Любовник.

Проводив гостью и освободив комнату, я снова направился к Невосу Делви, чтобы отдать ему чаевые. Приближаясь к его кабинету, вдруг ощутил неприятное волнение, когда у двери увидел хитинового бугая. «Что-то мне это не нравится, — подумал я, косясь на охранника, — как будто сейчас произойдёт какая-то нехорошая ситуация.» Сам не знаю, чего так волновался, ведь получил хорошую плату и нигде не проштрафился, чтобы так переживать. Но чуйка моя работала хорошо, особенно в отношении Невоса. Я продемонстрировал охраннику деньги, с намёком на то, что принёс их хозяину. Хитиновый бугай молча осмотрел меня и впустил в кабинет. Внутри находилось ещё несколько этих мужиков в масках, Невос Делви стоял посреди комнаты с палкой, на секунду показалось, что по мою душу, у меня аж тело до пят похолодело. Но я не сразу заметил скрученного раба, лежащего на полу. В ногах у Делви лежал аргонианин со связанными за спиной руками и в разодранной рубахе. — О, мой любимый эльф, — вдруг саркастично воскликнул Невос, — проходи, дорогой, не стесняйся! Вот, полюбуйся, нашли беглеца! Живущий-Под-Холмом… Теперь ты будешь Живущий-Под-Камнем, змеище! — Данмер злобно шипел, замахиваясь палкой на каждом слове. — Ящерица кривозубая! Квама сутулая! Опять сбежал, хвостатое чувырло! Я тебя научу, как драпать! Все пятки тебе отобью, скотина. Посмотри на него, Эрран! Вот так выглядит тот, кто умеет быстро бегать! Только вот ребятки мои пошустрее будут. — Я даже не знал, — тихо вымолвил я с каменным лицом, — что у нас кто-то сбежал. — Ха, слышали, ребята, — обратился он к хитиновым бугаям, — оперативно работаете, он вон даже не заметил пропажу! — Невос глянул на меня, сверкнув красными глазами. — Прям таки не заметил?! — Нет. Я не обращаю внимание на других. — И шепотков не слышал? Как эти хвостатые побег обсуждают за моей спиной? — Господин, поверьте, я ничего такого не слышал. — Я старался говорить серьёзно и спокойно, держав лицо максимально безразличным. — Допустим. — Делви внимательно смотрел на меня, щурясь, и вглядываясь в мои глаза. — Сегодня я буду разбираться с этими хвостатыми. Если на тебя кто-то укажет, тебе несдобровать! — Тут он снова стал кричать. — Слышишь меня, каланча?! Неделю жрать не будешь! А ещё и сдам тебя в аренду! В имперский гарнизон! Пусть тебя солдатня пускает по кругу! Понял меня?! — Да, понял. Я не причастен, клянусь. Невос Делви ещё попыхтел, от злости, но спросить с меня ему было нечего. Замахнувшись палкой на смотрящего на него снизу аргонианина, Делви рявкнул: — А ты не дёргайся! Сейчас я тебе дисциплинарную науку преподавать буду. Я хороший учитель, тебе это известно. — Данмер зыркнул на меня. — А ты что стоишь, чего припёрся вообще?! Чаевые? Положи на стол! Занят я! Наказанием занимаюсь. — Мне смотреть? — Нет. Уматывай живее. Иди работай! Я послушно кивнул, оставил деньги на столе и ушёл как можно скорее оттуда. Сердце бешено колотилось, даже руки слегка затряслись. Я постарался убраться подальше от кабинета, решив чуть отсидеться в уборной. Возможно, отчасти, мне и было того беднягу жаль. «Делви отобьёт ему пятки, — думал я, — тот неделю стоять и ходить не сможет, а потом он его продаст куда-нибудь на шахту. Этот упёртый сбегает далеко не первый раз. И, похоже, не последний. Не понимаю… Неужели оно того стоит? Неужели пара дней мнимой свободы стоят этих мучений и унижений?! Этой боли… этого страха…» Известно, что наёмники Невоса найдут любого. Никто ещё не сбегал так, чтобы не нашли. Тех, кого возвращали, либо оставляли работать, либо они сбегали снова и тогда их продавали. Лет пят назад один такой беглец пытался убить охранника, за что и сам был убит. Делви даже не сказал ничего. Оплата работы этого Хитинового бугая стоила куда дороже, чем жизнь того раба. А мне просто было не понять, как можно