Выкуп.

На протяжении нескольких дней я пребывал в состоянии апатии и полного отсутствия желания жить. Работать из-за этого было трудно, как никогда. Натягивать улыбку, изображать услужливого покладистого мальчика, ублажать тех, кого я в жизни своей видеть не хочу, всё это мёртвым и тяжёлым грузом свалилось на меня. Я понял, насколько мне опостылил этот бордель, насколько мне осточертели хитиновые бугаи и сам Делви, который раз за разом забирает мои чаевые, не давая ничего взамен. Да что там, я даже других рабов возненавидел. Я смотреть не мог на этих аргонианок, которые изгаляются на сцене, на каджитов, что разносят напитки, на босмерок, сидящих на коленях у пьяных толстопузов, которые член свой видят разве что в зеркале. Всё это стало вдруг вызывать у меня лютое отвращение. Как будто раньше я был заколдован и не обращал внимание на всю эту мерзость, считая это приемлемым, воспринимая это в порядке вещей. У меня самого от моего тела стало появляться неприятное ощущение какой-то грязи, я словно не мог никак отмыться, но не понимал от чего. Всё моё тело покрыл тонкий слой мерзости, как вторая кожа, которую я очень хотел содрать, но не мог никак. Тем не менее я работал. Продолжал обслуживать клиентов в привычном темпе, надеясь, что как только у меня пройдёт блажь, навеянная Мифриной, то я смогу снова вернуться в то состояние полного безразличия к себе и цинизма к происходящему. Однако, так рассуждал разум, чувства мои кричали о другом. О Мифрине я думал денно и нощно, образ её больших чёрных глаз, как у мотылька, не выходил из моих размышлений. Целыми днями я прокручивал мысли о том, что не имел права так обижать её, но эти же мысли сменялись рассуждениями о том, что я и влюбляться в неё права не имел. Из-за дум о ней, я частенько был рассеян, не слышал, что мне говорят, отвлекался и в целом был разволочен. Даже ночью она не отпускала меня, приходя ко мне во снах. Это были разные сны. Поначалу Мифрина снилась мне очень печальной, я во сне пытался извиняться перед ней на коленях, но она лишь молча смотрела на меня, в бездонных глазах была обида и непонимание. После долгого молчания она просто уходила, а я не мог больше сказать ни слова, моя речь прерывалась, голос пропадал, и, как бы я не пытался кричать в её сторону, стараясь не дать ей уйти, не мог выдавить из горла ни звука. Тело моё становилось ватным, и сделать шаг за ней тоже не представлялось возможным. Тяжело дыша, в поту, я просыпался, с давящим чувством горечи и отчаяния, всё ещё желая закричать Мифрине о том, чтобы она не уходила. Оглядываясь вокруг, вспоминал, где я, утыкался в подушку и пытался прийти в себя, стараясь не издавать лишних звуков. Иной раз сны были совсем другими, приятными, светлыми. Мне снилось, как она сидит рядом со мной, в одной только сорочке, волосы её распущены, она неспеша расчёсывает их гребнем. Мы оба о чём-то беседуем. Я чувствую себя хорошо, но мысль о том, что она скоро уйдёт, нагружает мою голову, как тяжёлый камень. Я стараюсь отвлечься, обнимаю её, целую, но этот сон прерывается, как только я пытаюсь сказать… что люблю её. А иногда я совсем не спал, вспоминая те недолгие часы, проведённые с моим мотыльком. Как Мифрина обнимала меня, как прижималась ко мне, лёжа со мной под одеялом. Я вспоминал её хрупкие ручки, которые нежно целовал, и сходил с ума от каждого их прикосновения, вспоминал шёлковые, густые, тёмные волосы, которые источали дивный аромат, похожий на отвар трав. Образ её продолжал быть моей чудесной сказкой, к которой я мечтал вернуться. Лёжа с ней в постели, я старался создать для неё атмосферу комфорта и нежности, так, как представлял это себе. Так, как не делал этого ни для одной клиентки. Помню, как она гладила меня по щеке, смотрела мне в глаза и тихо произнесла: — Мне