Жертва.

Тёплый оранжевый блик от заката медленно прополз по комнате и исчез, как только солнце скрылось, там, за окном. В комнату медленно прокрался вечер, незаметно крадя дневной свет, оставляя нас в полумраке сумерек. Обширная кровать, стоявшая поодаль, была нами совершенно проигнорирована. Мягкий угол с подушками на полу вполне нас устраивал. Повесив табличку на дверь, мы совсем могли не беспокоиться о том, что кто-то нас потревожит. Вокруг было тихо, только я и она. Я ни капли не сомневался в том, что мне стоило поддаваться своим желаниям и чувствам. Мы не отводили друг от друга глаз, и в этот момент я совсем не чувствовал, что я раб, а она мой гость. Это как-то затерялось, забылось. Перед собой я видел только её бездонные глаза, в которых счастливо тонул. Она молча скромно улыбалась, держа меня за руку, её тонкие пальчики мягко касались моей широкой ладони. Покрывало сползло с её тела, показывая мне изящный изгиб её фигуры. Любоваться ею было прекрасно. — Эрран, — вдруг тихо произнесла она, — скажи, тебе всё это понравилось? — Мне? — Я удивлённо улыбнулся. — Раньше мне таких вопросов не задавали. Конечно, понравилось. А как иначе? Надеюсь, и тебе тоже. — И мне. Это оказалось куда приятнее, чем я думала. — Мифрина отвела взгляд и грустно вздохнула. — Вернее, это оказалось по-настоящему приятно… совсем не так, как было раньше. — А как было раньше, — спросил я настороженно, — неужели всё было так плохо? — Плохо? Наверное, это всё-таки не совсем то слово, которым можно это описать. — Мы ведь о твоём муже говорим, да? — Я вновь обратил внимание на шрамы, усыпавшие её тело. — Ты можешь не отвечать на мои вопросы, если не хочешь. Мифрина печально молчала, взгляд её был направлен куда-то в сторону. Я не хотел задеть её, но мне казалось, что этот разговор ей необходим. «Она пришла сюда для общения, — думал я, смотря на неё, — а общение не может ограничиваться только беседами о чае и живописи. Многие клиенты так и норовят излить мне душу, и я слушаю их вовлечённо, с куда меньшей охотой, нежели слушал бы Мифрину.» За время своей работы в борделе, я хорошо выучил поведение людей, когда их что-то гнетёт. Они зачастую закрываются, но мне всегда удавалось убедить их поговорить откровенно. Им становилось легче, я это замечал. Что это давало мне? Через чужие проблемы я мог узнать какова жизнь свободных людей и в очередной раз убедиться, что таких проблем у меня нет и не будет. От таких мыслей самому становилось легче воспринимать свою жизнь. Однако, с Мифриной было нечто иное. От её страданий, которые отразились навсегда на её теле, мне было не по себе. Я знал, что она пришла сюда в поисках тепла и, давая ей это, совсем не хотел, чтобы это выглядело как притворство. Мне хотелось больше о ней узнать, искренне её понять. Я хотел не только принести ей телесное удовольствие, с чем я вполне справился, но и не хотел, чтобы душа её страдала. Потому и дал ей понять, что открыт для откровений. — Можешь ничего не рассказывать, — добавил я, — но я вижу, когда человека что-то беспокоит. И для тебя это тяжёлая и всё ещё не пережитая до конца тема. Если ты расскажешь, если выговоришься, быть может, тебе самой станет полегче, и жить дальше будет проще. — Это не так легко, — тихо произнесла Мифрина, — мне бы хотелось, чтобы этого не было… никогда. А ты предлагаешь мне снова это вспомнить. — Она взглянула на меня, её глаза стали поблёскивать от проступивших слёз. — Но ты прав. Я не могу не думать об этом. — Голос её совсем стих, перейдя на шёпот. — Вот уже год, как я вдова. Но я всё ещё хожу по собственному дому, дёргаясь от каждого шороха, страшась, что он вот-вот выйдет из темноты и… На узорную подушку упало несколько слезинок, девушка тихонько заплакала. Я не нашёл ничего лучше, чем обнять её. В мои объятия Мифрина погрузилась вполне охотно, продолжая тихо всхлипывать. Моей кожи коснулись тёплые капли, это заставляло моё сердце рваться на части. Никогда такого не испытывал. Никто ещё меня так не волновал. Кроме себя самого я мало о ком когда-либо думал. А её мне хотелось утешить, как только могу. — Почему ты вообще вышла замуж за него? — Как будто у меня был выбор. — Мифрина