быть таким упёртым. Тем же вечером Невос Делви устроил осмотр и обыск всех вещей и коек рабов. Мне и прочим высокооплачиваемым рабам нечего было бояться. Меня вообще сняли на ночь, так что я при этом не присутствовал и был рад. Другим было неприятно, но терпимо. Несладко пришлось аргонианам, которым, всей кучке, устроили выволочку. Оказалось, что двое знали о побеге и умолчали. Тех наказали, но слабее, чем беглеца. Били уже не по пяткам, а по спине. А прочих заставили смотреть, в назидание. Утром Делви успокаивался уже за мой счёт, дождавшись, пока клиент отпустит меня. Он всё ещё был дёрганым, но уже менее нервным. «Хорошо ртом работаешь, Эрран, — сказал шутя хозяин, став куда более довольным, — так сказать, язык подвешен, лингвистические способности в порядке. Не зря тебя клиенты хвалят.» На этом он отпустил меня. Я не подавал виду, но меня всё ещё дёргало, особенно от вида хитиновых бугаёв и от мысли, как они успели избить беднягу беглеца, прежде чем притащить его к Делви. В этой дёрганой нервотрёпке прошла ещё пара дней. Наказанные аргониане вернулись к работе, а несчастного беглеца всё-таки продали, как я и думал. Невольно погрустив о его судьбе и глупости, как мне казалось, я постепенно успокоился. Наконец смог вспомнить о Мифрине и мысли о ней грели мою душу. Я ждал её. Ждал, как праздника, как богиню, как своего счастливого мотылька. И ожидания мои были вознаграждены. Мой прекрасный мотылёк прилетел ко мне, озарив этот день своей кроткой улыбкой. Она ожидала меня в одной из самых больших комнат, где была не только большая кровать с балдахином, но и достаточно обширная мягкая зона, с подушками и низеньким столиком, на котором уже стояли заказанные Мифриной фрукты. Увидев это, я подумал о том, что она запланировала романтический ужин, но оказалось, это не совсем так. Я заметил у неё деревянный ящик, который она держала в руке, подобно какой-то сумке. Никогда таких не видел и не сразу понял, что это вообще. Это оказался этюдник. Раньше такого слова не слышал. Мифрина раскрыла его как чемодан, потом откуда-то появились ножки, и он встал, словно столик, или даже трюмо. «Я бы могла взять мольберт, — непосредственно говорила она, будто я понимаю о чём речь, — но с ним пришлось бы нести всё отдельно. А мне не хотелось брать с собой слугу. В общем, с этюдником удобнее.» Внутри оказались нужные ей материалы: какие-то тюбики и баночки, в немалом количестве, судя по всему, краски, кисти, длинные и короткие, тушь, перья и бумага. «Намечается что-то серьёзное, — подумал я, разглядывая эту конструкцию, — она хотела рисовать меня, не думал, что это будет столь… радикально.» Однако, хоть я и был удивлён, но безмерно заинтересован и готов сделать для неё всё, чего она только захочет. Сам факт того, что мой Мотылёк снова со мной для меня уже был невероятной радостью. А ещё меня радовало, что она продлила наше общение до пяти часов. «Не какой-то там час, — радовался я, — а целых пять. Пять часов я буду слышать твой чудесный голос, любоваться твоими прелестными глазами и наслаждаться беседой с тобой. Ради этого я готов сидеть без движения хоть целую неделю.» Мифрина планировала сделать несколько разных этюдов, как она это назвала, а на мой вопрос о значении этого слова сказала: «Это что-то вроде эскиза… Несложного рисунка с небольшой проработкой… В общем увидишь.» Я кивнул и в целом относительно понял. Меня усадили сначала в кресло, моя художница хотела начать с простого портрета: «Попробую гризайль, — сказала она, доставая кисть, — акварель я давно не трогала. Но сначала несколько набросков.» Она внимательно на меня посмотрела, попросив сесть в расслабленную позу, что было для меня непросто, так как я стал очень волноваться. Я мялся, щёлкал пальцами, бегал взглядом по комнате, ведь пристальный взгляд художника