Игрушка.

Погружённый в эйфорию своей влюблённости и печальной, от расставания, но всё же радости, я отправился к хозяину относить чаевые. Синяя мантия Мифрины исчезла в коридоре, а оттуда навстречу мне шёл счетовод Невоса Делви, который брал плату у гостьи за меня. Здесь всегда всё чётко записывали и подсчитывали. Раз в полчаса горничные обходили все комнаты, дабы убедиться, что всё оплачено, либо сообщить о продлении. Счетовод — дышащий мне в грудную клетку босмер, остановил меня, уточнив в какой комнате я был, после чего отпустил меня, упомянув, что клиентка довольна и забронировала ту же комнату и меня вместе с ней на следующую неделю. «Уже забронировала, — улыбнулся я сам себе в мыслях, — как же это прекрасно… Я уже жду…» Но из моих розовых фантазий меня выдернул противный голос счетовода: «Чего сияешь, как начищенный септим, иди к хозяину, он ждёт тебя.» Я кивнул и скорее побежал к кабинету Делви. Хитиновых бугаёв поблизости не было, и я спокойно вошёл в кабинет. За столом сидел Невос и разбирал какие-то бумаги. Обратив внимание на меня, он вопросительно поднял бровь. — Мне сообщили, тебя вдруг продлила на ночь твоя новая постоянная клиентка, — сказал он задумчиво, — она дала чаевые? — Да, хозяин, — радостно сказал я, складывая на стол увесистый кошель, — я не считал, но по весу могу сказать — это больше, чем обычно. — Похвально. — Делви вальяжно потянулся за кошельком. — Вижу, что много. Но… — Тут он взглянул на меня и указал на мою шею. — Это ещё что? Я тронул свой воротник, сначала подумав, что он намекает на расстёгнутую пуговицу, но нащупал цепочку от кулона, подаренного Мифриной. «Вот ведь… засада, — подумал я, осознавая свою ошибку, — надо было спрятать…» Рабам не то, чтобы можно иметь собственность. За ворованное, конечно, били, нещадно. А могли продать или отдать на расправу оскорблённому клиенту. Зависело от того, когда вскрылась кража. Ну а если какой-то клиент дарил что-то рабу, и если он это не спрячет, то Делви быстро конфисковывал подарок без всяких разговоров. Я не хотел этого допустить и начал думать, как убедить его оставить мне кулон. — Откуда добро, — настороженно спросил данмер, поднимаясь из-за стола, — украл? — Да что Вы, хозяин, — замахал я руками, — это всё клиентка… Она ведь… Осталась очень довольна. — Я не знал, в курсе ли Невос о том, что Мифрина меня рисовала, но решил об этом не упоминать, на всякий случай. — Она год назад овдовела… мужика долго не было… а я её очень… порадовал. Вот она и подарила… В знак благодарности. Она ведь долго сюда ходила, приглядывалась, не была уверена в том, что я смогу её удовлетворить… и я смог. Она так удивилась. А я ей, чего удивляться, я и не то могу. Вот… за это и… Невос Делви приближался ко мне и сверлил меня пристальным взором красных глаз, от чего мне стало не по себе, и я пытался отвести от него взгляд. — В глаза смотри, альтмер, — угрожающе произнёс он, — что-то я тебе не верю. — Да как же, — возмутился я, посмотрев на данмера, — когда я воровал?! Да и потом, клиентка ушла меньше получаса назад, зачем бы я надевал на себя ворованное украшение? Ну это же абсурд! В чём Вы меня обвиняете? — Не пойман не вор, значит. — Хозяин хмыкнул. — Хотя… Звонишь ты складно. Ладно. Убедил. Не украл. Однако… Думаю, я всё же изыму это у тебя. — Он протянул руку в знак того, чтобы я отдал украшение. — Как только вернётся твоя клиентка, пускай она и подтвердит, что это не было украдено. И потом, ни к чему рабу такая дорогая безделица. — Да что Вы в самом деле? Это подарок. Разве постоянный клиент не может мне что-то подарить? — Ну вот если ей нравится видеть на тебе эту побрякушку, когда ты её трахаешь, тогда пускай надевает его на тебя, пока за это платит! А вне этого времени и не мечтай ни о каких подарках! — Делви уже почти