную овечью юбку на ленточки. Телом она немедля почувствовала жадный взгляд на самом нежном, самом уязвимом её месте. Волчара закрыл глаза, втягивая воздух носом. - …небо, ну и запах… – услышала овца как бормочет клыкастый. - …те… тебе не нравится? – нервно пикнула овца, – …я… наверное, я должна была принять душ… - …напротив… – вновь мелькнул алчный хищный взгляд, – Так даже лучше. Наконец когтистая лапа стянула трусики Доун с нижних копытец, оставляя её совсем голой на произвол голодного хищника. Волчища облизнулся. Из одежды на овце остались одни только роговые очки. Прямо как в его давнишних фантазиях. - Вся промокла… – проурчал волчища, неотрывно смотря на подрагивавшее овечье лоно. Овца прикусила губу, уставившись в мольбе на волка. - Возьми меня, скорее же, сделай меня твоей… – взмолилась овца. Волчья морда, вся облизываясь, опустилась к лону Доун, раздвинув когтистыми лапами дрожащие нижние копытца, и скрываясь от её взора. - И до этого дойдёт… – проурчал волк, – …обещаю. По спинке дрожавшей спинке Доун пробежал холодок, при этом замечании от клыкастого. Или же её фантазии тоже стали явью, или это просто ещё один влажный сон, а она всё ещё в коме. Овца было хотела уже себя ущипнуть за запястье, но её отвлек волчий язык, губы и острые зубы, рьяно принявшиеся за её бёдра.        - ОООооох… – хрипло проблеяла Доун, – …всё-таки… по-настоящему… в этот раз… - Ась? – волк было собрался поднять голову от её лона, но его остановило копытце овцы на его макушке. - Н-нет, ничего… – Доун прикусила губу, – …н-не отвлекайся. Волк послушался и продолжил увлеченно ласкать, дразнить и покусывать в её самых чувствительных местах, где бы он не проходил, Доун дрожала и стонала ещё больше, комкая простыню в копытцах. Казалось, овцу всю охватило огнём изнутри, невыносимым, всепоглощающим жарким пламенем, а клыкастый подталкивал лишь её к тому, чтобы она сгорела в том дотла. - ВЕРНОН! — простонала она. — П-пожалуйста, н-не дразни! — всё заикалась овца, а её копытца продолжали удерживать мех на макушке волка, пока тот игрался с её лоном. Вернон поднял голову, на морде появилась ироничная улыбка. - Ты уж определись, Шёрсточка, — усмехнулся он. — Так мне продолжать или прекратить дразнить? И вообще, ты не одна кто тут изучает… - ПРОТИВНЫЙ ВОЛК! — прошипела овца. - Прекрасная овечка, — улыбка волка заставила её ещё сильнее покраснеть. — Так и хочется щас, пошутить про волка, который ест овцу, — слегка заикнулся волк, сразу продолжая терзать её блестящее от соков и волчьей слюны овечье лоно. Доун была слишком поглощена экстазом, чтобы даже хихикнуть, её грудь тяжело поднималась, пока она смотрела на волка. В следующий момент разум Доун полностью опустел. Казалось, что белый горячий свет залил её зрение, а жилы наполнились лавой. Её спина почувствовала характерные мышечные спазмы, предвещавшие многообещающее крещендо. - В-ВЕРНОН, Я-Я-Я... — стон перешёл в громкое хриплое блеяние, когда она выгибалась против морды волка не хуже кошачьей или куньей. И прежде, чем она что-то смогла выдавить что-то, взрыв блаженства охватил её. Он едва успел проникнуть языком внутрь, но этого было достаточно, чтобы довести её до предела. Овца выгнулась ещё несколько раз, блеяние стихло, она быстро ослабевала. Доун едва не задыхалась, уставившись в потолок, пока истома после взрыва фейерверка в низу её живота и мозге охватывала её крошечное тельце. - Бли-и-и-н... — она услышала, как волк довольно облизывает пасть. — Даже не думал, что я так сильно тебя раздразнил… - …извини по-пожалуйста, ве-Вернон, мне т-так неловко… — овца попыталась сесть, но не смогла. Нега не