Муза.

Впервые за последние несколько месяцев я ночевал не в комнате с клиентом, а в общей спальне с другими рабами. Меня не сняли на эту ночь, чему я, откровенно говоря, был не слишком рад. Трудно было находиться под пристальным взором завистливых и недоверчивых глаз. Я старался не обращать внимания на то, как каджиты фырчат в мою сторону, а люди обсуждают меня, будто я их не слышу. Меня довольно часто ставят в пример, я приношу хозяину много денег, и провинностей за мной водится крайне мало, от чего меня редко наказывают, в сравнении с другими. За это, похоже, меня невзлюбили. Однако, никто не спешил активно показывать своё отношение ко мне. Во всяком случае, никто не стал бы нарываться на открытый конфликт. Может, я и не слишком хорош в драках, но главным образом дело было в хозяине Невосе. Он бы самолично отходил палкой зачинщика, ведь жутко бесился, когда рабы устраивали беспорядки. Помимо рабов у Невоса Делви было много наёмников — крупных бугаёв в хитиновых панцирях, чьи лица скрывали жуткие шлемы с круглыми очками, которые пугали одним только видом. Такие нахлобучат любого, кто не станет соблюдать установленные хозяином нормы и правила. В таком бизнесе, как бордель, нельзя без хорошей охраны. Особенно, когда у тебя много рабов. Поэтому рабы не спешили лишний раз выяснять отношения. Конечно, Невос иногда мог выслушать жалобы, но он очень это дело не любил. Поэтому конфликты рабы предпочитают решать тихо и словами, а в особо крайнем случае стараться надавить на оппонента другими способами, нежели физической силой. Так, например, один раб украл у клиентки серьгу с изумрудом, а та подумала, что серьга просто потерялась и не стала её искать. Другой же раб знал о краже. Это дало ему большую почву для манипуляций. Рабы не то, чтобы слишком придерживаются особой солидарности. Разве что сородичи более-менее держатся рядом. Каджиты и аргониане между собой общались лучше всего. Даже устраивали тихие проводы для своих, когда Невос объявлял о скорой продаже одного из них. Это казалось мне глупым. «Зачем эта иллюзия дружбы, — думал я, — вы не делаете этим лучше для того, кого провожаете. Только хуже. Быть может, его купит тот, кто будет обращаться с ним лучше, чем Делви, или любой из клиентов в борделе, а вы хотите, чтобы он тосковал о вас? Или может ему и вовсе не повезёт, и новый хозяин будет мучить его больше, чем кто-либо до этого. И вот, он страдает, думая, как хорошо было тут… Сомнительно. Очень сомнительно. Я бы так не хотел.» Наверное, поэтому я никогда ни с кем не сближался и не пытался. Говорить со мной особо никто не хотел, а мне того было и не надо. Я лежал на своей кровати и думал только об одном: «Когда я увижу Мифрину? Когда мой мотылёк снова прилетит ко мне?» Я воображал, как она вплывает в мою комнату в своём этом слоёном одеянии, смотрит на меня большими чёрными глазами, улыбается и присаживается рядом. Я хотел любоваться ею, хотел говорить с ней, слушать этот нежный мягкий голосок, приятнее которого в жизни не слышал. Я так ждал нашей встречи, что она приснилась мне той ночью. Во сне мы пили чай и разговаривали, не помню, о чём, да это и не важно. Там я был счастлив. И мечтал остаться с ней навсегда. Но эту идиллию прервали солнечные лучи, светящие мне в глаза и разбудившие меня. Невос не заставлял нас рано вставать, считая, что мы должны высыпаться, чтобы хорошо выглядеть и иметь много сил. Поэтому у нас не было ни подъёма, ни отбоя, мы могли спать столько, сколько нужно, даже могли сказать хозяину, что нам нужен отдых и он отпускал спать. Главное, чтобы Невоса устраивал наш внешний вид и прибыль от нас. За недосып и вялость можно было и наказание заработать, также, как за лень и малый заработок. Поэтому, залёживаться тоже было нельзя. Проснулся? Тогда приводи себя в порядок и марш работать! Иного не дано. Подготовившись