Друг.

Прошла неделя, а я всё ещё не мог забыть чёрных глаз данмерки по имени Мифрина. Проводя вечера и ночи с разными людьми, почему-то не мог отделаться от мыслей о ней. Её голос, такой нежный и мягкий, звучал в моей голове не переставая. Чем дольше я думал о ней, тем больше винил себя за то, что она обиделась на мои слова. Я уже был уверен, что она никогда сюда не вернётся. Вдруг, относя хозяину очередную горсть чаевых, я увидел, как из его кабинета выходит та самая девушка. Глаза как у мотылька, грустное узкое лицо, вычурное одеяние, словно сложенные крылья. Но увидев меня, девушка улыбнулась, чего я даже не ожидал. Следом вышел и Невос Делви. Приняв у меня из рук дрейки, он сообщил мне, что данная дама снова пришла именно ко мне. Не знаю, как лицо моё выглядело в тот момент, но в душе я был безмерно рад, что она не обиделась на меня. Я проводил даму в ту же комнату, в которую она приходила в и прошлый раз, и также поставил песочные часы, ибо она оплатила только час. — Вы так шустро убежали в тот раз, — сказал я, виновато, — я, наверное, Вас обидел? — Эрран, мы же договорились, что общаемся на «ты». — Мифрина скромно посмеялась. — Я не обиделась. Пожалуй, это я тебя могла обидеть. Ведь ты своего положения не выбирал. Но именно это у нас и общее. Я своего положения не выбирала. Те, с кем приходилось общаться по велению мужа, совершенно мне не были интересны. А искать новых знакомств сейчас мне попросту негде. — Не думал, что ты замужем. — Я вдова. При упоминании мужа, Мифрина вдруг погрустнела и опустила взгляд. «Она, кажется, скорбит, — подумал я, заметив реакцию, — стоит сменить тему.» — Быть может, чаю? — Было бы здорово. — Девушка вновь улыбнулась. Чаю она как раз заказала, так же, как и в тот раз, на двоих. Я охотно поухаживал за ней и был рад видеть её улыбку, хоть сдержанную, но всё же искреннюю. Мифрина мне казалась слишком скромной, для госпожи, носящей такие одеяния. Речи её были просты, тактичны, голос безмятежным, тихим и таким приятным, от чего я чувствовал себя с ней очень спокойно. Обычно клиенты либо эмоционально отстранены, либо наоборот слишком вовлечены, желая как можно скорее приступить к коитусу. А даже если это не самоцель, то клиент без умолку говорит лишь о себе, а мне остаётся слушать и кивать. В случае с Мифриной всё было иначе. Я впервые ощутил, что пришли ко мне. Как к личности. На разговор именно со мной. Из-за её простого не высокомерного общения, казалось, будто границы между нами незаметно стираются, будто её положение постепенно теряет значимость, а я сам перестаю быть рабом. — А ты не расскажешь, откуда ты приехала, — спросил я невзначай, — ты местная, или нет? — Не совсем, — ответила Мифрина, — моё поместье находится в Садрит Море. — Не близко. А почему ты решила приехать именно сюда? — Мне предлагали сначала Дом Земных Наслаждений Дезель. Он достаточно известен на Вварденфелле. Но мне не захотелось ехать через весь Молаг Амур ради посещения борделя. — Она усмехнулась, пряча взгляд. — А заведение господина Делви было ближе. И мне его советовали, как очень спокойное и изысканное место. — И как, данное заведение отвечает твоим ожиданиям? — Пожалуй, да. — Мифрина вновь подняла на меня свои большие глаза, хлопая ресницами и слегка улыбаясь. — По крайней мере, условия здесь отвечают моим требованиям и… потребностям. — Потребностям, как я понимаю, в общении? — Правильно понимаешь. — Она смущённо отпила чай из своей кружки и посмотрела куда-то в сторону. — Не пойми неправильно. С тех пор, как умер мой муж, я перестала появляться в светском обществе, которое всегда было мне чуждо. Новых знакомых брать мне не откуда. А слуги мои не слишком-то разговорчивы и вряд ли могут поддерживать некоторые темы. Да и одни и те же лица на протяжении целого года… честно говоря, всё это