желала её отпускать, и это было взаимно, — П-прошло так м-много времени с тех пор, как... как я была хоть с кем-то… и т-ты... Н-никто никогда... так… так… - Спокойно, милая, всё в ажуре, — шептал волчара, подтягиваясь ближе к овце и ласково проводя лапой по её щеке, — Вроде как я к этому и стремился, не так ли? Есть же смысл, какой-никакой… Вернон опять беспечно усмехнулся. А Доун продолжала тяжело дышать, да гадать, глядя на волка, что-ж внутри у него в голове творится. Но пока она решила тему отпустить и выгнулась спинкой на кровати. - Оооох... — овца простонала и выгнулась на смятой простыне ещё раз, когда внеочередная дрожь прошла сквозь неё. — Э-это было так пре… прекрасно, В-Вернон. Она прикусила губу, глядя на него. - Ты тоже неплохо выступила. — Волк снова облизал морду, причмокивая губами, будто вспоминая как он только что наслаждался её вкусом, — Даже мне думается, дескать, энто неудивительно, что волки раньше ели вас овец, вы, звери, и вправду вкусные… А ты, Доун, лично, ни дать, ни взять, а всамделишный деликатес… Доун тихо прыснула со смеху. - Но всё же, эх, хотел бы я лучше показать тебе большее, чем то, на что способен мой язычище. Волк покачал головой. Доун наконец-таки смогла сесть и уткнуться в волчью жёсткую шкуру и вдохнуть ещё раз её запах, от которого у неё вновь стал налился свинцом тяжёлый шар возбуждения внизу живота. Она нежно погладила волчью морду, глядя как виляет его хвост. - Ну, у нас есть вся ночь впереди, Щеночек. — прошептала она самцу, — Я теперь просто не смогу позволить тебе довольствоваться закуской, когда у нас ещё есть основное блюдо впереди. Она увидела, как глаза волка расширились, и услышала, как его хвост довольно стучит по простыне, словно отбивает барабанную дробь. Но он всё ещё выглядел нерешительно. - Д-Доун, я... — Вернон опустил взгляд на свой пах, — Я н-не знаю, стоит ли нам... Доун мягко поцеловала Вернона, лаская копытцами его косматую морду и совсем скоро клыкастый опять расслабился. Они ещё долго вновь целовались, прежде чем овца отстранилась, с загадочной улыбкой на морде. Клыкастый успокоился, но овца всё равно продолжала тереть большой фалангой копытца покрытую жёстким мехом волчью щеку, глядя ему в глаза. - Всё будет хорошо, Вернон, — нежно сказала она и вдруг ухмыльнулась, — Помнишь ведь, кто я? Я большая и взрослая овца… И к тому же старше тебя на целый год! Но уши у волка всё равно опустились, и он ответил ей грустным взглядом. - Но что, если я причиню тебе боль? — последовал грустный вопрос за грустным взглядом. - Ты не причинишь мне боль, — улыбнулась она, — Я просто знаю. - Но я… я ведь… - Я верю тебе, Вернон, — сказала Доун с посерьёзневшим взглядом, — И я хочу быть твоей самкой. Может быть, тебе тоже стоит довериться и мне? Вернон сглотнул ком в горле, но она взялась за волчью лапу, овца принялась ласково тереться об неё мордой. - И я хочу быть твоим... — глухо донеслось до невысокой овцы. Овца улыбнулась, чувствуя, как волчья лапа в её копытцах опять наливается силой. Вернон осторожно уложил овцу на кровать, затем взгромоздился рядом, с когтистой лапой на её талии. И волку и Доун начинало нравиться всё больше и больше ощущение волчьих когтистых лап на мягкой овечьей шерсти и коже. Потом хищник навис над ней, словно сгусток, свет из коридора на фоне чётко вырисовывал его силуэт, теперь, когда он сидел перед Доун на коленях. Доун протянула копытце, чтобы взяться за одну из его лап, и Вернон в ответ сжал её, переплетая его пальцы с её фалангами. Её сердце забилось быстрее в предвкушении того, что будет дальше. - Я… давай, я не пойду до конца, — забормотал