ГЛАВА 2: Я САМ НЕДОВОЛЕН СОБОЙ, КАК ЖЕ Я МОГУ ОСУЖДАТЬ ЛЮДЕЙ?

Yellow Flicker Beat — Lorde Exil — Hiboky Ace of Hearts — Zella Day Control — Halsey Daylight — David Kushner

Я сам недоволен собой, как же я могу осуждать людей?

см. «Масауиуль-ахлякъ» 29

      Пак Чимина можно было назвать неблагодарным, ведь желание отнять трость у калеки и избить до полуживого состояния едва ли можно было назвать здравым. Но Чимину было плевать. Пусть игорный дом останется без своего хозяина и вернется в ту выгребную яму, из которой их вытащил Юнги.       «Сладкий Риф» всегда кишил людьми.       Узкие улочки, вымощенные булыжником, никогда не пустовали — даже в предрассветные часы, когда неон уже начинал меркнуть, а последние пьяницы выползали из кабаков, здесь все еще слышались голоса, смех и звон разбитого стекла.       Что бы ни говорили, жители Райнесса любили пересекать черту города и бывать в самом эпицентре. Там, где напитки лились рекой, где в руках шуршали купюры за игру в «Храп», где воздух был пропитан запахом дешевых духов, табака и чужого азарта. В Райнессе такого не встретить. Там царил покой и порядок, тишина на широких проспектах, редкие фонари и чистота, от которой становилось почти тоскливо.       Люди, живущие там, считали себя королями мира. Они носили строгие костюмы, говорили тихо и редко улыбались. Но всем было известно: стоило им перейти ту самую черту — пересечь Каменный мост, миновать кордон, оставить позади аккуратные газоны и белые особняки, — как все границы дозволенного стирались. Где-то по пути они оставляли свою сдержанность, свои манеры, свою память о том, кем они были утром. А на место уважаемым чиновникам и влиятельным людям приходили демоны в обличии людей.       Они сидели в «Дикой Бабочке», зажимая в пальцах бокалы с виски, глядя на бабочек сквозь дым дорогих сигар. Они проигрывали целые состояния за столами в «Шрамах», даже не моргнув глазом. Они смеялись громче, чем дома, и платили щедрее, чем на работе. Здесь они были не министрами и не советниками. Они просто становились мужчинами и женщинами, которые хотели забыть, что утром им снова придётся быть теми, кого уважают.       А Сладкий Риф принимал их — с распростертыми объятиями, с ярким неоном, с назойливой музыкой и запахом свободы, которая на самом деле оказывалась клеткой, просто с позолоченными прутьями.       Чимин натянул капюшон на макушку сильнее, так словно одежда была его броней. Тут его могли узнать просто по походке. В Сладком Рифе Чимин был известен как «золотая жила Лилит».       Чимин едва заметным движением коснулся запястья на котором была татуировка. Тяжелый вздох и короткий бесшумный выдох. Он справится.       Лис не понимал, зачем Юнги посылает его за выручкой домов «Калла Лилии» и «Золотая Клетка». Почему за деньгами не шли его вышибалы? Миллиган и Бозигер могли одним своим видом навести ужас, достаточно появиться на пороге, и хозяева сами выбегают с деньгами, лишь бы поскорее убрались восвояси.       У Чимина же не было ни роста, ни массы, ни той тяжелой, давящей ауры, от которой у людей подкашиваются колени. Он был маленьким, худым, почти незаметным — и это делало его удобным.       Но Юнги всегда выбирал его. А правда лежала на поверхности.       Это проверка.       Мин Юнги любил проверки. Он проверял все: людей, сделки, информацию, даже собственные инстинкты. Он проверял тех, кому, казалось бы, доверял — особенно их. Чимин давно привык к этому — к холодному дыханию контроля, к ощущению, что за ним следят даже тогда, когда вокруг никого нет.       Мин Юнги не крышевал публичные дома, не являлся их боссом. Но хозяева этих заведений часто обращались к нему за помощью, как к теневому покровителю, как к тому, кто может решить проблему, о которой не говорят вслух. Юнги мог все. Он был хитер и умен, как лис — и эту кличку Чимин носил не случайно. Он знал, что значит быть лисом. Он знал, что лисы всегда одиноки, даже когда бегут в стае.       