ввело в тоску. Я подумала о том, что если куртизанские дома предоставляют услуги развлекательного характера, по мимо услуг интимных, коими я не интересуюсь, то я могла бы воспользоваться таким способом скрашивать досуг. Не знаю, насколько это целесообразно, однако по деньгам это куда менее затратно, чем приём, даже если его провожу не я. Я слушал Мифрину с нескрываемым любопытством. Мне и впрямь было интересно понять, зачем состоятельной даме искать компанию в борделе. Изумлённо вскинув брови, я с улыбкой поинтересовался: — А что не так с приёмами? — Ну, нельзя являться на приём в той же одежде, в которой был на прошлом, — пояснила Мифрина, — платье — это дорогое удовольствие, мне комфортнее мантии, но и они не дёшевы в пошиве. Про оплату за прочие мелочи я не буду говорить. В общем, лучше съездить, развеяться, пообщаться с кем-то кто не будет смотреть на тебя с высока. Это куда приятнее. «Смотреть с высока, — подумал я, — могу это понять. На меня так смотрят чаще всего. В лучшем случае на меня смотрят, как на любимую вещь. А вот она другая. Она единственная, кто смотрит на меня как на равного. Это очень странно. Но и приятно.» Задумавшись об этом, я не заметил, как прошло наше назначенное время. Моя гостья начала собираться уходить, а я поймал себя на мысли, что совсем не хочу прекращать разговора с ней. И всё же, мне пришлось её проводить. Напоследок Мифрина лишь сказала, что обязательно вернётся на следующей неделе. Я был готов ждать. За час беседы Мифрина оставила мне в качестве чаевых полную сумму оплаты за этот же час, которую уже уплатила. Мне это было приятно. Более того, Невос Делви был доволен таким жестом, как пряник. Он похвалил меня, после чего отправил работать дальше. Возможно из-за Мифрины я был слегка рассеян следующие несколько дней. Я думал о ней постоянно, хотел её видеть, услышать её голос. Мне снились её прекрасные, большие и чёрные, бездонные глаза: «Как у мотылька, — повторял я в мыслях, — залетел в окно мотылёк, жди счастья…» — эта мысль не давала мне покоя. Вспоминая её, я раздумывал: «А что за книжку она приносит с собой. Уже дважды я обратил внимание, как в руках она держит какой-то альбом, или что-то в этом духе. Это дневник что ли? Она описывает там наши встречи по дороге домой? Любопытно. Но спрашивать не стану. Захочет, сама скажет.» Так прошла ещё неделя. Я продолжал работать в привычном темпе, постепенно отходя от эйфории, которую ощущал от общения с Мифриной. Ко мне приходили мои обычные клиенты, оставляющие, как и всегда, крупные чаевые. Одну из ночей я проводил со своей постоянной клиенткой, состоятельной не молодой леди, которая обожала меня покормить. В этот раз я был этим весьма доволен, так как за весь предыдущий день во рту у меня побывала отнюдь не еда. Она назаказывала всего: от фруктов и сладостей до жаркого из импортной конины. «Лучше бы был кролик, — думал я, пока ел, — как данмеры вообще едят конину? Она же невкусная. Хотя, о чём это я? Мне ли привередничать? Дарёному коню в зубы… в гуляш, в данном случае, не смотрят.» Но клиентка была безмерно довольна тем, что я ел. Она порою вела себя, как мать. Я раздумывал: «Так ли ей нужен любовник? Может ей просто нужен сын? Или кто-то, о ком можно заботится? При этом она очень любит ласки и комплименты, хотя конкретно плотских утех не просит вовсе. Хм… А ведь Мифрина такая же. Она не ищет интима, как она сама сказала, а хочет лишь общения. Н-да. В бордель ходят либо сладострастцы, либо одинокие люди. И радости это не внушает.» Пробыв с клиенткой до утра, я, как и положено, отработал своё время на высшем уровне. Меня забавляло, как эта женщина дрожит от самых простых прикосновений и чуть не стонет от скромнейшего поцелуя в щёку. Похоже, само внимание ей было жизненно необходимо. Но, как и всему на земле, оплаченному