сорвался на крик, а это был плохой знак. — Отдавай немедленно. Такое меня злило, но взгляд данмера пугал больше. Я раздражённо вздохнул и снял кулон, отдавая его хозяину. Делви рассмотрел подвеску и усмехнулся. — Неплохой подарок. Слишком жирно для тебя. — Он положил подвеску Мифрины в свою шкатулку на столе. — Всё иди. Через час у тебя запланированный клиент. Тебе нужно привести себя в порядок. — Господин Делви, — раздражённо сказал я, не в силах сдерживать злость, — это не справедливо! — Чего? — Невос посмотрел на меня так, будто я его оскорбил. — Я не ослышался, ты что-то вякнул? — Это моя вещь, — продолжал я возмущаться, — моя гостья захотела видеть её у меня. Я её заслужил, в конце концов! А Вы так просто отбираете её у меня! — Ты берега попутал, раб? — Делви вновь подошёл ко мне, смотря на меня, как на стухшее квамавое яйцо. — Тебе напомнить кто ты тут есть? — Я и так это знаю, но разве Вы сами не говорили, что нельзя отказываться от подарков клиента? — Может и говорил, но я ничего не сказал при этом, что ты можешь оставить их себе! — Он старался удержать злость, но я по глазам видел, что ему это сложно. — А если каждый из вас будет себе оставлять что-то?! Чаевые, может, тоже себе оставишь? А ты не много-то себе позволяешь, дорогуша?! — Позволяю не больше, чем заслуживаю. — Я смотрел хозяину прямо в глаза, не знаю, откуда у меня столько смелости, но злости для этого было достаточно. — Вы сами мне говорили, что я лучший в вашем борделе. Почему тому, кого Вы сами считаете лучшим, нельзя оставить знак внимания гостя у себя? Это не справедливо. — Спешу тебя огорчить, золотенький, мир вообще не справедлив. — Он сменил злость на насмешку, в голосе его появился саркастичный тон. — Поэтому ты — раб. А я — рабовладелец. Оно ведь знаешь, как в Империи говорится: «Что можно Акатошу, того нельзя быку». — То, что я по положению равен быку — не новость, — ответил я, — но неужто Вы, хозяин, себя сравнили с Акатошем? Через секунду я пожалел об этой дерзости. Надменное лицо тёмного эльфа вдруг искривилось в ужасной ярости. Впервые за долгое время я получил сильный удар по лицу, от которого даже чуть не упал, пошатнувшись, удержавшись только благодаря стене, к которой прижался. Не успел я опомниться от удара, Невос схватил меня за волосы и стал опускать на колени, яростно пыхтя. — А ты, милый друг, в себя поверил? Закипела в жилах кровь твоих надменных златовласых предков? — Делви яростно шипел, оплёвывая мне лицо. — Скрибов ты сын. Слишком долго я берёг тебя. Ты, мой дорогой Эрран, кажется стал забываться. Но ничего, я тебе быстро напомню, что ты есть. — Он схватил другой рукой меня за лицо. — Слушай внимательно, повторять не буду: ты моя вещь и не смеешь мне дерзить. Ты понял меня? Повтори. — Я Ваша вещь… — Произнёс я с трудом двигая челюстью, которую сжимала рука данмера. — Ещё раз и громче. — Я Ваша Вещь! — Вслушайся в эти слова, вникни в их смысл, и больше никогда не смей открывать на меня свой хавальник! — Делви отпустил меня и с силой бросил на пол. — Ещё раз ты меня разозлишь, и я тебя высеку! Буду драть, как сидорову козу, лично! Сначала по спине, а потом в задницу! Уразумел? — Да… я уразумел… — скулил я у его ног, — прошу, простите меня… хозяин. — Вот этот разговор мне больше нравится. — Невос довольно выпрямился. — Ступай и приведи себя в порядок. У тебя сейчас клиент. Ты меня услышал? Поднимайся живее! Я поднялся на ноги, чувствуя, как болит только что сдавлимое лицо. Не оборачиваясь на хозяина, покинул его кабинет и поплёлся в уборную. С большим трудом удерживая лицо, я шёл по коридорам, надеясь, что в уборной никого нет. Но мне не повезло. Когда я зашёл, увидел, как двое каджитов пытаются уединиться. Мне самому было совершенно наплевать, но мужик вдруг зашипел на меня, кинувшись в мою