так спокойно не было никогда. Я с тобой смогла забыть всё на свете. Я вижу только тебя. И хочу видеть только тебя. — И мне с тобой спокойно, — ответил я, покрывая поцелуями её щёки, — и приятно, уютно, хорошо… — Эрран, я… Мифрина вдруг посмотрела на меня распахнутыми глазами, но грустными, будто она хочет сказать о чём-то тревожащим её, и вдруг замолчала, словно испугавшись собственных мыслей, не в силах обратить их в слова. Я вопросительно посмотрел на неё, молча ожидая, что же она скажет. Но мой Мотылёк продолжал растерянно смотреть на меня и молчать. — Что такое, милая, — спросил я, — тебя что-то беспокоит? Что-то не так? — Нет-нет… — Она отвела взгляд и помотала головой. — Вовсе нет… Всё так… Я только хотела сказать, что я… — Девушка вновь подняла на меня глаза. — Мне нравится, как ты целуешь меня… Мне приятны твои поцелуи на щеках и шее… я хочу, чтобы ты поцеловал меня ещё… Я выполнил её просьбу, поцеловав её столько раз, сколько она пожелала. Но этот её взгляд в тот момент, этот смущённый тон, я не мог выкинуть это из головы. И вспоминая это, лёжа в своей кровати, смотря в потолок, думал о том, что тогда Мифрина не сказала то, что на самом деле хотела мне сказать. Эта мысль сводила меня с ума. Я ещё больше чувствовал себя ужасным и отвратительным. «Ты не просто обидел её, — говорил я сам себе в мыслях, — ты её предал… Она поверила в ту иллюзию, созданную тобой же, не меньше, чем ты сам. Ты и есть зло, которое играется с чувствами других… Прости меня, Мифрина… Если можешь, прости. Но я не стою твоих переживаний, Мотылёк мой. Не стою. Жалкая пародия на живого и чувствующего человека.» Я продолжал себя угнетать за это. Сердце жгло и рвало на куски, боль, которая ощущалась мною впервые, дополнялась моим же самобичеванием. Возможно, таким образом я всё ещё мог держать себя в руках, дабы не впасть в отчаянную истерику, жалея себя. Унижая себя мысленно, я и физически себя не щадил. Когда меня в очередной раз снимала компания богатеев и делила между собой, я покорно и смиренно отдавался на волю обстоятельств, абстрагируясь от чувств, от живой личности, у которой уже не было моральных сил существовать. Я начинал чувствовать себя настоящей бездушной вещью, и ничем большим, подтверждая для себя тот факт, что я не достоин каких-либо чувств в свою сторону. Так продолжалось около трёх недель. Бордель жил своей жизнью, словно никогда в его стенах не появлялась госпожа в синей изящной мантии, напоминающей крылья мотылька. Но для меня всё было. Я продолжал думать о ней, и хоть Мифрина всё больше становилась воспоминанием о сне, который я так и не смог досмотреть, однако, боль никуда не девалась. И стыд, который я всё ещё испытывал перед женщиной, которую всё ещё любил. В какой-то момент я допустил мысль о том, что Мифрина может вернутся, что, быть может, я увижу её ещё хоть раз в своей жизни. За это я был готов отдать что угодно, чтобы ещё хоть раз увидеть эти глаза-обсидианы и услышать этот нежный голос. За один её взгляд я был готов отдать душу, но за её прощение я не смог бы расплатиться ничем стоящим. А уж тем более о том, чтобы снова оказаться в её объятиях, я мог лишь грезить и смеяться над самим собой, своей наивностью… и своей болью. Но такая мечта вышла мне боком. В одно утро меня вызвал к себе Невос Делви на разговор. Я подумал о том, что он может придраться к моей пассивности, начавшейся в последнее время. Хоть я и старался вести себя, как обычно, мне тяжко было запихивать свои страдания столь глубоко, чтобы совсем идеально отыгрывать эту ненавидимую мною роль. Всё же мои страдания выражались снаружи в какой-то отстранённости, лёгкой заторможенности, которую некоторые посетители могли счесть неучтивостью. Но всё оказалось хуже во много раз. Зайдя в кабинет к Делви, я был готов