времени суждено заканчиваться. Я распрощался с клиенткой, оставшейся безмерно довольной и отвалившей мне кучу чаевых, и сам довольный направлялся к хозяину. У кабинета Невоса я увидел ту, которая озарила собою всё помещение. Мифрина стояла во всём блеске своей сине-голубой мантии, напоминающей крылья бабочки. Мне даже на секунду показалось, что её одежда светится. Сама она с очень серьёзным лицом говорила с хозяином, но, увидев меня, заулыбалась. Её обсидиановые глаза смотрели на меня, поблёскивая, что отзывалось у меня в сердце приятным волнением. Мифрина, как и в прошлые разы, оплатила со мной час беседы. Этому я уже был безмерно рад. Разговор завязался быстро, мы даже к чаю не притронулись. Я заметил, что она тоже рада меня видеть, ведь улыбалась куда более свободно, чем раньше. И вновь эта книжка в руках, она то и дело крала моё внимание. Заметив мой взгляд, Мифрина убрала свой альбом подальше и продолжила диалог, как ни в чём не бывало. «И правда, похоже, дневник, — подумал я, — может, всё-таки спросить? Нет, не хочу её смущать. Просто продолжим разговор.» От нашей встречи прошла половина назначенного времени. Насытившись разговорами не о чём, Мифрина похоже решила перейти к темам по-настоящему её интересующим. Она неуверенно глянула на меня своими чёрными глазищами из-под высоких бровей и, словно боясь непонимания с моей стороны, спросила: — А как ты относишься к искусству? — Искусству? — Я вскинул брови, с интересом глядя на собеседницу. — Смотря какому. Я бы сказал, что неплохо понимаю в литературе, в поэзии, в музыке. Умею играть, на паре инструментов. — Играть? — Чёрные глаза заинтересованно заблестели, девушка придвинулась ко мне поближе. — А мне бы ты сыграл? — Если попросишь, — усмехнулся я, — только петь не проси, певец из меня никудышный. — А это уж мне решать. — Мифрина выпрямилась, взгляд её был предвкушающим, а в голосе слышалась радость. — Вон там лютня! Бери её и играй. Я послушно, с улыбкой, встал и поклонился лёгким кивком головы, затем взял лютню, которая стояла возле стены у комода. Усевшись на пол перед слушательницей и настроив инструмент, я сыграл то, что хорошо знал, старую балладу о драконах. Хотел обойтись музыкой, но моя гостья настояла на пении. Смущённо и неловко я исполнил эту балладу кое-как, на мой взгляд ужасно. Но Мифрина, кажется, была очень довольна. Она широко улыбалась и радовалась, а когда я закончил, даже негромко посмеялась, хлопая в ладоши. — Ты поёшь хорошо, — подметила она, — во всяком случае, мне нравится. — Что ж, твой покорный слуга смог угодить тебе, — учтиво сказал я, — рад стараться. — В музыке ты понимаешь, даже слух есть, а вот, что ты скажешь об изобразительном искусстве? — Девушка улыбалась, слегка лукаво, но всё же как-то зажато, казалось, что спрашивает она это, переступая через смущение. — Имеешь ввиду картины и скульптуры? — Я задумался, отведя глаза куда-то в потолок. — Я не так много об этом знаю. Когда-то видел очень красивые мраморные изваяния, но был тогда слишком мал, чтобы понять их. А потом не было возможности интересоваться этим в полной мере. Так что, изобразительные искусства от меня далеки. — Вот как. — Мифрина вздохнула с лёгкой грустью. — То есть, тебе это не интересно? — Почему же? — Я посмотрел на неё. — Если ты в этом сведущая, то можешь меня и просветить, если есть большое желание. Когда-то ко мне приходил клиент, который был художником-скульптором. Мне он говорил, что с моей внешностью я мог бы стать натурщиком. Это льстило, однако, не поступало ещё подобных предложений. — Правда? — Она вдруг странно взволновалась и сжала в руке книжку, которая затерялась в складках её мантии. — Хм. Я не художник, конечно, но, мне кажется, тот скульптор был прав. Твоя внешность и впрямь вызывает желание запечатлеть её. Ты бы согласился на