взглянула на меня глазами, полными слёз. — Мне просто сказали: ты выйдешь за него! А я до свадьбы его даже не видела! — Она всхлипнула и снова уткнулась в моё плечо. — Я и в брачный возраст ещё не вошла, а отец уже согласовал помолвку. Никого и никогда не интересовало то, чего хочу я. В юности я любила живопись. Отец позволял мне это, говоря, что это развлечение не сможет увлечь меня надолго. А когда он объявил помолвку, у меня больше не было на это времени. Около года меня готовили к браку. Мне не было позволено видеть жениха. Я только знала, что он принадлежит к Великому Дому и очень богат. Отец хотел этой женитьбой решить свои финансовые проблемы, ведь наш дом обеднел, потому он и выдал меня замуж за первый кошелёк, который согласился взять такую, как я. — Зачем он на тебе женился? — Хотел молодую жену, как раз незнатную, чтобы не было, как он сам выразился, гонора… — Мифрина перестала рыдать и рассказывать стала чуть спокойнее. — Он мог, откупившись от моей семьи, делать со мной всё, что хотел. И никому не было бы дело до меня. Муж был старше моего отца в два раза. Бездетный к тому же. У него хватало средств, чтобы взять в жёны меня, почти без приданого. И он был… слишком стар для того, чтобы заводить детей. После свадьбы он так и сказал, что не имеет виды на моё… чрево. В первую брачную ночь он не сказал мне ни слова и просто лёг спать. Я тогда подумала, что не так всё плохо, как казалось. Я обеспечена и у меня будет много свободного времени на мои интересы. Но мне ещё предстояло узнать о наклонностях новоявленного мужа. Он не трогал меня какое-то время, почти не обращал на меня внимания днём, но по вечерам заходил в мои покои чтобы посмотреть на меня в ночной рубашке… Позже я узнала, что у него есть отдельные рабыни для личных утех. Что он с ними делал, мне было не ясно. Потом он сказал, что негоже брак не консумировать. Я подумала о том, что можно и потерпеть, муж же всё-таки. — Девушка задрожала и вновь стала всхлипывать. — Но… но… — Но ты получила совсем не то, чего ожидала. — Я гладил её по голове, уже жалея о том, что спросил. — Он сделал что-то очень нехорошее… — Сначала он сказал, что нужно сделать это по правилам… как положено. Он сам меня раздел и уложил на кровать. Но у него не получалось. Долго. И тогда он стал злиться. И злость свою решил выместить на мне. Начав бить меня, он как-то вошёл в кураж, наверное, и тогда у него получилось, при этом он чуть не душил меня, держа за горло. После этого я поняла, что не хочу повторения. Я запретила мужу меня трогать и сказала, что не стану спать с ним, если он будет так обращаться со мной. — Как он отреагировал на это? Неужели он тебя за это снова избил? — Нет. Наоборот. Мне показалось, что ему было всё равно. Сам факт того, что брак «консумиован» его устроил. Он сказал, что моя невинность его «более-менее удовлетворила». А при особой надобности у него есть рабыни. — В голосе её была дрожь, она говорила так, будто боялась, что её кто-то слышит. — А со своими рабынями он делал тоже самое. Только хуже. Это были намеренные игрища, которые ему нравились. Битьё кнутами, связывание и использование инородных предметов в это развлечение тоже входило. Одна из рабынь даже рассказала о том, что и ножи в ход идут, что ему нравится резать кожу. Я не могла и не хотела всё так оставлять! От такого рассказа меня самого стало потряхивать. Я начал злиться: «То есть так просто не встаёт, а вот наглядится на страдание юной беззащитной девушки, и сразу всё получается?! Старый извращенец. Видал я таких ублюдков. После них рабы долго восстанавливаются.» Пальцы мои касались рельефа шрамов на теле Мифрины, от чего сердце сжималось куда сильнее. — Что ты сделала, — спросил я, сдерживая злость, — чтобы не дать ему их мучить? — Я заявила ему, что муж не должен изменять жене, — ответила она, чуть стихнув, — что утехи с рабами — это тоже измена. Всё дело в том, что мой муж был яростным приверженцем традиций. Всё, чего не коснись, он пытался подстроить под них. И тут была палка о двух концах. Он утверждал, что рабы — это традиционное право нашей культуры, и я, как его жена, не имею права его в этом упрекать. Но и с аргументом