мне тоже был непривычен, всё время проваливался в мысли, наверное, чтобы легче воспринимать обстановку. Мифрина рисовала наброски за наброском на одном большом листе, прежде, чем приступить к своей этой «гризайли». Как-то я и не заметил, что прошёл час. Художница сама перевернула часы, сказав, что хотела размяться, а я как будто провалился в раздумья и, вроде как, слышал её, но в то же время нет. Мифрина заметила это. — Эрран, — ласково сказала она, выглядывая из-за своего этюдника, — если тебе некомфортно, попробуй подумать о чём-нибудь приятном для тебя, или можем побеседовать. — Побеседовать? Да, это мысль. — Я вздохнул, собрался с мыслями и посмотрел на неё. — Могу задать вопрос? — Сколько угодно, только старайся не двигаться. — Хорошо. К-хм. Ты в прошлый раз оставила приличную сумму, сказав, что это мне за позирование. А, почему бы тебе не найти модель где-то ещё… Ну, кроме борделя, я имею ввиду. То есть… Я, конечно, сделаю всё, что попросишь… И мне, правда, приятно сделать это для тебя. Как и приятно, что ты рисуешь меня. Но, чисто из интереса, хотелось бы понимать. Наверняка найдётся кто-то, кто согласится на такую работу, за такую-то плату. — Может быть, — ответила Мифрина, чуть подумав, — я лишь решила пойти простым путём. Искать натуру не так просто, как может показаться. Особенно того, кто согласится позировать обнажённым. Даже за деньги. Большинство сочтут это бесстыдством. Поэтому, как ты уже говорил, работники публичного дома без лишних вопросов смогут побыть для меня моделями. — Она взглянула на меня слегка растеряно. — Надеюсь, тебя это не смущает? — Нисколько, — улыбнулся я, — даже радует, что тело моё послужит искусству, а не только чьим-то желаниям. Я сказал это как-то слишком грустно, удивившись этому сам. Никогда раньше серьёзно не задумываясь о том, чем я являлся для клиентов, понимая, что был для них не более, чем вещью, я был приятно удивлён тому, что очередное посещение меня, уже успевшей стать постоянной, гостьей происходит не ради удовлетворения похотливых желаний, а только ради общения и приятного время провождения. Эта мысль заставила меня озадачится. «Не должно видеть в этом что-то сакральное, — думал я, — ведь это всё ещё моя работа — делать то, что велит клиент, который платит за это. Однако, это всё выглядит совсем иначе. Любое действие моё в сторону клиента, заплатившего за мои услуги, я воспринимаю как должное, рутинное, я привык к этому. При том, это не умоляет того факта, насколько это порой бывает грязно. Чего я только не делал ради отработки заплаченных денег. И душил, и давал себя связывать, не единожды по велению заказчика пил скуму и ел лунный сахар, после чего ощущения притуплялись, а вот эмоции обострялись. Со стороны, возможно, даже казалось, что я в восторге от того, что делает со мной клиент. Но ничего такого. Не самый приятный опыт. Однако, с ней всё по-другому. Несмотря на то, что она платит за время со мной… она воспринимает всё иначе. Совсем иначе. Для Мифрины я не кусок мяса в тарелке, способный закрыть её потребность. Я нечто иное, большее. Если б я только мог сказать ей о том, как её присутствие меняет моё существование… Если б ты, мой Мотылёк только знала, как я ценю каждую минуту, проведённую с тобой.» С этими мыслями я не заметил, как молча замер, уставившись на Мифрину. Так прошло ещё время, Я периодически спускался на землю, любуясь красотой моего мотылька, чьё лицо было очень сосредоточенно, но потом вновь меня увлекали какие-то размышления. Её нежный оклик вдруг вывел меня из транса раздумий. Я вздрогнул и вопросительно вскинул брови. — Всё в порядке, — спросила она, — ты так долго молчал и был таким грустным. — О нет, Мифрина, всё хорошо. Просто задумался… — Я слегка встрепенулся и почувствовал, что устал сидеть в одной и той же позе. — А