позирование, если бы предложили? — Я не могу соглашаться, или отказывать, — ответил я с кроткой улыбкой, — если клиент захочет и оплатит моё время, я должен делать всё. В рамках дозволенного, конечно. Позирование вполне подходит под определение «досуг по пожеланию клиента». — И что же в эти рамки дозволенного не входит, можно узнать? — Обычно это поясняет хозяин, но раз уж ты оплачивала лишь час беседы, то, видимо он не стал себя утруждать. — Сев поудобнее, я решил любезно всё ей объяснить. — У нас разрешено очень многое, только плати, но в первую очередь есть запрет на нанесение увечий. Связывание и садистические игрища оплачиваются отдельно и для этого предоставляются определённые рабы, в список которых лично я не вхожу. Но даже такие практики имеют ограничения. Раб должен оставаться дееспособным и товарному виду вредить нельзя. Однажды Невос заставил клиента выкупить раба, которого тот слишком сильно избил, изуродовав ему лицо. Но это частный случай, таких по пальцам пересчитать. Главное, чтобы после встречи с клиентом раб остался в строю. Всё остальное, что не вредит рабу физически, ты можешь делать на своё усмотрение. Мифина смотрела на меня очень внимательно, пока я объяснял. Её лицо медленно менялось: от улыбчивой заинтересованности эмоции перешли в замешательство, а затем в ужас и грусть. От взгляда этих печальных чёрных глаз хотелось её обнять и успокоить, ибо казалось, что она вот-вот заплачет. Обеспокоившись, я осторожно спросил: — Что с тобой, Мифрина? — Тот раб, — тихо спросила она, — был сильно изувечен? — Не знаю, — сказал я, пожав плечами, — я его не видел. Говорили, что у него был сломан нос, выбиты зубы, и, кажется, вывихнута челюсть… Я хотел что-то ещё добавить, но заметил, как Мифрина съёжилась от таких подробностей. «Похоже это задело её, — подумал я, — или я переборщил с рассказом? Да вроде нет, ничего такого я не рассказал. Бывали случаи и страшнее… Неужели она так переживает за раба? Тем более за раба, которого даже в глаза не видела. А вдруг я эту историю выдумал? Нет, конечно, но она даже об этом не задумалась. Сразу приняла на веру и так близко к сердцу. Слишком уж она чувствительная. Наверное, стоит быть поосторожнее с ней.» Я медленно приблизился к девушке, сел рядом и мягко коснулся её руки. — Мифрина? Ты чего? Тебя эта история так напугала? — Нет, — неуверенно произнесла она, — или да, то есть… не совсем. — Девушка зажмурилась, голос её дрожал. — Просто мне всегда так тяжело слышать истории о том, как издеваются над рабами… Наверное, с моей стороны это прозвучит крайне цинично… — Почему же? — Я не понимаю рабства, а уж тем более не понимаю такого ужасного отношения к рабам. — Мифрина вновь на меня взглянула. — Но при этом, у меня тоже были рабы. А ещё я пришла сюда и пользуюсь услугами раба… Это с моей стороны очень некрасиво. И я не стану оправдываться. Меня тронуло её сочувствие, но и одновременно позабавило. Из нас двоих именно я наиболее цинично относился к ситуации со своим положением и к рабству в целом. Я усмехнулся и сказал то, что думал по этому поводу: — Моими услугами пользуются как местные данмеры, имеющие дома ещё с десяток прямоходящих питомцев, так и благородные имперцы, осуждающие такое явление, как рабство. Данмеры называют это своим традиционным культурным правом. Правом. Само слово смешно в данном контексте. По мнению традиционного данмерского общества, у них есть право на владение другим человеком любой другой расы. И всё бы ничего, но мне так смешно, когда я вижу рабов данмеров. Это редкость, и всё же. Сначала я слышу, что зверорасы вообще не люди. Потом я слышу, что люди неровня эльфам. Потом я слышу о том, что орки отлично тягают тяжести, а альтмеры очень красивы и служат украшением любого борделя. И тогда я понимаю, что рабовладельцам, по большому