измены он всё же согласился… Эрран… Я не смогу передать тебе того страха, что я испытывала при каждом разговоре с ним. Он всегда был спокойным, но взгляд… Этот взгляд пробирал до костей. Муж сказал, что, как бы ни было, я не имею права запрещать ему делать то, что он хочет. Тогда я запретила ему ко мне приближаться и заходить в мои покои, и заперлась в комнате… Было страшно. Я надеялась, что таким образом я отобью у него всякое желание со мной спать. Но я ошиблась. Этим я его разозлила. Муж несколько часов подряд яростно долбился в мою дверь. Не подозревала я раньше, что он может быть так зол. В конце концов дверь была снесена заклинанием… Муж ворвался в мои покои и там сделал со мной всё, чего хотел, избивая меня и выкручивая руки… Мифрина сильно заплакала. Я понял, что дальше она рассказывать не может. Обнимая её и глядя по голове, мягко проговаривал ей на ухо: — Милая, успокойся, тебе не обязательно продолжать. — Нет, — сказала она, справившись со слезами, — я расскажу до конца. Это далеко не всё. Муж посадил меня после этого в подвал, на хлеб и воду, как он сказал, чтобы одумалась. Через пару недель он пришёл и сообщил, что я должна делать всё, что только он прикажет, так как я его жена. Его собственность… Взамен он обещал, что не станет бить меня, если я не буду перечить. Я согласилась. Пока наказание длилось, из моих покоев вынесли все краски и кисти, муж сжёг всё, что я рисовала, сказав, что это ни к чему. Ещё он сказал, что мою просьбу выполнит… не станет спать с рабынями. Только со мной — законной женой. — Она вновь всхлипнула. — Мой же собственный аргумент повернулся против меня. — Значит… всё, что он делал с рабами, он начал делать с тобой? — Я в ужасе ощущал, как по спине на голову бегут неприятные мурашки. — Оттуда и шрамы? — Да, так и есть. — Мифрина вновь на меня взглянула. — Но знаешь, тогда я стала думать, что он хотя бы не мучает других. Я была его женой. Он старался не бить меня по лицу, не резать руки, и в целом старался не портить мой вид, чтобы на приёмах, которые он не выносил, к нему не было лишних вопросов. На людях он был примерным мужем. А дома садистом… Это не было часто, сил на это у него не всегда хватало. Иногда он обходился удушьем. Иногда нет. Но, видя рабынь, у которых отрезаны уши, выколоты глаза, у кого-то сильно порезано лицо, я понимала, что легко отделалась. Во мне смешались несколько чувств: скорбное сочувствие, мне было безмерно жаль Мифрину и я не знал, как могу её утешить, а также лютая злость, я ненавидел садистов, особенно тех, кто причиняет боль тем, у кого нет выбора. Не сдержав эмоций, я сказал вслух: — Вот ведь мразь. — Я не хотел ругаться при ней, но сил уже не было. — Они и так не имеют права выбора, так ещё должны были спокойно жить после таких увечий. — Мне всегда казалось, — тихо произнесла Мифрина, — что я должна была сделать больше… Но моих возможностей хватило только на то, чтобы переключить его внимание на себя. Я искренне не понимал этой жертвенности, но говорить ей об этом не стал. «Зачем, Мифрина, — дума я, — зачем себя приносить в жертву? Ты их этим не спасла… Только себе хуже сделала. И дала этому уроду возможность тебя изувечить.» — Долго это продолжалось? — Спросил я, видев, что она начинает успокаиваться понемногу. — Несколько лет. — Мифрина ещё пару раз всхлипнула и утёрла последние слёзы. — Потом муж заболел и не хотел никого видеть, меня тоже. За пару месяцев он сгорел, умер тихо, ночью… А я ещё полгода не могла спокойно находиться в его доме, который перешёл ко мне, как к единственной наследнице. — Чем он заболел? — Не знаю. — Она глубоко вздохнула. — Муж велел своим лекарям молчать и не распространяться о болезни, а когда он умер, я увидела его тело… оно было всё в язвах и… Возможно, это была какая-то лихорадка… Я думала, что волшебники долго живут. Поэтому и не надеялась остаться вдовой. Но не знаю. Мне не так важно, от чего он умер. Эта болезнь просто освободила меня, чего я не сразу осознала. — И что ты делала потом? — Поначалу я боялась, что меня выгонят, но нет. Глава Великого Дома предпочёл просто забыть о существовании моего мужа и воспринял меня, как его замену. Мне