сторону, замахиваясь когтями. Я дёрнулся от него, наткнувшись спиной на стену, и закрылся руками. Однако, мне повезло, женщина придержала его. — Он же расскажет всё, — рычал кот, — любимчик хозяина… нас из-за него изобьют! — Но если ты его поцарапаешь, он всё равно расскажет, — возражала женщина, — а если ты его ещё и повредишь, тогда нас за это сильнее накажут. — Да успокойтесь вы оба, — сказал я, убирая руки от лица, — ничего я не скажу. Просто уходите. Пожалуйста. Пока хитиновые бугаи вас не застукали тут. Радуйтесь, что это я вообще, а не сам Делви. Каджиты переглянулись, мужик вроде успокоился, оба они спешно покинули уборную, закрыв за собой дверь и ничего не сказав. «Вот и валите, — сказал я тихо сам себе, — оставьте меня.» Опираясь спиной на стену, я медленно сполз на пол, надеясь, что никто больше меня не побеспокоит. Рабам в этом борделе нельзя было иметь отношения друг с другом. Если б Невос узнал, им обоим пришлось бы несладко. Мужика бы кастрировали и отправили в шахты. Женщина, если б забеременела, была бы продана вместе с ребёнком, а если нет, то осталась бы в борделе на правах самой дешёвой проститутки. Таким образом Делви хотел «пресечь возможность появления ублюдков». Вспомнив эти слова хозяина, я задумался: «А ведь я сам когда-то появился на свет примерно таким образом. Не знаю, от кого понесла мать, от клиента, или от такого же раба, а может от хозяина, что её трахнул за углом.» Начав об этом размышлять, я затронул ту часть своего сознания, которую не хотел шевелить. Я сидел на полу уборной, обняв себя за колени и пытался не сорваться на истерику от той нестерпимой боли, что вдруг наполнила всю мою душу. Чувствуя себя полным ничтожеством, я лихорадочно повторял себе: «Что я такое? Я вещь. Что я? Я вещь. Что? Вещь! Вещь! Вещь!..» Это зациклилось у меня в мыслях, так я просидел около трети часа. «Мифрина… — думал я, — что же ты могла найти в таком ничтожестве… Да я волоса твоего не стою. Как бы не открывался перед ней, а всё же останусь для неё развлечением… Как бы не хотел иного… игрушкой… — Сгоряча я вцепился в свои волосы. — Ну как я могу так о ней думать?! Не-ет… Это не так. Такая, как она, никогда не станет мыслить таким образом. Скорее я для неё несчастный зверёк, которому она не в силах помочь, но очень хочет. Несмотря на то, что он об этом не просил… Зачем ты появилась в моей жизни? Зачем? Ты же просто душу мою на части изорвала! За что мне это? Мало я страдал? Только наблюдал, как другие страдают и всегда легко отделывался. Не телом, так душою меня нужно наказать… Дать влюбиться, а потом дать понять, что мне никогда не иметь ничего общего с той, в кого влюблён… даже не влюблён… Уже нет. Это уже больше. Но нет… Не надо ей знать об этом. Не стану говорить ничего… — Я вздохнул и попытался подняться на ноги. — Соберись, Эрран… Где гордость твоих златовласых предков? Держи себя в руках. Что измениться-то если ты раскинешь, как желе? Ничего. Жизнь продолжит идти своим чередом. А если ты ещё и зубы хозяину начнёшь показывать, он тебе их выбьет с удовольствием. Приводи себя в порядок, Эрран, у тебя клиент… — Я вздохнул и встряхнул головой. — Пускай я вещь. Хорошо. Буду вещью. Для всех. Кроме неё. Знаю, что она относится ко мне по-другому. А остальное меня не волнует.» Взяв себя в руки, я начал умываться и постепенно успокоился, смирившись с несправедливостью, которая была, по правде сказать, для меня не удивительна. «Я так сильно болен Мифриной, что и правда забыл своё место, — рассуждал я, глядя в зеркало, — сам виноват, не спрятал подарок вовремя, значит попрощайся с ним. А что Делви ей наплетёт… Она всё равно за меня заступится, я уверен. А сейчас. Просто живи дальше. И работай, как привык.» На этом самокопания и жалость к себе я решил завершить, настраивая себя