счёту, вообще без разницы, кто ты. Эльф, человек, зверолюд, или сородич. Ты раб. У тебя нет рода. У тебя в лучшем случае есть внешность, которую рабовладелец покупает. В Морровинде рабовладельцами могут быть даже представители других рас, не только тёмные эльфы. Однажды я видел рабовладельца каджита, который имел трёх рабов, тоже каджитов. Как думаешь, хорошо он к ним относился? Нет. Он их не ставил вообще ни во что. Не исключаю того, что сам он успел побывать рабом. Рабовладельцев, хорошо относящихся к своей собственности слишком мало, чтобы хоть как-то можно было это оправдать. Но и осуждать я не стану. Это жизнь. Она такова. И всё. Я и понятия не имею о том, как живут люди без рабов. Однажды меня спросили, хотел бы я стать свободным? Но я не смог ответить. Как можно хотеть чего-то, о чём не имеешь представления? Нет, с одной стороны, я мог бы желать свободы только для того, чтобы иметь возможность идти туда, куда мне захочется. Но куда я пойду? Я ничего не умею. У меня нет образования. Я никому не нужен. А здесь я при деле, каком-никаком, здесь крыша над головой, еда. Что мне ещё нужно? Поэтому мне не в чем обвинить ни Невоса, своего хозяина, ни своих клиентов, ни уж тем более тебя. Даже если у тебя есть рабы. Это нормально. Обычно. В этом нет ничего особенного или жестокого. Сказав это, я опустил глаза, ведь Мифрина всё ещё смотрела на меня и давила своим печальным взглядом. Пока я говорил, она не отрывала от меня свои мотыльковые глаза, даже взяв меня за руку. Её маленькая тонкая ручка казалась мне такой хрупкой, что я боялся двинуться. Вздохнув, девушка таким же дрожащим печальным голосом произнесла: — У меня нет рабов. Я их отпустила. Они принадлежали моему мужу. Я не желала держать у себя людей против их воли. Я объявила их свободными. Они могли идти куда хотели. — И куда же они пошли, — усмехнулся я, — попрошайничать? — Нет, я дала им денег и одежду, рассказала, как добраться туда, куда они хотели. Один норд мечтал вернуться в Скайрим. А двое аргониан хотели в Морнхолд. Ещё было трое каджитов, которые остались у меня в качестве слуг, потому что хотели остаться. Я плачу им жалование. — Хорошо, если так. — Я наконец смог на неё посмотреть. — Рад за норда, если он вернулся в свои родные края. Но ты отпустила в большой мир тех, кто к нему не приспособлен. Как думаешь, те аргониане, что с ними? — Не знаю. — Она печально отвела глаза. — От них с тех пор нет вестей. Думаешь, с ними могло что-то случиться? — Да что угодно. Обокрали по дороге, или вообще убили, а может снова в рабство увели. — Ты рассуждаешь слишком зло. — Мифрина заметно обиделась, но руку мою не отпускала, даже слегка сжала. — Прости, — сказал я, — пожалуй, такие как я, меньше всего верят в мифическую свободу. Я с рождения не свободный. И мне не на что жаловаться в своей жизни. Мне повезло куда больше, чем любому рабу здесь. Меня даже телесные наказания не касаются. В этом мне помогла внешность, которую хозяин старательно бережёт, ведь он получает за меня деньги. Я — «ценный экземпляр». — И тебе нравиться быть «экземпляром»? — Кая разница, нравится мне или нет? Я ведь ничего не могу сам изменить. — И поэтому тебе ничего больше не остаётся, кроме как смириться? Я спокойно кивнул. Но вдруг увидел, как Мифрина утирается краем рукава. Она заплакала, сжав мою руку сильнее. То ли от, непонятного для меня, сочувствия, то ли от безысходности этой темы. У меня кольнуло в груди от невесть откуда взявшегося чувства вины. Мне так не хотелось, чтобы она плакала, а тем более из-за меня. Всё ещё держа её за руку, я опустился перед ней на колени, стараясь заглянуть в глаза. — Мифрина, — шепнул я, — мои слова тебя обидели? — Нет, Эрран, — ответила она, взглянув на меня, — мне тебя очень жаль. Я понимаю, о чём ты говоришь. Понимаю, что у тебя нет