к рабочему дню, я вышел в зал, где довольно быстро был облюбован парой женщин, которые просто осыпали меня комплиментами, но и только. Позже я был приглашён к столу каким-то немолодым магом-имперцем. Он попросил посидеть с ним. Любой из клиентов в зале мог попросить составить ему компанию, но трогать меня было нельзя. Только за плату. Магу, похоже, хотелось просто компании. Он пил, смотрел на девушек, исполнявших танец, но был каким-то грустным и не разговорчивым. Я предложил ему уединение, на что он грустно помотал головой, поставив на середину стола бутылку с вином: — Как думаешь, — сказал он удручённо, — что делает эта бутылка? — Эм, стоит, наверное? — Я недоумённо улыбнулся. — Вот именно. А у меня, как не прискорбно это признавать, совершенно обратная проблема. Думал, может, хоть поход в бордель меня взбодрит. Ни-хре-на, скажу я тебе… — Сочувствую. — Я понимающе кивнул. — Вот-вот. — Мужчина очень тяжело вздохнул. — А всё из-за этих эликсиров… Будь они неладны… Каждый такой эксперимент — минус либидо. Чувствую себя евнухом. И сколько мне так ещё мучится? — А эликсиров для… поддержания либидо нету? — Есть… Но они мне не помогают. И зависимость вызывают. В общем, сплошное разочарование. Я с грустным лицом покивал ему и ещё немного посидел с ним, пока он не засобирался уходить. На прощание маг оставил мне чаевые, в размере пятнадцати золотых, объяснив это тем, что я его выслушал. «Если бы каждый раз, когда я слышу печальные истории про «нестояк», я получал по пятнадцать септимов, — думал я, неся деньги хозяину, — я бы мог вообще не работать.» Рабы, к сожалению, тоже порою сталкиваются с этой проблемой. Делви нанимал для таких случаев лекарей. Иногда дело было в банальной переработке, тогда Невос давал рабу отдых. Иногда лекарь прописывал пилюли, и пациент приходил в норму. Но несколько раз было такое, что Невос не смог ничего сделать с половой дисфункцией раба и просто продавал его. Как он сам говорил: «Сломанную вещь надо чинить, а если она не подлежит ремонту, то выбросить.» Сколько цинизма было в этих словах. Даже мне от этой фразы было мерзко. Никому бы не хотелось оказаться такой «сломанной вещью». Вещь. Вот, чем я был для Делви. Такими же вещами для него были другие рабы. Не было тут места ни сочувствию, ни заботе. Только желание прибыли. Подойдя к двери кабинета хозяина, я постучал. Из-за двери раздался голос: «Войдите!» Зайдя внутрь, я увидел Делви каким-то взволнованным, почти напуганным. Он чем-то был крайне обеспокоен и не сразу услышал, когда я обратился к нему. — Хозяин, — повторил я своё обращение, — Вы меня слышите? — А, что?! — Данмер дёрнулся и глянул на меня. — А Эрран… Ты вовремя, я собирался позвать тебя. А чего ты хотел? — Чаевые вот… — Хорошо. Положи на стол. И иди, у тебя клиент. — Ответы его были обрывистые и дёрганые. — В седьмой комнате. На три часа. Иди давай. Работай. — Хорошо. Эм… Всё в порядке? — Что?! — Он округлил красные глаза, удивлённо уставившись. — А что? — Вы нервничаете, явно что-то случилось. — Ничего, что тебя бы касалось. — Извините. Я лишь хотел узнать… Обычно Вы просите Вам… отвлечь Вас, когда у Вас проблемы… — Пока не надо. Ценю твою заботу, но ты же слышал — у тебя клиент! — Невос не злился, но заметно терял терпение. — Иди же. Не заставляй даму ждать. Я почтенно кивнул и вышел из его кабинета. По дороге к комнатам я размышлял о том, что увидел: «Причём тут забота? Мне проще отсосать тебе, чем потом ты будешь кидаться на всех, кто косо на тебя посмотрит. И я тоже могу огрести, а мне такого не надо. Что-то с ним правда не то, сделка что-ли сорвалась? Он нервничает обычно, если кто-то отменяет покупку раба. Но так дёргано он давно себя не вёл. Один раз только, когда кто-то хотел купить раба, который ему самому нравился. Делви его, конечно, продал, ему предложили слишком большую сумму, но