на привычный темп работы. Сменив одежду и приведя себя в рабочее состояние, я направился в указанную комнату, где ждал забронировавшую меня клиентку. Это оказалась знакомая мне пожилая леди, которая снова назаказывала кучу еды. Натянув на лицо учтивую обаятельную улыбку, как привык делать, я постарался забыться, отдавая всё внимание своей клиентке, делая всё, что она хотела. Сначала я ужинал с ней, осыпая комплиментами, потом уделил внимание её щекам и шее своими поцелуями, от которых данмерка таяла точно пломбир в жару. Я даже интим ей предложил, от чего она любезно отказалась. «Всегда отказывается, — подумал я, — почему, интересно. А хотя, какая мне разница? Не придётся с ней спать и хорошо.» Но, кое-что меня слегка заставило взволноваться. — Ах, Эрран, — ласково говорила женщина, — какой ты милый и сладкий. Как же ты исхудал. Тебя не кормят, мой хороший? Ну ничего, хоть со мной ты вкусно покушаешь. Сомневаюсь, что хоть кто-то ещё угощает тебя перепелами, кониной и сиродильским вином. — Вы правы, госпожа, — ответил я, — ваша доброта границ не знает. — Я взял её за руку, нежно покрывая поцелуями её запястье. — О, Эрран, мой прекрасный эльф, — блаженно протянула она, — как жаль, что ты не в моей собственности. — Понимаю, — усмехнулся я, — тогда я был бы для Вас бесплатен. — Тогда ты был бы мой ежедневно. — Данмерка потрепала меня за щёку. — Но Делви заломил за тебя просто неподъёмную сумму! Жадный друзог… Ох. Так бы я давно тебя купила. «Купила? Меня? — Вдруг по телу пробежала неприятная искра. — Зачем? Не надо меня покупать… Боги, о чём я только думаю? Состоятельная женщина, которая даже секса не требует, хочет купить меня. Да я бы как сыр в масле катался. А я нос ворочу… Но нет… Я так не хочу. Если бы она меня купила, не видать мне Мифрины, как своих ушей… Эх… А ведь раньше я бы рад был, если бы такая престарелая, одинокая и обеспеченная мадам меня купила, я бы счёл это величайшей удачей. А сейчас… Нет, я не хочу. Я не променяю Мифрину ни на кого. Она никогда меня не купит. Я же раб. А рабов она больше иметь не хочет. Ну и ладно. Я готов дальше жить тут, терпеть всё, что угодно, ублажать кого угодно, лишь бы хоть раз в неделю видеть своего большеглазого Мотылька. Ведь, что я для этой женщины? Игрушка. Не больше. А для Мифрины я… ну, если не любовник, то хотя бы друг… муза, возможно. Нет, я общение с ней ни на что менять не готов.» И хоть мысль о выкупе меня слегка напугала, клиентка весь оставшийся вечер об этом больше не заговорила. Тогда я отчасти успокоился, но на следующий день мысли об этом возобновились: «А если она соберёт нужную сумму? Н-да… Я бы не хотел… Надеюсь, Делви задрал за меня такую цену, что никто никогда меня не купит.» Я ударился в раздумья и на следующий день и на всю неделю. «Если бы родился я на Саммерсете, — рассуждал я, — то точно изучал бы магию, был бы уважаемым эльфом… И таким же надменным говнюком, как те, что приходят сюда выпустить пар. Н-да. А вот если бы меня освободили. Что бы я делал? Не знаю. Ну… Я играю и… Мифрина сказала, что хорошо пою. Может, стал бы бардом. Заработал бы денег, своих собственных… Тогда, может, Мифрина бы могла быть со мной… Я бы не испугался бедности… А она? Не знаю. Но она таланлива, тоже могла бы зарабатывать. Наверное… Почему я об этом думаю? Я никогда не мечтал о свободе, а тут… Почему? Из-за неё? Да, так и есть. Она перевернула мои представления о том, чего бы мне хотелось в жизни. Есть только один однозначный ответ: хотел бы я быть ей под стать, хотел бы иметь возможность быть ей равным… Мечтай… Такому, как я не стоит об этом думать. Что я? Вещь. В вещи не влюбляются. Их просто используют. И не больше.» Эти гнетущие мысли одолели меня, но, когда приблизился день прихода Мифрины ко мне, я вдруг от них избавился. Я ждал