много тебе там ещё рисовать? — С этим этюдом я закончила. — Девушка мило улыбнулась. — Я понимаю, что тело не привыкло так долго сидеть в одной позе. Как раз закончился второй час, разомнись, переверни часы и возвращайся, я покажу, что получилось. «Второй час, — подумал я встревоженно, — уже, так быстро. Я и не заметил. Да. Часы. Надо перевернуть.» Так я и сделал, пока переворачивал часы, Мифрина что-то ещё поправляла, делая лёгкие мазки по бумаге. Я медленно подошёл сзади, заглядывая ей за плечо. На квадратном плотном листе мягко и расплывчато, словно отражение в чашке с чаем, проявлялся мой образ. На рисунке я сидел в кресле, изображённый по пояс, с таким грустным лицом, что самому стало не по себе. «Это вот я сидел с такой миной, — думал я, — и она это запечатлела? Надо было сделать лицо попроще. Неужели мои мысли меня так хорошо выдают? Мне всегда казалось, что я могу скрывать чувства. Или это художник так хорошо видит малейшее проявление меланхолии?» — Тебе не нравится, — спросила она, глянув на меня своими блестящими глазками, — что-то поправить? — Нет-нет, — замахал руками я, — всё прекрасно! Только… Я правда был таким грустным? — Да, немного. — Мифрина улыбнулась, глядя на рисунок. — Мне показалось, что это хорошая идея, изобразить тебя так, я не хотела просить тебя менять лицо. Рисовать настоящие эмоции интереснее. — Вдруг она глянула на меня с грустью. — Только, надеюсь, тебя ничего серьёзного не беспокоит? — Ах, что ты, ну, разве что одно. — Я скромно улыбнулся. — Что наше время не бесконечно. Мифрина нежно улыбнулась, смотря мне прямо в глаза. Наши взгляды задержались, от чего сердце у меня слегка сжалось. В голове звучала мысль: «Я тону в этих глазах.» Но молчать я не смог, невольно произнеся: — Ты похожа на мотылька. — В каком смысле, — спросила изумлённо Мифрина, округлив чёрные глаза, — почему на мотылька? — Ох, ну, кажется мне так, — стушевался я, отведя взгляд, — у тебя такие большие чёрные глаза, у мотыльков такие же… А мантия твоя, прям точно на крылья похожа. — Интересно. — Она скромно захихикала. — А мне нравится. Очень мило. Я выдохнул, радуясь, что своей глупостью не обидел её. Но время и правда было не бесконечно, а Мифрина хотела продолжить рисование. У неё была ещё одна идея, которую она очень хотела воплотить, но заметно стеснялась это озвучить. Хотя, я уже догадался, что она планирует, но тактично ждал, пока она сама сформулирует. Она с трудом произносила смущающие её предложения. Я, как смелый парень, без какого-лбибо стеснения спросил, всё ли снять, куда и как сесть, какую позу принять. «Да… снять всё… Только не совсем. И поза… — Смущение вовсе одолело девушку, она не смотрела на меня, теребя в руках кисть. — Нужно лечь… Там такой красивый мягкий угол с подушками… Я думаю, ты будешь хорошо там смотреться… Только раздеться надо совсем… но покрывало поможет тебе скрыть всё… непотребное.» Это невнятное бормотание меня безмерно умиляло. Я без вопросов был готов сделать всё, чего она только попросит. Когда я снимал одежду, Мифрина не смотрела в мою сторону, пока я не лёг, куда было указано, и не прикрылся покрывалом. Взглянув на меня, девушка ненадолго застыла, я видел, как розовеют её щёки, когда она меня разглядывала. Мне хорошо был знаком этот взгляд, так на меня часто смотрели женщины, однако, вместе с этим взглядом была ещё и похотливая смелость, а здесь иное. Я понимал, что нравлюсь ей, но заметно было, что двигало ей отнюдь не вожделение, а интерес куда более возвышенный, восхищение художника. Мифрина скромно улыбнулась и сказала, что я красивый и хорошо сложён. Это было приятно. Попривыкнув к моему такому виду, Мифрина смогла уже скорректировать мою позу, чтобы нарисовать меня так, как себе представляла. На этот раз она хотела рисовать не одним цветом, а несколькими: «Не знаю, смогу ли отобразить цвет кожи… У тебя она такая золотистая. — Мифрина улыбалась, рассматривая меня. — Очень красивый цвет. И светлые ресницы. Да, мне будет непросто. Но, это и прекрасно! Пора уже нарисовать что-то сложное.» На лице девушки появился задор и большая заинтересованность. Она стала работать очень увлечённо, быстро, ловко. Я не видел и не понимал, что она делает, но наблюдать за её движениями мне нравилось. Сначала художница покрыла лист краской большой кистью, затем взяла кисть поменьше и долго-долго работала ею, а под конец взяла совсем тонкую кисть и это было самой долгой частью. Мне велено было не шевелиться, так прошёл ещё час, Мифрина вновь сама переворачивала часы, а в моей голове опять засела мысль о том, что наше время скоро кончится. — Эрран, у тебя было другое выражение лица, — заметила Мифрина, — пожалуйста, не пропадай, смотри, куда смотрел до этого. — Извини, — ответил я, улыбнувшись, — постараюсь. А долго там ещё? Интересно просто. — Долго. Наверное, ты устал, но имей терпение. — Не устал. Ладно, живописец, как скажешь. Я лежал в достаточно вальяжной позе, на мягких подушках, действительно не слишком утомился, хотя понимал, что, даже если лежишь, одна и та же поза на протяжении длительного времени тоже выматывает. Пока я снова залюбовался своим мотыльком, усердно меня рисующим, грустные мысли отступили. Рядом со мной стоял низкий столик, на котором лежали фрукты, за всё это время она к ним и не притронулась, ну а мне не до них было, хотя какая-то часть меня иногда косилась на сливку, скромно выпавшую из чашки. Вдруг я заметил, что Мифрина перестала рисовать и пристально на меня смотрела. Я удивлённо вскинул брови, на что опять увидел, как она краснеет и прячется за этюдником. — Мне кажется, — сказала она, — чего-то не хватает. — Чего например? — Не знаю… Чего-то на шее, может… Мифрина слегка раздвинула верхний ворот своей большой мантии, оказалось она искала амулет, который был на её шее. За время моей работы я видел приверженцев разных религий, и даже в культе Девяти был не один вариант амулета, но это оказалось обычное украшение, как я понял — небольшой округлый кулон, из серебра, в середине инкрустированный несколькими синими камнями, которые вместе казались мне похожи на бабочку. Мифрина поднялась со своего места, приблизилась ко мне, несмело опускаясь рядом, и поднесла амулет. — Можно, я это надену на тебя, — спросила она тихо, — дополнить композицию? — Можно, — ответил я, улыбнувшись, — мило, похоже на бабочку. — Неужели? — Мифрина засмеялась, тоже взглянув на камни. — И правда похоже… Что-то ты везде крылья бабочек видишь, или мотыльков? — Пускай это будет мотылёк, — сказал я, ласково на неё смотря, — такой же прекрасный, как и ты. Мифрина улыбалась, даже не пытаясь отвести взгляд, я понял, что ей приятно это. Она аккуратно надела на меня украшение, а я трепетно вздрогнул от прикосновения её рук к моей коже. Я думал только о том, что это шанс коснуться её, пока она снова не села туда и не занялась рисунком. Но в тоже время мне казалось, что не стоит смущать её и не стоит быть навязчивым. Не смог сдержать себя и взял её за руку, потянув к себе. Мифрина не сопротивлялась. Притянув ближе, я обнял её, прижимая к груди, глядя прямо в глаза. Смог ощутить, какая она маленькая, какая стройная во всех этих слоях одежды. Девушка растеряно смотрела на меня, начиная краснеть ещё сильнее. Я не мог думать не о чем, кроме поцелуя. Через одежду чувствовалось, как она дрожит. Я был перед ней обнажен, как телом, так и душой. И хотел, чтобы это было взаимно. Но среди горячих и пылких чувств был и страх, что она вот-вот оттолкнёт меня. К моему удивлению, этого не произошло. Наоборот, Мифрина расслабилась в моих объятиях, как будто именно это я и должен был сделать. Будто