жутко потом рычал на всех и дёргался, даже побил кого-то. Интересно, в чём дело сейчас?» Но долго рассуждать об этом не было желания, да и возможности тоже, я уже подошёл к нужной двери и, поправив одежду, постучал в тёмную дверь с большой цифрой семь посередине. Из комнаты послышался до одури знакомый нежный голосок: «Войдите,» — который заставил меня ещё на пару секунд застыть, прежде чем коснуться ручки. Войдя в комнату, я увидел, скромно сидящую на краешке большой кровати, Мифрину, которая, сложив руки на коленях, приветливо смотрела на меня. Мгновенно весь негатив улетучился, меня словно лечащим заклинанием согрели. Непроизвольно улыбнувшись, я ненадолго застыл, глядя на эту прекрасную девушку. — Ну что стоишь, Эрран, — сказала Мифирина, скромно посмеявшись, — заходи, ставь часы, будем разговаривать. — Да, конечно. Я слегка растерялся, сам не знаю почему, но был благодарен, что она напомнила мне про часы, иначе я бы точно забыл, так рад был видеть её. На мои удивления по поводу внезапного увеличения времени общения, с одного часа до трёх, Мифрина ответила не сразу, тоже слегка стушевавшись. Но вдруг она покраснела и скромно, очень тихим голосом, спросила: — Ты говорил, что согласился бы стать натурой для художника, если бы клиент попросил. А сам бы ты что при этом чувствовал? — Ну, наверное, мне всё же было бы приятно, — ответил я, кротко улыбаясь, — раз уж мою внешность сочли достойной рисунка. А что? — Я не художник, но… — Мифрина протянула мне альбом, который всё это время был у неё в руках. — Но, быть может, ты не станешь сопротивляться, если бы я попросила позволить мне порисовать тебя… Если это возможно… — Порисовать? — Я изумлённо принял из её рук альбом. — То есть, тут твои рисунки? — Некоторые эскизы… да. Можешь оценить, сказать… устроит ли тебя такого рода портрет. Открыв альбом, я увидел много набросков лиц, фигур и рук. Лица были самые разные, но большинство либо данмеры, либо каджиты. Хотя, каджиты были одними и теми же, просто в разных ракурсах. Так я понял, что она рисует своих слуг. Но какими же они были живыми. Я видел в этих рисунках каждую шерстинку. Казалось, что кот на рисунке вот-вот моргнет. А какими эффектными были эльфы. Она прорисовала даже полосы краски на лице у некоторых. Это были совершенно разные лица людей в детально проработанных одеяниях, по которым можно было догадаться, что это портрет мага или аристократа. Между портретами проскальзывали наброски рук, настолько подробных, что я даже мелкие морщинки на сгибах разглядел. Я молча восторгался каждым рисунком, не мог даже слово сказать, периодически замерая над каждым лицом, потому что хотел его хорошенько рассмотреть. Я взглянул на Мифрину, которая очень внимательно следила за тем, как я листаю её альбом. На лицее девушки отражалась напряжённость и неуверенность. Она смотрела на меня этими своими большими блестящим глазками, словно боясь услышать вердикт. Словно моё мнение ей было важно. Я даже удивился этому, но свою реакцию выдал. — Это ты всё рисовала? — Да. В свободное время стараюсь учиться. Давно увлеклась, ещё до замужества. Насколько это плохо? — Плохо? — Я недоумённо поднял бровь. — Ты шутишь? Это же просто великолепно. — Да прям. — Она смутилась, щёки её слегка порозовели, и она отвела взгляд. — У меня только начали получатся носы. Самая сложная часть лица… — Эти носы потрясающие! И ты… показываешь это мне? То есть… Мне приятно, что ты показываешь… Но, разве мнение такого, как я может иметь ценность? — Не говори глупостей. — Мифрина насупилась и свела брови. — Твоё мнение мне важно, как потенциального натурщика. — Но тут она снова смутилась. — Об этом и хотела попросить. Чтобы ты оценил и сказал, готов ли ты позировать такому… художнику. Хотя… Я себя таковым назвать не могу. Я слегка застыл: «Она спрашивает о том, соглашусь ли