к выволочке, но застал хозяина в непривычно радостном расположении духа. Он улыбался и разговаривал задорно, словно купил ещё один бордель, или в его заведение пожаловал сам Император… Я стоял, наблюдал за поведением данмера и думал: «Не нравится мне твоё веселье. Ощущение, как будто твоя радость для меня будет чем-то ужасным. Какое мерзкое предчувствие.» У меня сжалось всё внутри, по спине пошли неприятные мурашки, но я спокойно стоял, ведя себя как обычно, стараясь не выдать своего волнения. — У меня новости для тебя, мой дорогой, — радостно провозгласил Делви, — тебя хотят купить! — Купить? Моя концентрация вдруг чуть не свалилась с меня, как тряпка. Я опешил и обомлел, не зная, о чём вообще думать. Чувство шока стало захватывать меня, крадя моё дыхание. — А что ты так удивляешься, — продолжил хозяин, — ты лакомый тортик для многих здесь, но никто ещё не соглашался на названую мною цену. А она согласилась. — Она? — Да, та самая старуха, которая тебя всё время кормит. Да-да, не удивляйся, я знаю, что ты подъедаешься за её счёт. В прочем, главное, что она платила. И платила хорошо. А каким образом ты вытягивал из её кошелька дрейки, это уже дело десятое. — Делви мерзко ухмыльнулся, похихикав. — Она же решилась тебя купить. Так что радуйся. Ещё неделя и ты станешь собственностью дома Дрес! — Я чем-то не угодил Вам, хозяин? — Спросил я, пока ещё держа себя в руках. — С чего ты взял? Наоборот — ты лучший работник за всю историю этого заведения! Именно поэтому я согласился бы продать тебя не меньше, чем за десять тысяч. Согласись, ты — целое состояние. Не льстит тебе такое? В ту минуту я подумал лишь об одном: «Если меня выкупят, то я ведь просто умру, без надежды на то, чтобы хоть раз ещё увидеть Мифрину… Я потеряю шанс увидеться с ней навсегда. Как и шанс сказать о том, что я виноват. Пока я здесь, этот шанс у меня есть. Но… Если она, придя сюда, не обнаружит меня тут… Что же тогда будет? Мифрина… для неё это будет болезненно… Нет, только не это… только не так!» — Хозяин, — взмолился я, — господин, — я встал на колени не в силах уже держать в себе все свои эмоции, — прошу Вас, пожалуйста, не продавайте меня… — Это ещё что за новости?! — Довольное лицо Делви изменилось и вытянулось в недоумённом изумлении. — Я не ослышался? Ты просишь остаться тут? Да ты с ума сошёл! Что за блажь?! — Господин, умоляю, я не хочу покидать бордель… — Нет, интересный какой, а меня вообще должно колыхать чего ты там хочешь? — Тёмный эльф возмутился и свёл брови. — Ты знаешь, что такое десять тысяч дрейков золотом?! Да я за такую цену и десять рабов разом не продам! Это цена целой плантации, поместья! — Он всплеснул руками, не унимая негодования. — Думаешь, я откажусь от таких денег только потому, что ты не хочешь уезжать отсюда?! Да ты в своём уме? — Господин, Вы же прекрасно знаете, что я принёс за эти годы больше денег, чем Вам за меня заплатят, — продолжал уговаривать я, — а сколько ещё принесу? Это же намного выгоднее! Не стоит меня продавать! Лицо хозяина и вовсе исказилось в гримасе гнева. Сверля меня яростным взглядом красных глаз, он медленно подошёл ко мне и сквозь оскал прошипел: — Ты где-то смелость нашёл? В себя поверил, подстилка золочёная? — Рука его дёрнулась, я понимал, что ещё минута и он ударит или схватит меня. — Хозяин, я прошу Вас… Не надо… Я клянусь, что сделаю всё, что Вы только велите, если не продадите меня! — Я подполз к нему сам, даже зная, что он может схватить меня за горло или волосы, я был к этому готов. — Я могу работать за троих! Приносить Вам больше денег! Костьми лягу, но докажу Вам свою выгодность! Только умоляю, не продавайте меня! Ярость Делви отступила, на лице появилось призрение и отвращение. — Да ты спятил. Ты и правда не в себе, Эрран. Тогда мне точно