никаких других возможностей думать и говорить иначе. И от этого мне больно. — Почему? Тебе какой с этого вред? Ты ведь… всё равно уйдёшь. А я останусь. Ничего в моей жизни не поменяется. — Ты прав. — Мифрина ещё всхлипнула пару раз прежде, чем успокоилась. — И в этом моя главная боль. Ты продолжишь жить свою жизнь, крайне несчастную, как бы ты не думал, но также продолжишь считать это нормой. И я не смогу донести до тебя, как ты не прав, и как мне от этого грустно. — Прошу, не надо, не стоит на этом зацикливаться. Я далеко не единственный, кому можно сочувствовать… И вообще далеко не тот, кому нужно это самое сочувствие… И тебя мне жаль, пожалуй, не меньше. — В каком смысле? — Всхлипнув, она посмотрела на меня удивлённо. — От хорошей жизни в бордель не приходят. Ты не из тех, кого интересует сладострастие. Но при этом тебе совершенно не с кем разделить даже самый простой досуг. Это, откровенно говоря, печалит. И даже пугает. Ты свободная женщина. Ты богата. Но счастья тебе ни твоя свобода, ни твои богатства не прибавляют. Ведь так? — Истинно так. — Мифрина понуро кивнула. — Я, пожалуй, лишь недавно стала свободной. По-настоящему. Моя участь была ничем не лучше твоей. — Ты говоришь о замужестве? Неужто твой муж был на столько ужасен? — Нет… Не хочу о нём говорить… Не бери в голову, пожалуйста. Девушка снова всхлипнула, пряча глаза. Я понял, что дело именно в её муже. Что-то с ним было не так и это больная для неё тема. Я стал думать, что бы я мог сказать, что хоть немного подняло бы ей настроение. — В любом случае, знаешь, ты ведь единственная в моей жизни, кто не смотрит на меня так, как обычно смотрят на рабов. Ты и говоришь со мной иначе. Как будто нет никакого рабства. А я для тебя равный собеседник. И это уже приятно. Это для меня глоток свежего воздуха. И только за это я готов сказать тебе… спасибо. Мифрина округлила свои большие чёрные глаза, изумлённо смотря на меня, затем грусть с её лица стала медленно пропадать, девушка кротко и печально улыбнулась. Этот взгляд, эта улыбка, эта маленькая ладошка с тонкими пальчиками в моей руке, весь этот образ вызывал в моей душе небывалый трепет. Мне безумно захотелось её чем-то порадовать, хоть как-то скрасить её грусть и поднять настроение. — Могу сыграть ещё. — Тихо сказал я, поцеловав её ручку. — Я бы не отказалась, — ответила девушка с долей грусти, — но наше время подходит к концу. Мифрина обратила моё внимание на часы, песок в которых уже досыпал последние минуты. От этого появилось странное чувство печали, которое пришло с мыслью о том, что эта леди сейчас уйдёт, а я снова буду неделю ждать её. — Жаль, — вздохнул я, — надеюсь, я не слишком сильно всё испортил своими грубыми рассуждениями? — Нет, вовсе нет. — Мифрина мягко коснулась рукой моих волос, погладив меня по голове. — Эти суждения помогли мне лучше тебя узнать, Эрран. Спасибо. — За что? — За откровенность. Возможно, в последствии, я тоже смогу стать чуть более откровенной с тобой. — Я был бы рад. Всегда к твоим услугам. — Я смотрел в её глаза, как заворожённый. Я не мог наглядеться на неё, а прикосновения этих рук вызвали у меня по телу мурашки: «Как она прекрасна. Как мотылёк. Такая неземная. И такая чувствительная. Это даже мило. Хотя странно. Не думал никогда, что в моей жизни вообще есть чему сочувствовать. Не говоря уже о том, чтобы хоть кто-то проявил ко мне такую эмпатию. Может, она и правда не из этого мира?» Мысли стали путаться, по коже всё ещё бежали мурашки, а сердце колотилось, как бешеное. Я никогда ничего похожего не чувствовал. Но мне не хотелось её задерживать, как бы сильно меня не разрывало желание продолжить разговор с ней и, желательно, на хорошей ноте, я не мог. Мифрина уже собралась уйти, но обещала вернуться. Обещала прийти ко мне через неделю. Я был готов ждать вечность.