я?.. А зачем? Если бы она сказала, я бы сделал и так. Даже без вопросов… Но она спрашивает. Ей важно, что я думаю о её умениях… И чёрта с два я отказался бы!» Я заулыбался и задал уточняющий вопрос: — Значит, ты хочешь нарисовать мой портрет? — Для начала — да. А потом, как пойдёт. — А как пойдёт? — Ну… Можешь пролистать дальше, если… — Мифрина замялась, слегка сжав руками подол своего наряда. — Если не стесняешься. — Из нас двоих, по-моему, стесняешься только ты. — Усмехнулся я. Но я пролистал дальше, как она и сказала. Где-то с середины, после пласта портретов, начинались наброски более разнообразные. А потом и пошли фигуры людей, раздетых по пояс. Женщины в сорочках, мужчины с открытым торсом, но с хорошо прорисованными мышцами, венами, и прочими деталями, заставляющими задержать взгляд на рисунке дольше. Следом пошли и вовсе обнажённые натуры, но таковых было не много. И это были каджиты. — Я не нашла особо смелых, — пролепетала Мифрина, опуская глаза, — кто бы согласился на такое… позирование. Мои слуги помогают мне в моём увлечении, но их у меня немного, да и раздетыми позировать большинство отказывается ввиду… стыда. Я лишь хотела найти подходящую натуру, способную… имеющую смелость принять для меня любую позу… Ох… Это звучит так ужасно… — Почему ужасно? — Я смотрел на неё и наблюдал, как ей неловко, сам при этом невольно расплываясь в улыбке. — Ничего двусмысленного. Я понимаю, что ты имеешь ввиду. Раздеть слугу ты можешь, но не хочешь смущать, а проститутка сделает всё, что только кажешь и не поморщится. Тут я совершенно солидарен. И готов в этом помочь. — Спасибо, конечно. — Девушка скромно подняла на меня взгляд. — Но я хотела сказать это чуть мягче… Я просто хотела попрактиковаться на тех, у кого нет шерсти. И зажатости. Как видишь, практики в рисовании фигуры у меня маловато, а в рисовании кого-то кроме каджитов практики и того меньше. — Она неловко усмехнулась. — В общем… Начнём с лица, а там… — Всё, что скажешь. Я готов, хоть сейчас. В ответ на свою вовлечённость, я получил милейшую улыбку маленьких тонких губ и взгляд, ради которого я охотно согласился бы на куда большее, чем быть натурщиком. Мифрина усадила меня, как ей нужно, так, чтобы свет из окна падал на моё лицо, я должен был терпеливо сидеть, не двигаясь, и ждать, когда она «построит» мою голову. Я не сразу понял, что это значит, но внимательно наблюдал за её действиями. Из бесконечно слоёных одежд, где был какой-то скрытый карман, Мифрина вынула продолговатую деревянную коробочку, открыв которую, достала странное причудливое перо. Оно не имело привычного наконечника, взамен имело тонкую иглу, которой девушка скоренько, но аккуратно, стала скрести по бумаге. Я наблюдал за этим недолго, её рука была очень быстрая и точная, а взгляд шустро прыгал от меня к рисунку. В процессе пришлось прерваться для того, чтобы перевернуть часы, но я быстро вернулся на место. В комнате наступила сосредоточенная тишина, и только лёгкий скрип иголки по листку альбома нарушал её. Я не хотел отвлекать свою гостью, поэтому молчал. Но Мифрина сама решила заговорить, сказав, что ни к чему такая сдержанность, а время за работой идёт быстрее с беседой, и натурщику так легче высидеть. С чем я согласился. Разговор сначала был не о чём, но потом я всё же решился спросить об инструменте, которым она орудовала. — Ах это, серебряная игла, — пояснила Мифрина, — вставляется в перо. Так можно рисовать довольно долго, пока игла не износится. Рисунки, сделанные такой иглой, не стираются и не пачкаются, в отличие от того же угля и чёрного мела. Одна проблема, — вздохнула она, — нет права на ошибку. Один не правильный штрих, и он останется в рисунке навсегда. — И ты стараешься не допускать ошибок? — В целом да, стараюсь, но не всегда выходит их избежать. Раньше я выкидывала испорченные наброски, но