стоит поскорее от тебя избавится. Последнее время с тобой совсем что-то не то происходит. Крыша окончательно протекла. Я слышал, что такое бывает с рабами в борделях. Ничего. Похоже пенсия у жиголо начинается гораздо раньше, чем у солдат. — Нет! Вы не можете! — Я схватился за край его вычурной мантии. — Хозяин! Пожалуйста! Сжальтесь! — Ты что, паскуда, — Делви гневно вырвал подолы своей мантии из моих рук и сильно ударил меня по лицу, повалив этим на пол, — страх потерял?! Да я из тебя котлету сделаю, если ещё раз такое себе позволишь. Я попытался подняться, но хозяин сильно пнул меня в живот. На несколько секунд я потерял дыхание, в ушах зазвенело, от боли хотелось выть, но я не мог. Как только я вздохнул, Невос Делви схватил меня за волосы и поднял. — Послушай меня очень внимательно, — чуть не рыча говорил он мне, приблизившись к моему уху, — последнее предупреждение, больше я церемониться с тобой не буду. Ты успокаиваешься, и мы делаем вид, что ничего этого не было. Ты встаёшь и радостный выходишь из кабинета. Через неделю тебя выкупят, а ты последнюю неделю будешь отрабатывать за троих, как и обещал. — Он сильно дёрнул меня за волосы, другой рукой схватив за лицо. — И будешь хорошо себя вести. А иначе… Если ты выкинешь хоть что-нибудь, до того, как эта старуха тебя заберёт, то я обещаю тебе, ты у меня пособием для рабов станешь, показательным случаем, вспоминая который, каждый из этих ублюдков будет знать, что злить меня не надо. Я тебя кастрирую, лично, своими руками отрежу тебе причиндалы и сделаю из них украшение! А потом отправлю тебя в шахты… Ты всё понял… Эр-ран? — Да… Я п-понял… п-простите… Х-хозяин… Больше н-не повторится… — Чудно. — Он бросил меня на пол. — Вставай и убирайся отсюда. До завтрашнего дня я тебя видеть не желаю. И только попробуй мне не принести чаевые! Я медленно поднялся. В глазах плыло, живот всё ещё болел от удара, как и челюсть, которую только что сжимали. На щеках я ощущал царапины от ногтей хозяина. Слегка отдышавшись, вышел из кабинета. Пошатываясь, побрёл в уборную. Вокруг себя я ничего не видел и не слышал. Шёл медленно, пребывая в шоковом состоянии. В голове мыслей не было, только пустота, страх и горечь. Придя в уборную, не встретил там никого, но как только дверь за мной закрылась, я рухнул на пол, начав рыдать в истерике. От того, чтобы начать крушить всё вокруг и рвать на себе одежду меня удерживала капля рассудка, что ещё осталась во мне. Понимая, что не должен привлекать к себе внимание, чтобы не усугубить своё положение, я просто лежал на полу и рыдал. Не помню, когда вообще последний раз плакал. Наверное, только в детстве. Но сейчас это выглядело, как будто что-то внутри меня взорвалось и меня разнесло на тысячи осколков во все стороны. Не помню, как пришёл в себя, но я продолжал лежать на полу, сходя с ума. После истерики в голове стали проявляться хоть какие-то мысли: «Мифрина… Если Боги есть… Если они милостивы… Если правду говорят о том, что в их глазах равны все… И господа и рабы… Я увижу тебя ещё раз… Я готов к тому, что меня продадут… Я готов в очередной раз согласиться с тем, что я вещь… Но прошу Богов лишь об одном — увидеть тебя… иметь возможность поговорить с тобой… Сказать… всё сказать… И тогда я буду покоен… И тогда я смирюсь. Тогда больше ничто не будет иметь для меня смысл… О Боги… Если слышите… Хоть вы надо мной сжальтесь…» В тот вечер работать я так и не смог. Придерживаясь совета Делви, я не попадался ему на глаза. Возможно, утром он бы забыл и про чаевые. А может и нет. Может он выпорол бы меня, или просто наорал. Однако, всё случилось чуть иначе. Кое-как переночевав в общей спальне невольников, я вышел на свой привычный пост. За ночь все мои чувства покинули меня, я был словно шкура квамы, пустой и блёклый, ничего