Покупать акции, выкупать долги, заключать сделки — иногда не совсем честные — было для него так же естественно, как дышать. Мин Юнги всегда был на десять шагов впереди, даже когда казалось, что он проигрывает.       И апогеем всего стал выкуп договора Чимина из «Дикой Бабочки».       То самое вложение, которое окупилось в тысячи, даже миллионы донг.       Пак Чимин, он же Черный Лис, его тень, его призрак, его маленький хитрый рыжий демон — тот, кто умел слышать и видеть все, что скрыто от других, — стал для Юнги даром с небес. Пусть Шрамированный и не был верующим, но он каждый чертов день благодарил Святых за то, что Чимин оказался в его руках.       А Чимин? Он не знал, благодарить ли их за то же самое.       Он шел по мокрым улицам Сладкого Рифа, чувствуя, как холод пробирается сквозь подошвы, как дождь стекает по шее, забираясь под воротник. В кармане лежал пустой конверт. Он думал о том, как все начиналось. О том, как однажды его мир треснул, и из трещины появился он — хромой, с тростью и ледяными глазами.       Чимин помнил этот день.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Дождливый серый день.       Он ходил на первом этаже скользя между гостями, чувствуя, как чужие пальцы иногда касаются его спины, как чужое дыхание обжигает шею. Чимин научился не вздрагивать. Он терпеть не мог вечер пятницы: всегда людно и много работы. Пятница была плодотворной, спрос на развлечения возрастал, и после посещения игорных домов все шли сюда. Топить горе после проигранных партий или же отметить удачную игру. У каждого были свои причины для посещения публичных домов.       Когда дело доходило до выходных дней, Чимин молился, чтобы за вечер на него никто не обратил внимания и не решил уединиться.       Стало шумно.       Атмосфера изменилась. Лилит встала на дыбы, точно кошка, все ее внимание было приковано к вошедшим. Вокруг все затрепетали, и причиной тому был человек, который не знал что такое «честность» и «добропорядочность». Чимин видел его так близко впервые.       Человек по кличке Шрамированный не был частым гостем таких заведений. Мужчина стоял в окружении своих людей, он не осматривал помещение, не выискивал себе жертву на сегодняшнюю ночь. Чувствуя себя уверенно, он прошёл вверх по ступеням, словно бывал тут множество раз. От Мин Юнги веяло холодом, безразличностью. Связываться с ним было сродни наказанию, ведь он никогда не заключал честных сделок.       Работающие и гости в публичном доме начали перешептываться, гадая, по какой причине пришел Юнги. Его аура говорила сама за себя, и сколько бы страха он ни вызывал, многие хотели его.       — Возможно, Мин Юнги пришел заключить сделку с Лилит? — произнес один из мужчин, сидящий в глубоком кресле, а на его коленях красовалась полуголая Вивьен.       Чимин поджал губы и отошел к дальнему столу, чтобы вновь наполнить бокалы гостей. Он мечтал, чтобы кто-то выкупил этот публичный дом и спалил дотла, возможно, даже со всеми людьми, находящимися здесь.       Рука обтянутая атласом, коснулась открытой спины Чимина. Он вздрогнул — не от неожиданности, а от того, что ее пальцы были холодными, почти мертвыми. Лилит смотрела на него изумрудными глазами, мягко поглаживая оголенную кожу. Он чувствовал, как ее ногти даже сквозь перчатку, оставляют едва заметные следы на его позвоночнике.       Мадам обожала одевать своих детей красиво…       На Чимине был костюм с широкими штанами из полупрозрачной ткани — она почти невесомая, почти неосязаемая, но липла к коже, когда он потел. И тогда Чимин чувствовал себя голым даже под слоями одежды. Тонкие бретели майки едва держались на худых плечах.       Чимину приходилось так ходить, потому что Лилит знала, предпочтения окружающих. Юноша, не имеющий видимых для взгляда шрамов, был любимой драгоценностью в коллекции Лилит.       Пока Чимин не начал наносить себе увечья.       Хилеры могли избавить даже от самых скверных шрамов. Но руки Чимина было не спасти. Лилит устала сводить его шрамы за деньги и по новой набивать татуировку бабочки.       «Затратно и осточертело» — именно так говорила она.       После этого она вынуждала Чимина носить браслеты. Множество тонких обручей опоясывало худые запястья, издавая завлекающие звуки. Еще одна вещь, которую Чимин ненавидел. Это всегда привлекало внимание, и со временем он научился ходить и двигать руками так, чтобы не было слышно.       — Положи поднос на место, бабочка, — мягко, почти заискивающе произнесла Лилит. — Тебя ждут.       Чимину хотелось просить, кончик языка покалывало от любопытства. Но он знал, чем чреваты лишние и ненужные вопросы. Мадам не любила, когда любопытные детишки лезли не в свое дело. Ему пришлось кивнуть и подняться за женщиной в дальнюю спальню.       Его удивление было очевидным, ведь зайдя в комнату, Чимин увидел сидящего на небольшой софе Юнги. Внутри все заклокотало, стало страшно. Мужчина махнул рукой, призывая закрыть за собой дверь и оставить их наедине. Неужели, придя впервые в «Дикую Бабочку», Юнги заприметил из всего разнообразия бабочек именно Чимина?       Юнги смотрел на Чимина долго, изучал, подмечал детали. А тем временем Чимин даже не знал, что ему делать. Обычно все мужчины зазывали своими сладкими речами, женщины велели раздеться и смотрели точно зоркие ястребы. С Юнги было странно. Он не вел себя как остальные.       — Боишься?       Его голос тихий, но в то же время сильный. Он похож на скрежет ржавой калитки — царапает тебя, оставляя борозды, которые превращаются в шрамы.       — Нет, господин. — Чимин не узнавал свой голос.       — Врешь. Впрочем, неважно. — Мин закинул ногу на ногу, откинувшись на спинку софы. — Скажи мне, как тебе это удается?       — Удается что?       — Быть частью города, его призраком?       Чимин нахмурился. Он хотел быть бесшумным, так что он даже не знал как это можно объяснить. Просто в какой-то момент он переставал быть человеком — становился тенью, частью стены, чьим-то забытым силуэтом. Он сжимался внутри себя, переставал дышать полной грудью, и тогда его замечали только те, кому он сам этого хотел.       — Когда я вошел в двери этого дома, ты, наверное, заметил, что я даже не осмотрел помещение. Но я знаю, что старый Миллер обнимался с каким-то молоденьким пареньком. На нем был красный костюм. Я видел, как в гостиной за столом сидел мой должник Джонс, а под столом его ублажала девица в ярком зеленом платье. — Мин Юнги склонил голову. — У тебя браслеты на щиколотках, на запястьях — сказал Юнги, указывая на парня. — Ты одет во все яркое, но я все равно не увидел тебя. А я вижу все.       — Я просто не хочу, чтобы меня замечали.       Честный ответ, который, возможно, разозлил бы Шрамированного. Но он лишь засмеялся. Его смех — грубый, рваный, наводящий ужас. Чимин не понимал, нравится ему этот звук или нет.       — Интересно получается, — хмыкнул он, потирая подбородок. — У меня к тебе дело, Чимин. Хочешь на свободу? Хочешь больше никогда не видеть эти тряпки и забыть о том, что нужно кого-то ублажать?       Забыть? Забыть о «Дикой Бабочке»? Забыть обо всех кошмарах, что происходили в этих стенах? Это было похоже на сон — и никак иначе.       — Это же невозможно…       Чимин коснулся запястья, на котором выбито тату бабочки. Невозможно.       Юнги тростью подтолкнул бумаги на столе.       — Видишь бумаги? Это твой договор и я только что хорошенько ознакомился с ним. Подойди, — попросил Мин.       Чимин осторожно шагнул ближе.       — Это не договор, а рабство. Уловка Лилит. Она взымает деньги за проживание, питание и уход. А вот тут ниже суммы, видишь? Это сумма которую она заявляет как твой долг. Ниже указаны деньги, которые ты заработал, будучи ее работником. А вот то, что ты должен ей вернуть.       — Но… это невозможно. Эта сумма больше, чем та, которая была в самом начале.       — Повторяю — это уловка Лилит.       — Но зачем я вам?       — Я хочу чтобы ты присоединился к Воронам.       — Какова цель?       — Сбор информации. Мне нужен свой человек, который будет проникать в рагдонские дома и конторы, подслушивать возле окон на карнизах. Мне нужен тот, кто умеет быть невидимым, кто может стать призраком. Справишься?       Чимин давно встал призраком. Он умер в тот самый момент, когда остался на улице один.       — Справлюсь.       — Ты боишься высоты?       — Нет.       — Я так понимаю проблем с координацией нет.       — Я любил в детстве лазить по карнизам крыш.       — Хорошо. В Рагдоне тебя никто не подстрахует. Драки? Убийства?       Глаза Чимина округлились.       — Нет.       — Но думал об этом?       — Каждое мгновение моей жизни.       — Прекрасно.              — Чимин, я плачу эту сумму за тебя и даже больше, — уголки губ Юнги слегка приподнялись в подобии улыбки. — Твой контракт уже переписывают на мое имя, ты будешь выплачивать проценты мне. Не волнуйся, процент будет небольшим. Ты будешь ежемесячно платить определенную сумму и ты волен распоряжаться своей жизнью как хочешь.       Чимину все казалось немыслимым.       — Но я могу отказаться?       — Да, тогда я откажусь от всего и ты останешься в этом зверинце с монстром по имени Лилит.       Чимин прикрыл рот ладонью.       — Она же слышит…       — Мне плевать. Я заплатил ей за этот разговор достаточно, чтобы она не стояла в другой комнате прижатая к картине своим раскрашенным лицом, — Юнги качнул ногой и сжал трость сильнее. — Ты можешь отказаться, но ты опасен. Для меня, для Лилит, для всех. И к сожалению она, — Юнги указывает на пеструю картину, намекая на Лилит. — не видит в тебе опасность. А вот я предпочитаю, чтобы эта опасность была на моей стороне.       Опасен? Он?       Чимину хотелось зацепиться за это слово. Он не сомневался, что мужчина перед ним сбрендил, либо же безнадежно заблуждался. Но ему это нравилось. Ведь он предлагал покинуть этот дом.       Чимин в последний раз посмотрел на Юнги.       — Я готов подписать… — ответил Чимин. — С чего начнем?       — Собирай вещи, — Юнги схватил сверток лежащий на полу и бросил Чимину. — Для начала переоденься, мои ребята не готовы к таким потрясениям. О и еще, Чимин, — сказал Юнги уводя его из комнаты. — Ко мне больше не подкрадываться.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      С того самого дня, Чимин пытался множество раз подкрасться к Юнги. Но ни одина из попыток не увенчались успехом. Казалось, что стоило Чимину стать частью банды, Юнги понял, как видеть Чимина несмотря ни на что.       Чимин направился вдоль квартала, проходя через проспект Белых Лип, осматривая территорию. Он увидел зазывал, которые приманивали клиентов сладкими речами и пестрыми, откровенными нарядами. Лис ощутил, как по позвоночнику пробежал ледяной пот. Он был безмерно рад, что за годы работы в публичном доме ему ни разу не пришлось стоять вот так и зазывать народ.       В глаза бросились резные двери «Дикой Бабочки».       Доверившись в ту ночь Юнги, Чимин не пожалел, пусть и сменил одну кормящую руку на другую.       В его памяти Лилит Манреккер была другой.       Ее настроение было едва ощутимым. Она умела играть в любящую мать, могла приласкать своих детей, но в этот же вечер поднимала руку, избивая до полусмерти, только потому что клиенту что-то показалось. А клиенты зачастую были недовольны. Не так улыбнулись, не так посмотрели.       Синяки сходили долго.       Чимин встряхнул головой, отгоняя воспоминания о прошлом. Ему стоило просто заняться делом и вернуться в игорный дом. Чимину тяжело давались азы бизнеса и он редко брал во внимания то, что выкупал Юнги. Но кабак старины Сильвера был в долговой яме и Лис не думал, что покупкой Юнги может что-то исправить. Но за этот месяц доходы возросли.       Возможно, это божьи происки, или же Юнги правда гений в этом чертовом мире.       Чимин никогда не входил через парадные двери, с того самого дня как надел на себя свою броню. Обойдя здание, он запрыгнул на мусорный бак и резво цепляется за водосточную трубу. Нужное окно открыто и Лис с удовольствием пользуется гостеприимством.       