своего Мотылька как ману небесную. Заранее прийдя в нужную комнату, я не мог усидеть на месте, ходя от окна к кровати, в ожидании своей любимой гостьи. И вот дверь в комнату распахнулась. На пороге оказалась та самая обширная голубая мантия, как крылья мотылька. Ажурный воротник оттенял синим сизую кожу девушки, которая, смотря на меня своими бездонными чёрными глазами, радостно улыбалась. Мифрина вплыла в комнату, маленькая ручка закрыла за ней дверь. Я был так рад видеть её, что с трудом сдержался, чтобы не обнять. Но, к моему удивлению, это оказалось лишним. Она сама меня обняла. Я был так счастлив, обнимая своего маленького Мотылька, что вовсе забыл обо всех переживаниях последней недели и поддался этой радости, собираясь погрузиться с головой в общение с Мифриной. Она также принесла свой этюдник, чтобы закончить рисунок. — Представляешь, — сказала она недовольно, — твой хозяин решил, что ты это украл! — В руке её оказалась та подвеска. — Это так возмутительно. Я подарила украшение тебе! А он забрал. Как не стыдно… — Ерунда, — сказал я, улыбаясь, — не я первый, не я последний. Забудь. Лучше всё же оставь у себя, а то опять отберёт. Мифрина ещё повозмущалась, но согласилась. Я знал, что она за меня вступится, от чего просто расплылся в счастливой улыбке. Моя гостья, готовясь к рисованию, велела мне лечь также, как я лежал в прошлый раз. Я охотно выполнил просьбу. Скинув одежду, улёгся на узорные подушки, ведь хорошо помнил ту позу. На шее висел кулон, а в окне был, как Мифрина выразилась: «Его Величество — Дневной Свет. Только при свете солнца получается нужный эффект. Цвет предметов и кожи встречается с солнечным светом и отдаёт куда больше красок, — говорила она, — поэтому днём писать лучше, чем, скажем, при магическом свете, или свете свечей. Человек в обычной жизни не замечает буйства оттенков. А художник видит. Для живописца это не просто красные подушки, они холодные в тенях, а на свету наоборот отдают оранжевым, или даже золотистым.» Слушать её голос мне было приятно, и вообще нравилось то, что она рассказывает. С любовью в сердце я думал: «Говори, мой Мотылёк, я счастлив тебя слушать.» Портрет она всё же закончила и, наконец смогла мне его продемонстрировать. Я ошарашено смотрел на изображение. — В жизни не думал, что могу так выглядеть, — сказал я, не в силах отвести взгляд, — я тут словно золотой святой. — Ты имеешь ввиду аурил? — Мифрина изумлённо посмотрела на меня. — А откуда ты знаешь о таких существах? — Я слышал от колдунов о даэдрических созданиях, столь прекрасных, что мало кто мог бы поверить в их обливионское происхождение. — Я всё ещё, как завороженный, смотрел на картину. — Мне они представлялись неземными красавцами и красавицами. И почему-то этот рисунок вызывает у меня именно такую ассоциацию. — А у тебя хорошая фантазия. — Мифрина улыбнулась. — Солнечный свет и правда очень хорошо золотит твою кожу. Надеюсь, тебе нравится. — Нравится? Ты шутишь? — Я посмотрел на неё в восхищении. — Да это бесподобно! Чудесно! Невероятно… — Я старалась. — Мифрина покраснела и заулыбалась, начав тихонько хихикать от радости. — Таким ты меня видишь? Настолько красивым? — Да! — Она встала с места и подошла ко мне, смотря мне в глаза. — Настолько. А может, ещё красивее. Может, я не смогла передать в своей работе всю твою красоту. Может, для меня ты был бы красивее любого аурил. — Неужели? — Я смущённо улыбнулся, касаясь её рук и притягивая её к себе. — Но ты ведь куда прекраснее. Жаль я не умею рисовать. Я бы тоже хотел отобразить красоту твоих чудесных глаз, мой Мотылёк. — Моя рука мягко легла на её талию, я стал обнимать её. — ты очень талантливый художник. — Что ж, а ты талантливый натурщик. — Да я же серьёзно. Уверен, ты могла бы сама заработать себе на жизнь только своим