Вернон. — У-узел может причинить тебе боль, — Он отвернулся, казалось, стыдясь. — Я имею в виду, он не застревает или что-то в этом роде у волков, или хотя бы у псовых, но я-я имею в виду, ты такая маленькая и... - Вернон, — прервала его Доун, сохраняя уверенный тон, — Я-то выдержу. Хотя бы потому, что и не такое пережила, и в кой-то веки это как раз то, что я хотела бы сама пережить. Просто не думай. Что естественно, так это самцам и самкам… не надо думать когда они вместе… Доун хмыкнула, осознавая иронию последних слов сказанных ей слов. Она слишком уж часто думала. И почти никогда не говорила искренно. Но хотя бы сейчас сказала от сердца, а не от других частей тела, ещё более корыстных…       Вернон медленно навис над овцой, его голова оказалась примерно в полуметре от линии взгляда овцы, когда волк начал устраиваться для действа, с дёргавшимся самцовым органом в лапе. Нижние копытца Доун обвили его, словно старались теперь удержать пугливого волка от бегства из её объятий.       Вдруг она почувствовала первое нежное прикосновение к своей чувствительной плоти, вызвавшее у неё очередную дрожь. Её лоно всё ещё было разгорячено после всех предыдущих событий, и искры быстро зажгли поутихший было огонь вновь. Ещё одно прикосновение, и ещё одно, словно молнии, пронзающие её тело, но всё ещё не там, где она теперь отчаянно этого хотела. Неожиданно для Вернона, копытце цепко, но нежно, взялось за кончик его достоинства. Волк всхрипнул, она увидела, как силуэт волка вздрогнул в отсвете.       - Давай я немного помогу, здоровяк... — Она мягко улыбнулась.              Доун выровняла возбуждённый, подрагивавший орган волка прямо с собственными жаждущим лоном и медленно ввела его в себя. Как только самый кончик вошёл, из неё вырвался ещё один ряд блеяний. Стекавшая с того смазка и её собственные соки сильно облегчили дело…              Жар, исходящий от Вернона, был даже сильнее, чем её собственный.       - О-о, Щеночек... — она выдохнула, дотрагиваясь до его морды. — Д-должно быть, надо привыкнуть, да?              Волк, казалось, попытался усмехнуться, но смех застрял у него в горле, когда она смогла ввести его достоинство ещё немного глубже в неё.       - Ммм... — Доун одновременно и корчилась, и облизывала губы. Орган был толще, чем у представителя её собственного вида, и хоть он едва-едва вошёл в её лоно, у Доун прихватило дыхание от его размера. Овца отпустила захват, обвив копытами...       - О-окей, Щеночек... — пробормотала овца, — Я-я думаю, ты уже… го-готов... Судя по тому, что Доун могла видеть под её углом, волк энергично ей кивнул сверху, вновь ощерившись. На морду овце закапала слюна. Хищник вводил себя всё глубже в её лоно, небольшими толчками, становившимися с каждым разом всё настойчивее. Остановился волк примерно тогда, когда овца посчитала, что он оказался в ней полностью, и начал осторожно двигаться назад. Доун стало вдруг больно, почти как в песне Матронны «Как у Ярки». У неё ведь так долго не было самца. Видимо, она сделала гримаску, раз опиравшиеся об кровать когтистые лапы по обеим от овцы сторонам было дрогнули, но копытце схватило волчий мех на груди волка. - Не смей останавливаться… – хищно прошипела Доун, в которой боль внезапно утихла, лишь послужив стимулом продолжать. И волк, член которого сжало овечье лоно, едва не кончил от одной лишь прозвучавшей властности, с которой ему приказали не останавливаться. Вот это самка… Затем оба зверя охнули одновременно, со вспыхнувшей опять жадностью хищника и сластолюбием травоядки. Стоило оставшимся опасениям волка рассеяться, как Доун услышала, что трещит ткани простыни и матраса по обоим сторонам от неё, от сжавшихся в кулаки опиравшихся об те когтистых лап.              