она этого и хотела, но всё ещё сильно смущалась, от чего щёки её продолжали краснеть. Тонкими изящными руками, Мифрина стала касаться меня: плеч, ключиц, шеи и, наконец, лица. Эти прикосновения вызывали мурашки по коже, как было приятно. Пальцем она нежно провела по моему носу. — Ты такой красивый, — прошептала она, — я не думала, что мужчины бывают такие красивые. — Ты прекрасна, Мотылёк, — также шёпотом ответил я, смотря на неё — я тону в твоих глазах-омутах. Я не мог ни о чём больше думать, кроме тебя. Ты пленила меня, как никто и никогда. Мифрина словно испугалась этих слов, ещё чуть-чуть и отпихнула бы меня, как я думал. Я бы не стал её удерживать и уже готов был извиниться. Но вдруг она, наоборот, прильнула ближе, всё также смотря мне в глаза, а затем взгляд её медленно спустился к моим губам. Я понял, что она тоже хочет поцелуя, и не мог ей в этом отказать. Целуя её губы, я старался каждое своё прикосновение сделать приятнее. Обнимать её нежнее, но не слишком, дабы не смутить ещё. В какой-то момент она дала мне снять с неё эту обширную мантию. Под вычурным одеянием была одежда попроще, но наощупь ткань была явно дорогой. Без этой мантии мне стало ещё проще понять её фигуру. Мифрина не была обделена формами, и, хоть я и имел большое желание коснуться чего-то кроме талии, я держал себя в руках, ведь хотел, чтобы она сама меня попросила о большем. Вдруг Мифрина всё-таки отпряла. Я не держал её, и она оставила мои объятия, сев рядом, немного зажимаясь. Я подумал, что поторопился, от чего мне стало немного стыдно, и отчасти грустно. — Понимаю, что ты не хочешь. — Я виновато опустил глаза. — Извини. Ты сейчас скажешь, что это неправильно? — Нет. Я хочу. — Мифрина неуверенно шептала. — Похоже, действительно хочу. Сомневалась, но сейчас сомнений не осталось. Один только вопрос к тебе, Эрран. — Она повернулась ко мне и посмотрела своими бездонными глазами мне прямо в душу. — Ты сможешь притвориться, что ты любишь меня? — Боюсь, притворяться особо не придётся, — ответил я, мягко касаясь её руки, — это не слишком сложно. Обещаю, что буду с тобой таким, каким не был ещё ни с кем. Я весь твой без остатка, Мифрина. — Я стал обратно притягивать её к себе, заключая в объятия. — Твоё удовольствие — для меня счастье. Ты сможешь забыть обо всех печалях со мной. — Я бы этого очень хотела, — сказала она, слабо улыбнувшись, — одна беда. Время. Оно заканчивается… Я посмотрел в сторону часов, песок последнего часа и правда был уже на половине. — Ничего страшного. Ещё полчаса. Этого не хватит на многое, но хватит на то, чтобы я показал тебе, каким могу быть. — Я хочу продлить. — На сколько? — Не знаю. На долго. До утра можно? — Можно. — Я улыбнулся и попытался подняться. — Тогда нужно повесить табличку на дверь. — Постой… — остановила она меня, — я сама. Не хочу, чтобы ты вставал. Скажи, что за табличка, и где её взять? Я повешу. — В ящике, там, где и часы, — объяснил я, — табличка с надписью «продлено», её нужно повесить на ручку двери и нас никто не побеспокоит. Мифрина сама нашла нужную табличку и сделала всё, как я сказал, после чего уже вернулась ко мне, хоть и смущалась, но всё равно улыбалась, чему я безмерно умилялся. Я нежно целовал её руки, испытывая бесконечное счастье только от того, что смог произнести вслух всё, о чём думал долгое время. И, конечно, от того, что мой Мотылёк теперь не шугается смущённо от меня, а наоборот проявляет ко мне ласку и нежность. Мифрина захотела разобрать свою причёску, я преисполнился энтузиазмом помочь ей в этом. Вытащив золотой гребень, что увенчивал сложную композицию, я слегка задержал на нём взгляд. На вершине гребня был изображён нетч: «А мотылёк тут был бы больше кстати.» — подумал я, убирая его в сторону. Из-за того, что я сдвинулся с места, покрывало, которое скрывало