талантом. — Я тоже серьёзно. — Мифрина смотрела на меня и улыбалась. — Ты бы тоже мог хорошо заработать, ты так играешь и поёшь. — Да, я думал о том, что мог бы быть бардом. — Я усмехнулся и повертел головой. — Это только мечты. — Может быть. Но вдруг такое возможно… Эрран, — она коснулась рукой моего носа, — ты так мил… — Как хочу поцеловать, — сказал я, — ты так прекрасна, Мотылёк. — Если ты правда так думаешь, то поцелуй меня, Эрран. Я сделал, как она попросила. Её мантия на ней долго не задержалась, как и сиреневый вышитый халат. Слоёная одежда вновь открыла для меня изящное стройное тело возлюбленной, после чего я совсем лишился рассудка, погружаясь в свои чувства с головой. Мифрина тоже поддалась этому. Мы вдвоём вновь забылись и выпали из реальности на этой большой кровати. Нас унесло куда-то за пределы Нирна. Там бы я с радостью с ней и остался. Но не вечна такая радость. Очередная ночь прошла, а с ней и иллюзия любви, которая охватила меня. Я смотрел, как Мифрина собирается и от того стало так тоскливо, что я вновь вернулся к своим размышлениям: «Разве хорошо поддаваться этой ужасной иллюзии? Разве у меня хватит сил и чувств на это? Она ещё не ушла, а у меня уже сердце на части рвётся. Что мне с этим делать? Как быть?..» Вероятно, заметив мою печаль, Мифрина сама начала разговор со мной. — Ты грустишь, что я ухожу? — Голос её был нежным, но взгляд опечаленным. — Грущу? — Я усмехнулся. — Не самое подходящее слово для этого. Но не думаю, что стоит это обсуждать. Ты уйдёшь, а я останусь. Вот и всё. Чего рассуждать о неизбежном? — Я просто подумала о твоих словах… — Мифрина старалась говорить осторожно. — Может быть, тебе бы и правда стоило стать бардом? Ты красив, обаятелен, хорошо играешь, хорошо говоришь, тебя бы всяко взяли играть в какой-нибудь таверне на первое время. — Да-а-а, — протянул я, — Делви уже бежит покупать мне лютню. — Я усмехнулся, взглянув на неё. — Нет… Это невозможно. Хозяин никогда меня не отпустит, я слишком много приношу ему денег. Он даже цену за меня задрал такую, что я никому не по карману. — А если бы всё-таки тебя кто-то выкупил, — задумалась Мифрина, — если бы ты смог выйти отсюда за дверь и пойти туда, куда ты хочешь? — Если бы да кабы. — Я недовольно хмыкнул. — Может я этого не хочу. — Почему? Неужели тебе нравится тут быть, — продолжала она, — нравится быть собственностью? — Нет, Мифрина, — воскликнул я — не нравится! Но так вышло, что я вещь! Вот так вот. Собственность. И я не решаю, что мне делать со своей жизнью. — Я вдруг почувствовал, как сердце в груди больно сжалось, никогда такого не ощущал. — Ты приходишь и уходишь, давая мне ложное чувство счастья, с которым я больше не могу совладать. Я на распутье, где любая дорога приведёт меня в Обливион! С одной стороны Делви, для которого я дойная корова, и не могу даже подарок от тебя оставить себе. С другой стороны меня могут купить, увести отсюда, но тогда я точно больше тебя никогда не увижу! — Дыхание моё участилось, я словно взорвался, как гейзер, который слишком долго копил порыв. — Эрран, что ты… — Девушка слегка растерялась, но пыталась меня успокоить. — Это ведь не всё. Я ведь могла бы помочь тебе. — Она подошла и взяла меня мягко за руку, смотря в глаза. — Сколько бы за тебя не просили денег, я заплачу. А ты сможешь освободиться… — И что тогда?! — Я сделал шаг назад, вырывая руку. — Ну что? Я из высокооплачиваемого жиголо превращусь в нищего, без роду и племени, у которого за душой ни дрейка! Вот тебе, Мифрина, третья дорога этого ёбаного распутья. Я знаю, к чему приведёт любая из этих дорог, но даже выбрать не смогу! Скажи мне, что будет, если ты меня освободишь? Возьмёшь нахлебника? Сделаешь меня альфонсом? Или может уйдёшь со мной скитаться? На свободу, как ты это называешь… Нет. Не