Толчки и движения волка, сначала неумелые и несмелые, ведь волчицы у него не было не меньше чем у Доун не было барана, стали плавнее и увереннее, когда вновь и вновь он опускался на поднимался на самке, и то как она изворачивалась и стонала под ним ещё больше бередило его страсть. У овечки уже свешивался язык из её маленького рта, она только и могла опять слабо блеять, уцепившись копытцами за мех на крепкой волчьей спине, усеянную каплями пота, с разгоравшимся всё больше огнём у неё внутри.              - Вер… Вернон… глубже… ещё… – опять зашипела овца.       - Глубже? Е-ещё? – хрипло переспросили сверху.       - Да… г-глубже… – простонали отмашку снизу. Доун прочувствовала, как волк сомневался, но лишь одно-единственное мгновение, прежде чем волчий фаллос проник глубже в её лоно, как хищнику если не приказали, то хотя бы попросили. Овца содрогнулась от очередной волны наслаждения, прошедшей по всему её телу, немедля сжавшим её лоно вокруг волка ещё сильнее. - Оооого… – услышала Доун хриплый вздох удовольствия из-под уже уверенно двигавшего бёдрами волка, – …узко… так узко… Волк хрипло зарычал и ускорился, заляпывая уже лакавшую волчью слюну шерстяную морду под ним. Под ним ведь самка. Самкой можно владеть. Самкой нужно владеть. Потому что он самец. А она самка. Каждый толчок разносился по её телу искрами, от шерстяного помпона до нижних копытец. - …ещё…по… пожалуйста… ещё… – взмолилась овца под её волком, – ...люби... люби меня... люби как самец... - …а что… если… – снова её хрипло спросили. - Я сильнее любых сучек, с которыми ты мог когда-то путаться… – злобно прошипела Та Самая, но мигом зашептала уже тише и слаще, словно с её языка капал сотовый мёд, – …я справлюсь… это будет так хорошо… так… правильно… Сердце у волка ёкнуло, а сам он уже не знал, чего больше хочет, хочет ли он больше владеть такой самкой, или же принадлежать ей. - …но если у-узел… – пробормотали последние огоньки здравомыслия в Верноне. Да, Доун ощущала пульсировавший узел постоянно шлёпался о вход в её подрагивавшее лоно. Но вместо ответа овца крепче сжала поднимавшиеся и опускавшиеся бёдра хищника её коленками, и сильней вцепилась копытцами в мех её друга, её защитника, её любовника, её раба, её самца, её Щеночка. - …баранья отбивная… – полупростонал-полупрорычал волк. - …нетушки… – хищно облизнулись снизу, – …я волчья. Услышав это, у серо-серебристого хищника окончательно зашёл ум за разум. Овца почувствовала на себе уже не только капавшую слюну, но и острые когти и зубы, долгожданные когти и зубы, пока волк всё ускорялся. Доун стиснула зубки и издала собственный гортанный стон от боли и наслаждения, казалась волк теперь упирался прямо в её живот, так он был глубоко в ней, в её Терра Инкогнита, с силой сношающий принадлежащую ему овцу. К такой агонии, смешанной с экстазом, закусившая губу Доун была не готова. Огонь внутри уже разросся так, что всё произошедшее раннее казалось лишь зажжённой спичкой на фоне целого пылающего инферно. И уже приятно знакомое ощущение крещендо всё ближе к ней подбиралось. - Я скоро кончу, Доун… – рыкнули ей прямо в ухо, – В тебя… помечу тебя как мою… мою… Тебя всю… вся моя… - …да, да, пометь, я твоя… только твоя… твоя… – блеюще пропыхтела Доун из-под самца, самыми остатками разума. И всё же, где-то там, на самых дальних закоулках её рассудка, Доун не могла не думать, как она допёрла до жизни такой. Если бы ей сказали ещё лет пять назад, что она когда-нибудь окажется безвыходно зажатой под обезумевшим от страсти и