пришлось вникать в его дела самой, чтобы сохранить доход. Всем было удобно. Меня особо не принимали в высоких кругах, моего мужа не любили за грубость, которой он грешил. Не нужно больше терпеть ни присутствие этого брюзги, ни безродной приживалки, как меня называли. При этом в делах ничего не менялось. В доходах тоже. И тогда я поняла, что могу вздохнуть спокойно. — А у тебя хоть когда-нибудь был выбор? Мифрина посмотрела на меня блестящими чёрными глазами и медленно покачала головой в знак отрицания. Этот рассказ дал мне понять главное: «У неё никогда не было возможности самой решать, что ей делать. Она всегда была чьей-то собственностью. Сначала отца, буквально продавшего её, потом мужа, считающего её своей игрушкой. Даже когда она овдовела, высокопоставленные члены дома решили за неё, что ей делать.» Она же смотрела мне в глаза и видела сочувствие в них. — Не тебе мне сочувствовать. — Мифрина грустно улыбнулась, опустив глаза. — Даже отдав себя мужу на растерзание я получила куда меньше увечий, чем рабы, которые мучились годами и до моего появления в доме. — Это звучит крайне сомнительно. — Я возмущённо хмыкнул. — Будто легионеру отрезали руки и ноги, а он, улыбаясь, говорит: «Евнуху же хуже, ему вон член отрезали.» Мифрина, твоя участь была ничем не лучше любого раба. — Я это знаю. — Девушка медленно подняла голову, и наши взгляды встретились. — Тебя это пугает? Или возмущает? — Отчасти и то, и другое. Возмущает такое отношение к женщине, которую назвали женой. А пугает тот факт, что даже у, казалось бы, свободного человека нет гарантии того, что его свобода останется при нём. — Ты прав, — кивнула Мифрина, — так и есть. Однако, может я не могу освободить всех рабов, но могу хотя бы не вредить им и не держать их сама. — Тебе от этого легче? — Да, но это, к сожалению, не унимает мой страх. — Она взглянула на окно. — Я всё ещё боюсь, что проснусь в постели рядом с мужем. Или в подвале. Боюсь, что он выйдет из темноты. Я знаю, что это невозможно. Но этот страх не давал мне даже выходить из комнаты. — Могу понять. Но, может стоит начать жить полноценной жизнью, раз уж есть такая возможность. — Полноценной? — Мифрина удивлённо глянула на меня и слегка улыбнулась. — И что ты под этим подразумеваешь? — Ну не знаю, — задумался я, — скажем, покинуть имение, послать к чёрту этот Великий дом, отправится куда-нибудь… Путешествовать, писать картины, портреты на заказ. Ты это можешь. — Ты и правда так думаешь? — Уверен. Имперцы ценят такие таланты и хорошо платят художникам. Ты бы не пропала. — Странно слышать это от тебя. — Взгляд её был неоднозначным, я видел, что ей приятно это слышать, но как будто она была в замешательстве. — А что бы ты делал на моём месте? — Не знаю. Я больше всего ценю уверенность в завтрашнем дне. Перемены меня, честно говоря, пугали бы. Хотя… Если бы у меня всё же была возможность делать всё, чего бы хотел… — Я пожал плечами и задумался. — Может подался бы путешествовать. Может магию бы изучал. Мне трудно так сказать, ибо я не люблю размышлять о том, что заведомо невозможно. У тебя другой случай. Ты уже освободилась, ты уже получила право решать самой, как строить свою жизнь. Тебе не нужно гадать и примерять на себя чужую роль. Ты уже в этой роли. А значит, выбор только за тобой. Если говорить не обо мне, а о том, кто уже получил свободу, перед ним открыты любые дороги. А решить можно и в моменте. Мгновенный порыв, куда хочу, туда лечу. В ответ на это Мифрина широко улыбнулась. Вся боль и уныние исчезли, будто не было. Она смотрела на меня, словно умиляясь мною. От этого взгляда я ощутил, что в душе разливается тёплое чувство. В очередной раз меня посетила мысль, что за эти чёрные глаза я отдал бы всё на свете. — А ты в душе авантюрист. — Вот как. — Я в ответ посмеялся. — Не думал об этом. Быть может, и правда в этих стенах пропадает великий путешественник! — Я почему-то не мог остановить смех. — Пошёл бы по дорогам бродить! Совершал бы подвиги: убивал бы чудовищ, выучил бы лучшие заклинания, стал бы Архимагом Коллегии Магов, сами АльмСиВи пригласили бы меня в свои чертоги, а потом я отправился бы в столицу Империи, познакомился с