потом решила дорисовывать их и оставлять, чтобы видеть, где я допускала ошибки и не повторять их. Так научилась делать точнее и вернее. — Упорно. — Я усмехнулся. — Что-то похожее я когда-то слышал от скульптора. — Вот как? И что же ты слышал? — Слышал, что в мраморе одна ошибка может привести к краху. Он говорил, что лепить из глины куда проще, чем вырезать из камня. Но при этом вырезать он любил больше, чем лепить. Ему нравилось это чувство вызова. Каждый раз он старался делать скульптуру как можно сложнее. Всё, конечно, проходило не без проблем. Однажды он пытался сделать скульптуру какого-то героя, или война, но ничего не выходило. Не тот взгляд, не то положение рук, не то внушает чувство. Он испортил много сырья, пока наконец не понял, что не так. Увеличив голову и удлинив руки, он смог добиться того эффекта, которого хотел. Как он сам сказал: «испортив анатомию, создал её заново». Воин вышел внушительным, таким, каким художник его и задумал. Его собирались установить на стене храма, но увидев готовую работу, заказчик передумал и выкупил его себе. — Увлёкшись рассказом, я мечтательно вздохнул. — Хотел бы я это увидеть. Произнеся это, я вдруг поймал на себе слегка грустный взгляд Мифрины, чьи круглые бездонные глаза смотрели на меня с долей сочувствия. Я мягко улыбнулся, подняв брови, давая понять, что беспокоиться вовсе не о чем, тогда она опустила глаза. — Ты ведь хотел бы увидеть что-то кроме публичного дома, — тихо спросила Мифрина, — узнать жизнь такой, какой она является там, за дверью, где нет хозяев и бесконечных клиентов. — Может быть, — ответил я безразлично, — а может нет. Зачем? Зачем хотеть того, что заведомо невозможно? Мысль об этом мне бы только мешала. Мне не слишком хотелось продолжать эту тему, и я замолк. Мифрина это заметила и тоже больше ничего не сказала, а только продолжила чиркать, но уже не так шустро, как до этого. Через минуту молчания, девушка подозвала меня, желая продемонстрировать работу. Я с любопытством подошёл и сел рядом. Моему взору был представлен тонкий детальный набросок моего лица. Я узнал себя сразу, но при этом возникло странное чувство — смотреть на себя со стороны было чем-то новым для меня. Это был мой прямой нос, моя чёлка, падающая на лоб, мой взгляд, нарисовано было точно и очень красиво, но что-то было всё же не так, и я понять не мог, что именно. — Эрран, — скромно произнесла Мифрина, — тебе не нравится? — Что ты. Конечно нравится! — Я закивал в подтверждении своих слов. — Всё бесконечно красиво. А эти тонкие линии и штрихи, так завораживает… Но я не могу понять… Это как будто я, но лицо словно другое. — Хм, а у тебя же есть зеркало? — Конечно есть, одно, общее, большое, в уборной висит. А что? — Тогда мне всё понятно. — Мифрина захихикала. — В этом и причина. В зеркале же всё отражается перевёрнуто. То есть, видя себя, ты видишь, как бы, свою обратную версию. Где лево находится справа и наоборот. Вот поэтому тебя и смущает портрет, нарисованный с твоего настоящего лица. Тем более, никто ведь тебя ещё не рисовал до меня. — Вот оно значит как… — И после этого объяснения я действительно понял, что было не так. — Точно, я привык, что родинка на щеке находится с другой стороны, и чёлка лежит слега по-другому. Точно. Значит… Вот как ты меня видишь. — Ну так тебе нравится? — Да! Очень! Это… красиво. — Я рада. — Мифрина кротко улыбалась, а её прелестные глазки блестели. — В следующий раз согласишься позировать ещё? — Да! Сколько угодно! Мифрина вдруг так заулыбалась, я заметил, что ей трудно сдержать радость, она даже слегка посмеялась. Я сам был безмерно рад её такой видеть. «Да я что угодно для тебя сделаю, — думал я, глядя на неё, — всё, что только пожелаешь, мотылёк.» От этих мыслей я ощутил волнение и трепет, от которого в груди слегка стало тесно и тепло. Не впервые замечал, что от