похоти “одичавшим” хищником, тем более, природным врагом её вида, волком… и тем более обожать каждую секунду, проведённую в его власти… она бы покрутила фалангой копыта у виска. Но если убрать происхождение, статус и семью… всё что останется, так это, может… любовь? Любовь одного единственного зверя, который посмотрел прямо в её чёрное сердце… и спас то немногое лучшее, что в том оставалось. И сейчас этот зверь не был её видовым врагом. Не был хищником. А она не была травоядкой. Ничто из этого уже не имело никакого значения. Да, Доун хотела бы поселиться навсегда в этом моменте, когда она впервые стала одним целым с любовью всей её жизни. В вечном блаженстве. Доун уже не могла выдержать этот сжигавший её огонь, становивший лишь жарче от этих когтей, зубов, жёсткого и пульсировавшего в ней, входившего с каждым разом сильнее и глубже в неё псового достоинства. - Дооооооун… – алчно рыкнул волк. - Я сейчас… Я се-сейчас…! – блеявшая сквозь ненасытное глотание обильной волчьей слюны со свешивавшегося прямо над ней языка овца сжала нижними копытцами бёдра хищника, прямо как в тисках. И её лоно, столь же жадное и ненасытное, как и уста Доун, полностью поглотило в себя волчий узел. И немилосердно сжало то своими стенками. - АААРРРУУУУУУУУУУУУУ! – далёкий волчий вой пробился в уши безумной овцы, прямо сквозь бившуюся в них кровь. В это же время горячая магма изливалась прямо в её недра, волк обильно извергался в его травоядку, в его жертву, в его овцу, в его самку. Помечал её хрупкое тело и саму её душу как его собственность. Разум Доун перестал существовать, ведь когда в голове взмывают и взрываются ракеты, тело и душа охвачены огненным вихрем из когтей, жёсткого меха и острых зубов, в её тельце льётся расплавленная лава, а рот вновь исследует шершавый язык хищника... Овца продолжала и продолжала с наслаждением принимать хищника в её тело, которым вновь и вновь страстно овладевал её волк. И этих наслаждений было очень много, всё, как она считала много позднее, из-за столь долго подавляемого либидо, что у неё, Доун, что у Вернона. Ныне же это либидо, помноженное на волчью выносливость, Хантеровскую удаль и ненасытность Той Самой, вынесло с мясом замок на клетке, куда когда-то овца и волк коллективно/негласно то поместили. Что и говорить, то вновь вырвалось на свободу, за полагавшимися ему процентами. Само время как-то смазалось. Узел в очередной раз вышел из неё. Может, где-то там забрезжил рассвет, в узкой щёлке между жалюзи и подоконником. Рассвет для Доун Барашкис, с застлавшим её разум туманом из наслаждения, вывалившимся языком изо рта, отвисшей челюстью и вялым блеянием из её глотки. Наконец-то в мозг Доун, сквозь затмившую его пелену наслаждений, как следует смогла-таки пробиться мысль о ней прошлой. Прямо тогда, когда об её носик стучался налитый кровью в который раз за сегодня псовый узел, а об маленький подбородок шлёпали волчьи яйца. Помпон из шерсти был немилосердно сжат в большом когтистом кулаке. Что-б она сказала былой себе, Той Самой? Хотя… Нет, она Та Самая, не та. Та была всего лишь ещё не выведенной на чистую воду зазнавшейся секретаршей имбецила Златогрыза... Хищник-самец опять торжествующе, с азартом, зарычал где-то вверху. Излившейся горячей волчьей спермы было так много, что у ненасытно глотавшей овцы та потекла из носа и стекала по щекам и подбородку, стекая из уголков рта... Последним, что за вечер, что Доун Барашкис успела отчётливо запомнить, было мыслью обращённой к себе прежней, прямо пока она лакала стекавшее семя её самца, со съехавших очков и со шерстяной мордочки. “Много же ты потеряла…” ******       Разум и душа Доун раскачивались где-то далеко на волнах неги.       