мою наготу, сползло. Мифрина смутилась и отвела глаза, чуть покраснев. Я решил её не смущать и накрылся обратно. В мудрёно-закрученных локонах поблёскивали шпильки, которые одну за одной она ловко вынимала кончиками пальцев. Вскоре на плечи упали длинные, слегка волнистые, тёмные волосы, длиной доходившие до пояса. Я как околдованный смотрел на это прекрасное зрелище: черные глаза стали казаться ещё прекраснее. Я был уверен, что распущенные волосы идут ей больше. Не выдержав натиск своих собственных чувств, я произнёс вслух свою мысль, на что она улыбнулась и скромно опустила веки. Сиреневый расшитый халат на девушке долго не задержался. Я раздел её, не торопясь, снимая одну вещь за другой. И вот, добравшись до сорочки, я смог увидеть длинную шею, узкие плечи и руки открытыми. Но меня смутило, что её сизая кожа была покрыта множеством светлых тонких шрамов, как от порезов. Я невзначай провёл по ним ладонью, от чего Мифрина съёжилась, давая понять, что ей это неприятно. — Что с тобой произошло, — спросил я встревоженно, — кто так над тобой издевался, милая? — Эрран, не надо, — произнесла она, вдруг чуть не плача, — не обращай на них внимание… Я хочу о них забыть… Пожалуйста, прошу тебя, сделай вид, что их нет… Я знаю, что это ужасно… Я уродлива… Но прошу, не обращай внимания… — Что ты, что ты, — успокаивал её я, приобнимая, — нет-нет, никакого уродства, Мифрина. Ты прекрасна, мой Мотылёк, я понял, ничего нет, я ничего не видел, хорошо? Я стал нежно целовать её, дабы успокоить, Мифрина поддавалась и вроде как снова расслабилась. Ласками и поцелуями я старался показать ей, что всё это для меня не имеет значения и что она для меня невероятна в любом виде. Девушка расслабилась и даже стала учащённо дышать, закрывая глаза, давая мне снять с неё и сорочку, наконец оставив её обнажённой. По телу её было много шрамов, и мелких, и крупных. В глубине души мне было больно смотреть на них, я боялся даже предположить, откуда они могут быть. Но я обещал Мифрине отвлечь её и слово держал, забывая о печальном, думая лишь о прекрасном. Вдруг она вновь сжалась и задрожала. В ответ на моё удивление, Она взглянула на меня чёрными блестящими глазами, полными неуверенности и страха: — А мне не будет… больно? — Ни в коем случае, — ответил я, гладя её по голове, — я никогда не причиню тебе боль. Я клянусь. Если ты доверишься мне, тебе будет только хорошо. Обещаю. Поцелуем я обнадёжил её и успокоил. В дальнейшем Мифрина стала постепенно мне доверяться, и я смог принести ей удовольствие, которого желали мы оба. Я шептал ей на ухо, как она прекрасна и как я счастлив, на что она скоромно улыбалась. Мифрина не издавала стонов, будто пытаясь не шуметь, но я видел, что ей приятны мои действия. Как и мне. Я был так близок с ней, блаженствовало вовсе не тело, а душа. Она трепетала, мечась, как огонёк свечи на ветру. Об этом я только мечтал, но не мог и надеяться на исполнение мечты. Мысли спутались в клубок и превратились в яркий пожар чувств, охвативших нас обоих. Мне никогда не было так хорошо с женщиной. И вообще никогда не было хорошо. Даже то скудное удовольствие, которое мне удавалось ощутить, в безразличных для меня, объятиях клиенток, ничто в сравнении с тем сладким ощущением, когда ты наконец получил то, чего желал и телом, и душой. И это не только приятные ощущения, это и яркое чувство воодушевления от того, что та, о ком ты грезил, получает то же удовольствие, что и ты, просит продолжения и произносит твоё имя в порыве исступления. Эти чувства несравнимы ни с одной другой радостью жизни. Я знал, как сделать хорошо женщине, умел это делать, но никогда не получал от этого ничего, кроме убеждения в умениях. Сейчас я в своей собственной душе ощущал отклик этого блаженства и пыл страсти, которого с моей стороны ещё не бывало.