из себя не представляющий. Это дало мне возможность хоть ненадолго снова войти в роль обаятельного эльфа и привлечь внимание нескольких клиенток. Но вдруг меня вновь позвал Делви. Я не ощутил ничего. Совсем. Никакого страха. Я был готов абсолютно ко всему. Зайдя в кабинет Невоса Делви, я получил указания двигаться к одной из комнат, где меня уже ждёт клиент, заплативший за меня довольно много, желающий провести со мной несколько часов. Я послушно кивнул, не стал даже ничего уточнять, просто пошёл, куда было велено. Открывая дверь, неспешно заходя в комнату, смотря в пол, я наткнулся взглядом на край синей, знакомой мне, мантии. Медленно подняв взгляд выше, увидел среди слоёной одежды тонкие изящные ручки, сложенные на коленях. Поднять глаза выше просто был не в силах. Застыв перед ней, закрывая дверь спиной, я не мог ни шевельнуться, ни что-то сказать. Вдруг я услышал, как нежный, дрожащий голосок, звук которого кольнул меня в самое сердце, произнёс моё имя. Только тогда, как по волшебству, смог двигаться и поднять, наконец, взор к милейшему личику, встретиться взглядом с этими прекрасными глазами. Грустными глазами. Ещё минуту я не мог произнести ни слова, но вдруг, вздохнув, всё же сумел сказать: «Мифрина, если можешь, прости меня.» Эти слова не дали мне облегчения, но я смог сказать хоть что-то. Для меня это уже было больше, чем пустая тишина. Мифрина изумлённо округлила глаза, поднялась с места, где сидела и стала медленно приближаться, тихо спросив: — За что ты просишь прощения, Эрран? — За то, что сделал тебе больно. Я обещал, что не совершу такого. И нарушил обещание… Я виноват. Я знаю, что мерзок… Прости, если сможешь… — Эрран… — Она подошла совсем близко и попыталась коснуться меня, я одёрнулся. — Почему ты отворачиваешься? — Я не достоин ни твоих прикосновений, ни даже твоего прощения… — Оставь это, Эрран, я пришла сказать тебе кое-что… — Нет, это я должен сказать. — Я осмелился снова взглянуть ей в глаза. — Сказать, что я сожалею о том, что я тебя ранил… обжог… прости… — Не надо просить прощения, милый, — Мифрина ласково смотрела на меня, — я же пришла к тебе… Признаться я… тоже хотела попросить… — Нет! Я прошу тебя, не говори этого! — Я боялся услышать от неё то, что она хочет сказать. — Я не заслуживаю… Её рука мягко коснулась моей щеки. Мифрина, чуть не плача, гладила меня, смотря прямо в глаза. — Эрран я хочу сказать, что… — Нет… Слушай. Это я должен сказать нечто очень важное. Меня выкупают. Меньше, чем через неделю меня здесь не будет. — Вы-ку… пают… Глаза Мифрины увеличились ещё и наполнились слезами, на лице отразился натуральный ужас. Она вдруг схватила меня за рубашку обеими руками, прижимаясь ко мне. — Но как же… Кто?! Почему?! — Одна из клиенток согласилась на ту сумму, которую назвал Делви, — пояснил я, — а это десять тысяч септимов. Я умолял его не продавать меня… Боялся, что никогда больше не увижу тебя, мой Мотылёк… — Смотря ей в глаза, я почему-то улыбнулся, сам не зная от чего. — Но я тебя вижу. Значит, Боги дали мне шанс вымолить твоё прощение и расстаться с тобой правильно. — Но… нет… я так не хочу! — Голос её дрожал, Мифрина заплакала. — Не хочу, нет! Это же ужасно. — Нет ничего в этом ужасного, — сказал я, решившись, наконец, сам прикоснуться к ней, — меня покупает далеко не самая плохая женщина. Она будет обращаться со мной хорошо. О чём ещё может мечтать такой, как я? — Эрран… Ты же будешь её вещью… её игрушкой… Её не будут заботить твои чувства… Эрран, ты не вещь! — Вдруг хрупкая низкая данмерка, схватив за рубашку, отпихнула меня в сторону, и сама открыла дверь. — Я не позволю! Не бывать этому! Ты больше не будешь чьим-то развлечением! С этими словами она, в слезах, но в гневе, вылетела из комнаты и понеслась в сторону кабинета хозяина.