Всегда холодные и расчётливые, в этот раз, пока она плыла по океану блаженства, волчьего меха и аромата земли после проливного дождя, те лишь подбросили ей отрывок из старой книги, которую овечка когда-то прочла и забыла, пока не пришло время вспомнить.              “Вы, дурынды, что вы знаете о настоящем самце? Все ваши мужья — maromeros... он же придет ко мне сюда, домой, и будет большим самцом, чем тысяча ваших pobrecitos. Тогда он гладит и заплетает мне шерсть, он мне, а не я ему мех. Он поет мне песни; он снимает с меня туфли и целует мои копытца, здесь и здесь. И он обнимает меня… да нет, вы никогда не поймете! Несчастные слепые, никогда не знавшие самца!”       Доун Барашкис проснулась. Сегодня она впервые открыла глаза в объятии этих волчьих лап. Если бы только просыпаться так каждый день. Очки свисали у неё с уха. Сквозь опущенные жалюзи пробивался дневной свет.       А по бёдрам вниз ещё стекало семя её самца. Её самец. Овца закусила губу от удовольствия и подумала эти слова ещё раз. Её самец. Она занималась любовью. Она занималась любовью с её самцом.              Доун слушала как храпит Вернон, и как бьётся в волчьей груди сильное и любящее её сердце. Ей надо было о многом подумать… Хоть бы о том, как Вернон ей овладевал раз за разом пока его и её не предали их собственные тела, отрубившиеся без сил даже когда буйствовало желание. Сама Доун запомнила, что отрубилась рано-рано утром, прежде чем соскользнуть в царство Мяурфея…        А где-то там остатки рассудка снова принялись канючить. Бла-бла-бла, ню-ню-ню.       “Вы даже не проверились у врача…!” – запищала откуда-то наиболее назойливая мысль. Былая Доун непременно бы запаниковала. Впрочем, нынешняя лишь рассмеялась, про себя.        Ей просто представилась её извечная соперница Джуди и её лис, как он расфуфыренный в пух и прах становится перед ней на колено, крольчишка тоже представилась ей в бальном платье как Динговская принцесса, и лис страстным голосом предлагает ей вместе с ним сделать справку на наличие ВИЖ.        Но чувствуя дыхание спящего волка и его лапы вокруг её тела, овца поняла, что на остатки неврозов вроде таких как у неё, ему будет наплевать. Её волк был самым счастливым самцом на планете.        Была, правда, ещё одна мысль. Последняя. “Что будет, если ты понесёшь. Гибрида. Да ещё и очередного Барашкиса.”        Овца напряглась. Со слов Вернона, у его родителей помимо её Щеночка, было ещё шестеро в выводке.              Да, она явно вчера думала не головой. Но вокруг неё были лапы её самца. Он останется. И станет ещё счастливее. Ради неё. Могут ли у них с волком вообще быть детёныши? Как бы стали выглядеть… Сможет ли она забеременеть вообще, когда её родители едва-едва смогли зачать её саму? И возможно ли будет ей даже просто оставаться подле её волка? Столько новых вопросов без ответов…        - …я не знаю, возможно ли всё это. – прошептала Доун Барашкис, вслух, обращаясь к самой ли себе, или ко вселенной. – Но отступаться я не буду. Нет, не стану бежать.        