Императором, после чего стал бы Даэдрическим Лордом! — Я куражился, активно жестикулировал и смеялся. — Да, вот это была бы жизнь! — Ну вот, а говоришь, что любишь комфорт. — Мифрина тоже посмеялась. — Значит, всё-таки есть какая-то мечта о путешествии. — Эх, мечта… — Я вздохнул и с улыбкой посмотрел на девушку. — Это просто фантазия. Ничего больше. И эта фантазия останется в этой комнате. К сожалению ли, к счастью ли. Без понятия. Но на то она и фантазия. И жизнь мою она не изменит. — Значит, ты считаешь, что в твоей жизни ничего интересного не будет? — Она вдруг стала грустной. — Что, по-твоему, могло бы улучшить твою жизнь? — Ты её уже улучшила, — сказал я, смотря в её чёрные глаза, — одним только своим присутствием. В моё окно залетел мотылёк и показал, что счастье бывает. Даже у таких, как я. — Ты правда так думаешь? — Мифрина округлила глазки и слегка покраснела. — Правда считаешь, что я как-то тебя осчастливила? — Абсолютно. Больше, чем кто-то когда-либо. Мне большего не пожелать даже. Слова мои её заметно растрогали. Мифрина сначала смутилась, но стала улыбаться. Она обняла меня и поцеловала, может от порыва чувств, радости, или просто хотела сделать мне приятно, но я был рад тому, что она со мной, что она улыбается, а я могу её развеселить даже после тяжёлых воспоминаний. Я подумал, что не стоит больше ворошить её чувства и страхи. Постарался максимально отвлечь её, сначала лаской и поцелуями, потом разговорами и шутками. Она рассмеялась, когда я спросил, будет ли она заканчивать портрет, как и хотела. «Какой портрет, — сказала она, — за окном темень, нужен дневной свет! Думаю, закончу в следующий раз, а сейчас… — Она поцеловала меня в шею и прильнула ко мне. — Я хочу просто побыть с тобой.» Я был рад такому, ведь Мифрина всерьёз решила пробыть со мной до самого утра. Тихую идиллию нарушил умирающий от голода нетч, издающий клич прямо из моего живота. Я не хотел заострять на этом внимание, но сам себя выдал. Тогда Мифрина возмутилась, что я всё это время молчал. — Надо заказать еды, — воскликнула она, — это надо куда-то идти? — Нет, — ответил я, — на стене шнурок, видишь, возле двери? Достаточно дёрнуть, у горничной зазвонит колокольчик и она явится сюда исполнить любое твоё желание. Мифрина так и сделала. Пока мы ждали еду, она сказала, чтобы я поел хотя бы фруктов. Мне наконец досталась сливка, на которую я поглядывал, пока позировал. Позже она меня накормила, поела сама. Я понял, что Мифрина могла бы сделать это, если бы я сразу попросил. Она бы восприняла это спокойно. Но также я понимал, что не стал бы просить сам. В моей голове было чёткое мнение на этот счёт, которое я не спешил озвучивать: «Я, как и эта еда, просто заказ. Еда не просит, чтобы её подали в определённой тарелке или под определённым соусом. Она просто стоит на столе и не выпендривается. Если гостья хочет угостить меня, я это приму, но сам не попрошу никогда. Ни к чему это.» Я просто продолжил общаться со своей гостьей, как ни в чём не бывало. Так мы провели остаток вечера. Мифрина вдруг всерьёз задумалась о том, что нас могли слышать снаружи. Её это смутило. Когда мы занялись любовь, она поначалу сдерживалась и вела себя тихо, но позже, когда мы больше увлеклись друг другом, она довольно эмоционально реагировала на мои старания, не сдерживая ни стоны, ни крики, а теперь вдруг вспомнила об этом и, покраснев, стыдливо отводила глаза. Я объяснил ей, что волноваться не о чем. Стены публичного дома были построены так, чтобы никто никому не мешал. Поэтому ни музыка в главном зале не мешала решившим уединиться, ни возгласы, закрывшихся в комнатах, людей не были слышны снаружи. Хозяин всегда старался обеспечить комфорт, ибо, как он сам говорил: «Комфорт стоит денег.» За него он мог спокойно, без зазрений совести, накинуть ещё лишний десяток дрейков. Невос Делви называл своё заведение «Элитный Дом Удовольствий», от того не экономил на удовлетворении любых хотелок посетителей. Он достаточно грамотно вёл дела, потому никогда не терял в доходах, и его старания всегда окупались. Одной из немногих его неприятностей была приличная конкурентоспособность другого известного на Вварденфелле