уйдёшь. А я с тобой не останусь. Содержанцем быть не хочу. Не надо мне душу травить этой своей свободой. Мифрина смотрела на меня, её глаза-обсидианы снова заблестели от слёз. Мне больно было видеть её такой, я понимал, что её обидел, но и самому было больно осознавать, что это тупик. — Так не может больше продолжаться, Мифрина, — сказал я, вздохнув, — ты приходишь и рвёшь мне душу. Как по мне, эта боль куда более ужасная, чем физическая. — Почему ты… так говоришь, — произнесла она дрожащим голосом, — я обидела тебя? Не понимаю. — Да, Мифрина, не понимаешь. — Сгорая от стыда за то, что довёл её, я сам умирал от боли, которую испытывал впервые в жизни. — Я не знаю, что со мной. Даже не представлял, что такое возможно. Никогда мою душу не одолевали столь горькие мучения. Никогда я так не сожалел о своей невольничьей участи, не задумывался, что такое может быть со мной. Ты была моим прекрасным сном, который рано или поздно должен был закончится и… — в осознании я схватился за голову, — спустить меня на землю… Какой я глупец. Такое существо как я быть любимым не может… Да я бы душу отдал за то, чтобы уйти на свободу вместе с тобой! Но что я для тебя? Просто игрушка, взятая в аренду. Иллюзия любви. — Эрран, зачем ты так? Зачем ты всё выворачиваешь? — Мифрина стала плакать. — Ты и понятия не имеешь, что у меня в душе… — Нет, Мифрина, и не хочу этого знать. Ещё вчера я хотел знать ответ на этот вопрос, а сейчас… мне всё равно. Ты выжгла меня изнутри. Я пуст. И больше ничего не хочу. Моя жизнь не изменится. И не менялась из-за тебя, нет. Ничего ты не привнесла в неё, кроме страданий. Но я сам виноват. Тебя мне не за что винить. Я сам виновен в том, что наивно поверил в равность между нами и близость наших душ. Я виновен в том, что забыл о своём положении. И о твоём тоже. Такому, как я не остаться в душе и сердце свободной женщины, не говоря уже о том, что моя годовая плата равна стоимости твоей мантии. Я ничто перед тобой… Был ничем, ничем и останусь. — Прошу, не надо, — всхлипывала девушка, — за что ты так со мной, Эрран?! Ты разбиваешь мне сердце такими речами! — Что ж. Разбитое сердце доказывает его наличие, — холодно сказал я, опуская глаза, — не нужно делать вид, что ты сама об этом не думала. Я развею все иллюзии до конца. Ты для меня просто красивая мечта. Мотылёк, случайно залетевший в моё окно. А я, просто красивый огонёк, которым мотылёк ненадолго увлёкся. Огонёк горит сам по себе, с мотыльком или нет. А мотыльку просто весело. Огонёк потухнет утром, а мотылёк улетит восвояси. Вот и сказочки конец. Я не смотрел на неё, сердце так колотилось, а сам утопал в стыде и горечи. Она молча смотрела на меня, пока наконец не произнесла: — Может и так. Только мотылёк тоже очень обжёгся… Огонёк ведь не заботится о чувствах мотылька. Но я тебя оставлю, — она взяла в руку собраний этюдник, — больше тревожить не стану, — и направилась к двери, — я всё поняла. — Можешь сообщить хозяину, — сказал я ей в след, — что больше не придёшь. — Зачем? — Она обернулась, но я всё ещё не смотрел на неё. — Тогда я понесу наказание за то, что нанёс оскорбление клиенту. Может, тебе так будет легче. — Легче от чего, Эрран?! — Я обидел тебя, я знаю. — Эрран… ты… — Мифрина снова всхлипнула. — Я не понимаю такой жестокости к самому себе. Ничего я говорить не буду! — Хорошо. Тогда всё это просто останется на моей совести. Прости. После своих слов я услышал, как хлопает дверь. Ещё с минуту простояв, осознавая, что натворил, я безысходно опустился на пол, проклиная самого себя: «Ненавижу тебя, трусливое ничтожество. Ты мог бы стать свободным… А ты просто испугался, что твоя иллюзия разрушится. Испугался настолько, что сам её уничтожил. Ты последняя тварь после этого. В борделе тебе и место, как самой мерзкой вещи на свете.»