И как, интересно, её бы поносили сейчас, или будут поносить потом те звери, вокруг которых она выросла, была воспитана и выучилась. Что-бы они о ней сейчас сказали. Или ещё успеют сказать… Например, хоть те-же ряды надменных баранов и благопристойных овец с кислыми, тоскливыми мордами, из картинной галереи отчего дома, в Луговьях, уже, наверное, сожжённой? Конечно-же, что она шлюха. Псовая подстилка… Но быть последней псовой подстилкой для сношения, быть самкой, принадлежать самцу, вот всё чего овца сейчас желала, и не была разочарована. - …выкуси, Мэй Стрижкинс… выкуси… – пробормотала Доун словно под гипнозом, облизывая когтистый кончик пальца её самца возле её мордочки. — Он мой… - …кто-кто? – сонно переспросил волчище, смотря сквозь сон и диву дивясь на то, как Доун делает чуть ли не минет его мизинцу, кровь уже вновь приливала к его чреслам. Не приснилась ли она ему? Ведь что только может присниться после пакета травоядных чипсов в сухомятку. - Да так… – Доун подняла томный взгляд из-под ресниц на волчьи глаза, прежде чем снова пройтись язычком по когтистому пальцу от нижнего сустава до кончика когтя, как она втайне хотела сделать уже долгое время, – Неудачница одна. Кстати, с добрым утром, Щеночек… - Ммм... — вздохнул Вернон, думая какая же Доун потрясающая, — Уже утро? - Не знаю, — усмехнулась Доун и поправила очки на морде. - Как давно ты не спишь? Овца поудобнее повернулась в объятиях волка, чтобы встретить полузакрытый взгляд Вернона. - Не очень долго, так, думала о разном, — улыбнулась овца, — Слушала, как ты спишь. Вернон игриво закрутил локон овечьей шерсти вокруг пальца. - Какая же ты, блин, такая милашка, когда блеешь, Шёрстка… Доун положила копытца на морду Вернона и нежно поцеловала его. - Ммм... — вздохнула она. — Ты такой милый... В этот момент Доун почувствовала боль в тазу. И в копытцах... И в груди... И на попе… А уж как вдруг заныла её нижняя челюсть… По счастью, она пока не осознавала, насколько сильно ноет её тельце, голова всё ещё была в облаках после минувшей ночи любви. - Ух... — неудобно ерзая, овца потёрла её левое бедро, всё ещё несшее на том следы когтей и зубов, так называемых меток любви. — Чувствую себя так, будто сходила в спортзал... или пробежала полосу препятствий… Овца рассмеялась. - Ага есть такое, а как-же… — ответил волк. — Вот тебе и «воздержание от чрезмерных физических усилий», каково, а, Шёрсточка? — усмехнулся Вернон. Доун игриво хлопнула волка по лапе. - Да уж, всё тебе хи-хи да ха-ха, Щен. А ты-то по идее должен был быть моей заботливой сиделкой. Как, блин, непрофессионально, с твоей-то стороны. Доун захихикала. - Эй, если ты надумаешь подавать на меня в суд, я просто расскажу присяжным, как ты меня соблазнила, — и Вернон, вместо поднятия лап в знак защиты, лизнул его Доун в морду, — Стоит сделать один лишь взгляд в эти прекрасные лимонные глаза, и меня, пташку вольную, в один момент оправдают. Доун, хихикнув, прижалась к плотной груди Вернона, положив голову на густой туф шерсти и нежно принялась гладить его шкуру. В её глазках мерцало чистое обожание. - Я люблю тебя, Вернон, — тихо вздохнула она. - Я тоже люблю тебя, Доун, — беспечно усмехнулся волк в ответ. Овца вновь прильнула к волку, снова целуя эту косматую морду и получая ласки в ответ. Но когда-то да придётся вставать. Доун выскользнула из лап Вернона, направляясь к краю круглой кровати, но не забывая покачивать бёдрами. Да, ей многое приходилось осваивать чуть-ли не с нуля. Но чувствуя на себе волчий взгляд, украдкой ухмылявшаяся овца опять засчитала себе очередную маленькую победу. Добравшись до края, она свесила копытца. С осторожностью или нет, но надо попытаться встать. Но, несмотря на то, как копытца заныли, Доун смогла довольно легко встать на них. - Куда собралась? — поинтересовался Вернон, потягиваясь. - Не собралась. Только собираюсь. Нам-бы найти что-нибудь такое подъесть, — ответила овца, стараясь не смотреть как под плотной шкурой ходят волчьи мускулы, а то она так и с места не сдвинется. - Ну, Шёрстка, придётся тебя стопорнуть. Ни шиша съестного тут не осталось. — усмехнулся Вернон. — Почему бы нам не выйти