этой девушки внутри появляются чувства, которые я ещё не испытывал. Ну и, конечно, желание подольше побыть с ней. От того был рад и счастлив, когда она попросила сделать ещё пару набросков, с других ракурсов. Сев к ней боком, я больше не смог наблюдать за её руками, но также смог говорить с ней. Я вдруг затронул тему бумаги, на которой она рисует. — Я заметил, что это не пергамент, — сказал я тактично, — и даже не лён, правда? — Да, — усмехнулась она, — ты наблюдательный. Чистый лён я обычно использую для писем. Пергамент для документов. А для рисования мне, если честно, жалко использовать дорогую бумагу. Я слишком часто её порчу. Бывает и рву… случайно. — Лён тоже не слишком дорогой. Хотя… Мне показалось, или бумага из тканного сырья? — Не показалась. — Она удивилась моим познаниям. — Ты знаешь, что это? — Знаю. — Мне вдруг стало приятно, что Мифрина не теряет интерес к беседе со мной. — Когда тканные тряпки становятся не нужны, их легко переработать в бумагу. Используется зола, пеньковые волокна и старые тряпки. Всё это измельчается, вымачивается, прессуется, сушится. И вот бумага. — Действительно. — Послышался удивлённый тон в её голосе. — Откуда ты столько знаешь? — Ах, ну… работа такая… — Я неловко посмеялся. — Знаешь… Ко мне ведь приходят люди разных профессий. Иногда не особенно расположенные к общению, но довольно часто наоборот, любящие поболтать. Особенно, когда удовлетворены. Тогда некоторым клиентам можно назадавать кучу вопросов, и они охотно отвечают. Таким образом я о многих вещах узнаю. — И много у тебя таких разговорчивых клиентов? — Ну, примерно половина, может, чуть меньше. Не считал. — А ты любознательный. Я посмотрел на Мифрину, она улыбалась, глазки её блестели, и это было мне приятно. Я был рад тому, что могу её порадовать, ибо её взгляд при первой нашей встрече был потерянным и грустным. Я не мог не задаваться вопросом: «Почему она была такая грустная? Из-за смерти мужа? Или из-за того, что он плохо с ней обращался? А может от одиночества?» Но я не решался спросить. Моя любознательность заканчивалась там, где начиналось бестактное любопытство. Я молчал и постарался насладиться временем, проведённым с ней до конца, особенно, когда понял, что пора перевернуть часы вновь. Мифрина показала набросок, мне очень понравилось, как она рисовала мой нос, такой аккуратный и ровный, каким он мне никогда не казался. И вообще на её набросках я выглядел красивее, чем видел себя сам. Она ещё порисовала мои руки, длинные пальцы, которые, как она сказала, ей очень нравятся. Я стал думать о том, что мне самому в ней нравится: «Эти чудесные мотыльковые глаза, тоненькие маленькие ручки, которые держат в пальчиках серебряное перо, улыбка, такая нежная, но печальная. Так хочется эту печаль развеять. Мифрина. Какое имя. Какая девушка. Жаль, я рисовать не умею.» Но озвучивать это не спешил. Лишь думал о том, что скоро мне придётся проводить мою гостью. Она ещё не успела попрощаться и уйти, а я уже грустил о том, что нужно ждать новой встречи ещё неделю. Но попрощаться всё же пришлось. Ведь время, отведённое нам, уже заканчивалось. На прощание она сказала мне: «Ты очень хороший натурщик, Эрран, тебя приятно рисовать, тебя приятно слушать. Я хотела бы говорить с тобой больше.» От этих слов в груди стало так тепло, почти горячо, я чуть не произнёс вслух: «Я хочу того же, милая.» Вместо этого кротко улыбнулся и кивнул, сказав, что буду ждать её возвращения. Мифрина обещала, что при следующей встрече будет рисовать меня ещё. А затем оставила приличную сумму чаевых, упомянув, что это мне, как натурщику, ибо им тоже платят. «Ха, интересно, — подумал я, оставшись один, — мало того, что тебя рисуют, так тебе ещё и платят? Разве это честно? Хм… Хотя. Наверное. Не знаю. Я бы хотел и дальше быть для неё натурщиком. Сколько бы она не попросила.»