заведения — Дома Земных Наслаждений Дезель. Хозяина раздражало любое упоминание этой женщины в его Доме Удовольствий, а сравнения его заведения с борделем Дезель просто приводило в ярость. «Эта бретонская стерва на всём экономит, — говаривал Делви, — от того и заработок имеет посредственный. Знаешь, как она называет своих танцовщиц? Акробатами! Ха! Это всё равно, что батрака назвать тяжелоатлетом. Бывал я в этом её доме. Скука смертная. И рабы её на слишком вольном выпасе. Ни жёсткой руки, ни деловой чуйки у этой женщины нет.» Это же он говорил и своим друзьям, которые часто оставляли в его заведении круглые суммы. За это, помимо интенсивного вылизывания им пятых точек, Невос предоставлял им любые услуги, начиная с импортной конины, заканчивая скумой и даже балморской синью. Любой каприз за ваши деньги — вот девиз этого публичного дома. Пожалуй, у Мифрины хватало средств, чтобы воспользоваться любым из этих «особых» услуг. Но она это не афишировала, избегая приставаний Делви с деньговытягивательными предложениями. Он, конечно, мог по её внешности догадаться о её доходах, однако, те, у кого хватает средств здесь отдыхать, стараются выглядеть максимально дорого, дабы не вызвать лишних вопросов у появляющегося здесь контингента, но далеко не все из них, надевая лучшую свою одежду, финансово на самом деле состоятельны. Поэтому хозяин не привык судить по внешности, а раскручивает на дополнительные услуги в основном тех, кто уже пришёл в открытую сорить деньгами. Мифрине же не предлагалось больше, чем она просила, так как в первое своё посещение она вообще ограничилась часом разговора. Мне оставалось надеяться только на то, что Делви не зацепиться за заказ и не возьмётся за Мифрину всерьёз со своими предложениями. Вместе мы с ней провели чудесную ночь. Я всё ещё возвращался мысленно к её рассказу, но замечая, как девушка улыбается и смеётся, надеялся, что она об этом не думает и мне удалось её отвлечь. Я не ожидал, но Мифрина вдруг сама попросила повторить то, что я делал для неё до этого. Для полноты картины мы всё-таки решили перебраться на кровать. Она была больше, мягче и всё же удобнее. Удивительно, но я впервые занимался любовью с большим желанием и, как мне самому показалось, выкладывался куда больше, чем обычно. Сама же Мифрина, доверившись мне, ни на секунду не усомнилась в том, что стоит продолжать. После всего она обнимала меня, гладила по спине, а я представлял, что мы не в борделе, а где угодно, в какой-нибудь гостинице, где-то в другой точке мира, мы оба свободные люди и вместе только потому, что сами этого хотим. Я поймал себя на мысли, что хотел бы этого. Так прошла ночь, наступило утро. Нас, заснувших в обнимку, разбудило солнце, которое нагло запустило свои лучи в комнату, прямо мне в глаза. Я с грустью понял, что с моим милым мотыльком мне придётся расстаться. Мифрина стала собираться домой. Благодаря меня за ночь, время, проведённое с ней, она добавила: «Ты был прав, мне стало легче. Я не зря рассказала тебе всё… Никому больше, наверное, рассказать и не решилась бы.» Серебряную подвеску с камнями Мифрина оставила мне в качестве подарка, намекая, что ещё будет её рисовать. Портрет она не захотела показывать, обещая, что закончит его в следующий раз. Она поцеловала меня в лоб и ушла, оставив восхищённого, влюблённого, но печального раба, с приличной суммой чаевых в ладонях. Я с грустью смотрел ей вслед, когда она покидала комнату. Одному я был рад, что смог хоть каплю унять боль Мифрины. «Быть может, — с надеждой размышлял я, — её визиты смогут помочь ей жить дальше. В конце концов она перестанет приходить, и тогда… я сам от горя тут помру… Н-да. Что ж. Я не против. Рад даже, что сделаю в жизни хоть что-то хорошее… Ни за что не стану ей говорить, что с ума схожу без неё. Она проникнется ко мне жалостью… а мне этого не надо. Пускай я останусь для неё ярким и радостным воспоминанием. Больше она не станет жертвой чужого садизма. Пожалуй, это меня успокаивает. Я никуда отсюда не денусь и буду ждать её прихода. С Мифриной я чувствую себя живым. По-настоящему. Это не будет вечным, поэтому стоит этим насладиться как следует, а потом… будет потом.»