куда-нибудь и не взять что-нибудь похавать? Доун бросила на её волка быстрый обеспокоенный взгляд. - В-Вернон, я не могу просто так взять и пойти… ну… туда. — овечка нервно кивнула в сторону окна, за которым вовсю разгорался новый день в Зверополисе. Волк рассмеялся. - Послушай, Доун, ты больше уже не самая ненавистная млекопитающая в Зверополисе, помнишь? — Волк рассмеялся, — А теперь, когда у тебя вышли все оправдания, надо к тому же добавить, что я хочу всем похвастать моей прекрасной овцой. Доун покраснела от замечания волка. - Вернон... — сказала она с легким смущением, протягивая его имя. - С другой стороны… это… ну… романтика между видами как часть твоего нового общественного имиджа может плохо на том сказаться, — опустив взгляд, сказал Вернон. — Я... я как-бы не особо об этом подумал. Прежде чем волк успел подумать ещё о чем-то невесёлом, Доун быстро забралась обратно на кровать. Положив копытце на морду волка, она с любовью посмотрела в глаза Вернону. - А теперь послушай меня, Щеночек, — сказала она, широко улыбаясь. — Пошли они все нагон, кто так на нас, блин, хоть залупнётся. Вернон широко улыбнулся, его хвост энергично принялся вилять в ответ. И хвост Доун, к его радости, тоже. Вернон всё думал над тем, какая же самка ему досталась… грешная, алчущая, готовая на любую жестокость ради него, её самца… редкая волчица смогла бы хоть близко подойти под такое резюме. На свете были десятки миллионов овец. Если не сотни… но Доун Барашкис была Той Самой. Таких других как она, на свете нет. Волк взял в лапу копытце Доун, которым она гладила его по косматой морде, и чмокнул, прямо глядя ей в лимонные глазки. Польщённая овца прикусила губку от удовольствия. Но после жарких волчьих объятий, ей казалось, что в квартире стало как-то чересчур прохладно. Овца быстро осмотрелась в поисках чего бы можно было по-быстрому натянуть на себя и остановилось на брошенной на пол футболке Вернона, прежде чем быстро в ту влезть. Футболка теперь висела на ней как парус. Но этот запах земли после дождя… особенно под ощущение как на неё смотрят с обожанием со стороны… - …но кофе ведь у нас остался-то? – вдруг в надежде спросила Доун, – И можем ещё заказать потом до-доставку… - Остался, как-же… Лучше скажи, чем ты хочешь заняться, Шёрстка, пока я быстро сбегаю в магаз, а потом мы с тобой сделаем заказ из кафешки получше. - На самом деле... — овца закатила глазки, в ее голове начала формироваться идея. — Думаю, я снова начну писать. Прямо пока ты сходишь по-быстрому, я даже успею накропать на коленке пару заметок… пока память свежа и всё такое… - Да ну? — произнес волк с удивлением на морде. — Ты собираешься написать ту автобиографию, о которой мы говорили? Доун усмехнулась, качая головой. - Вроде того... — улыбнулась она. — Но я думала о чем-то более личном. Скорее даже… интимном. Пока Доун шла, покачивая бёдрами, к двери в коридор, волк всё неотрывно смотрел на её, намеренно или нет, но оставленной неприкрытой попку, со свежими следами любовных укусов и когтей. Шершавый язык облизал ощеренные вновь два ряда острых волчьих зубов. - Я позову, как будет готов кофе… как ты любишь. И… – Доун остановилась в дверях и игриво повиляла опять её шерстяным хвостиком, бросая через плечо далеко нескромный взгляд на озадаченного хищника, и в особенности, на внезапно вставшую колом смятую простыню, которой был прикрыт её волк, – …и Я просто знаю, что ты мне поможешь эту книгу написать... И прежде, чем Доун Барашкис скрылась в коридоре, что вёл в гостиную-кухню Вернона Хантера, последний улыбнулся, заметив, как по мордочке его Шёрсточки скользнула загадочная улыбка…