В кабинете пахло табаком и чем-то сладким — приторным, тягучим, как сироп, который оставляет липкий налет на языке. Запах оседал на коже, въедался в одежду, и Чимин знал, что будет чувствовать его еще несколько часов, даже после того, как покинет этот дом.       Внутри было пусто. Хозяин отсутствовал. Чимин перелез через подоконник, бесшумно спрыгнув на мягкий ворс ковра. Пол глухо принял его вес, ни звука, ни скрипа — только легкое движение воздуха. За дверью слышались голоса — приглушенные, вязкие, перемежающиеся смехом и звоном бокалов. Дом никогда не пустовал. Он дышал, пульсировал, жил своей ночной жизнью даже в те часы, когда казалось, что все затихает.       Пак бывал здесь сотню раз. Он знал каждый изгиб лестницы, каждую трещину в потолке, каждый скрип половицы. Но глаза все равно осматривали интерьер — привычка, въевшаяся в кровь. Помещение кричало о том, что хозяин любил роскошь. Шик. Лоск. Все было слишком ярким, слишком нарочитым для Рагдона: позолота на рамах, тяжелый бархат на окнах, хрусталь в подсвечниках. Это выглядело как декорация к спектаклю, где все актеры знают свои роли, но никто не верит в происходящее. И все же это хорошо смотрелось в стенах «Калла Лилии» — здесь даже фальшь казалась уместной.       Чимин присел на фиолетовый бархатный диван, усыпанный мягкими подушками всех оттенков сиреневого. Ткань была теплой, почти живой под его пальцами, но он не расслаблялся. Он надеялся, что хотя бы кабинет мадам Женевьев был чист — не местом для плотских утех, а островком порядка в этом море притворства. Хотя кто знал, что происходило за этими стенами, когда двери закрывались.       Ждать долго не пришлось.       Дверь распахнулась, и внутрь, точно птица, выпорхнула мадам. В ее руке — длинный мундштук с тлеющей сигаретой, на плечах — белая горжетка, а стройную для ее возраста фигуру обтягивало платье глубокого синего цвета, такого темного, что в полумраке оно казалось почти черным. Она двигалась легко, с привычной театральностью, будто знала, что на нее смотрят — и наслаждалась этим.       Женщина не сразу заметила гостя, затаившегося на диване. Она прошла к столу, поставила мундштук, поправила горжетку — и только тогда, когда дверь за ней закрылась и голоса снаружи стихли, обернулась.       И вздрогнула.       На долю секунды в ее глазах мелькнуло что-то — испуг, раздражение, узнавание. А потом маска снова скользнула на место, плотная, как старый грим.       — Черный Лис собственной персоной, — произнесла она, и в голосе ее послышалась не столько угроза, сколько усталое раздражение. — Ты всегда так входишь? Или только в мои владения?       — Вы любезно оставили для меня открытое окно, — улыбнулся Чимин. — Вы правда думаете, что я войду в дом для утех, через парадные двери?       — А смысл мне закрывать то, что ты взломаешь или сломаешь? — мадам указала мундштуком в сторону окна. — Дороже будет каждый раз менять сломанные замки. Уж попроси своего головореза обучить тебя всем азам взлома. Он же не держит тебя у себя как диковинную игрушку.       Чимин пожал плечами улыбнувшись.       Юнги давно всему обучил, только Чимин этим принципиально не пользуется. Особенно когда дела касались публичных домов. Не так жаль, если их шелковые кошельки слегка опустеют.       Мадам опустилась в свое бархатное кресло, утопая в нем. Правда поскрипывало оно точно как суставы Бозигера в дождливые дни. Ее рука, обтянутая в кружево, потянулась к верхнему ящику стола, доставая увесистый конверт.       — Забирай, маленький призрак Юнги.       — Стоит ли мне пересчитать?       Женевьев криво лишь криво улыбнулась на дерзость Чимина. Она поднесла мундштук к ярко выкрашенным губам и затянувшись, выпустила струю дыма. Ее оскорбляли слова и действия Чимина. Ведь Юнги специально посылал его, мальчишку выросшего в стенах публичного дома, за выручкой. Она с присущим ей оцениванием, оглядела Чимина.       — Тц, Лилит глупая, потерять такой ценный товар. На ее месте, я бы не отдала тебя Шрамированному ни за какие деньги. Ты бы принес ей намного больше денег в «Дикой Бабочке». Как надоест работа у калеки, приходи ко мне.       Эта старуха даже не представляла, какие цифры выцарапаны в договоре Чимина. Ей такие суммы просто незнакомы.       — Хотите убыток выручки?       — Брось, думаешь, Лилит не хвасталась тобой? Мы все прекрасно знаем, какие деньги ты приносил в дом…       Лис поджал губы в тонкую линию.       Он знал, что никто и никогда не забудет о том кем он был. Пусть его грехи будут озвучены лишь перед ликами Святых, высечены на камне, но точно не озвучены старой коргой с алой помадой на губах.       Прищур его глаз кричал о ненависти. Чимин подошел к столу, забирая конверт, но мадам резко перехватила его тонкое запястье еще до того, как Чимин коснулся конверта.       — Не дерзи мне, мальчишка! — выплюнула Женевьев. — Ты ничто в этом мире. Твой Юнги не может обеспечить тебе тотальную безопасность.       — Никто не находится в безопасности, мадам… Это Рагдон. Любая жизнь может оборваться завтра или… — Чимин наклонился, оказываясь в опасной близости с этой противной женщиной. — прямо сейчас…       Это не угроза, да и грубую силу Чимин незачем было применять. Достаточно просто немного охладить пыл женщины. Женевьев выдернула руку, точно раненый зверь. Холод не хуже огня, он обжигает, выжигая плоть и кость.       — Маленький грязный выродок.       Мадам стянула перчатку, судорожно осматривая ущерб, нанесенный Чимином, но взгляд ее нашел только легкую красноту. Она потянулась к выпавшему мундштуку и, подняв свои карие глаза, поняла, что мальчишки словно и не было тут.       В «Золотой Клетке» ему везет намного больше.       Вместо хозяина Пьера, выручку Чимину отдала его помощница Злата. Молчаливая девушка с кожей оттенка кофе с молоком, особенная девушка. Пьер держался за нее руками и ногами. Ходили слухи, что Злата после первой недели пребывания в клетке не бывала в постелях других мужчин и женщин.       Похоже, Пьер был зависим от нее.       На обратном пути Чимин заглянул на Развал. Ему нравилось заходить в небольшие магазины и разглядывать побрякушки. Перебирая булавки и заколки, он наткнулся на небольшую брошь из железа. Ворон сидящий на кресте. Чимин отдал за нее пару серебряных донг и сунул в карман.       Завтра его ждало настоящее испытание. Больничные стены, писк от аппаратов и много легионеров, которые следят за каждым твоим шагом. Их все еще было слишком много, они патрулировали город сутками напролет. Агитационные брошюры мозолили глаза.       Лис зашел еще в пару магазинов, заглянул к старухе Миртл и закинул ей свежие продукты. Дальше поспешил вернуться в клуб и отдать Юнги деньги.       В снующей по Развалу толпе, Чимин случайно столкнулся с крупным мужчиной плечом. Чимин не любил, когда его вот так заставали врасплох.        — Прошу прощения.       Чимин накинул капюшон на голову и плотнее запахнул куртку.       — Призрак Рагдона собственной персоной.       Чимин поднял голову и встретился взглядом с драконьими глазами, которые глядели точно в душу, желая найти секреты.       — Какими судьбами на Развале? — тот отошел от мужчины на несколько шагов.       — Поручения.       Чимин обратил внимание на небольшой сверток в его руках.       — Что же, не буду мешать, удачного дня.       Чимин развернулся, он хотел как можно скорее раствориться в толпе. Ему не хотелось находиться сейчас с Намджуном на открытой местности. Казалось, что он как на ладони. Это очень тревожило. Да и если посмотреть правде в глаза, Чимин был уверен, что где-то рядом ходит второй.       — Подожди! — Намджун схватил его за локоть.       Он ненавидел это.       Он ненавидел чужие прикосновения. Каждый раз, когда кто-то по неосторожности или даже специально хватал его за руку, искал возможности прикоснуться, Чимин чувствовал себя скверно. Это травма, хренова травма, крест который ему придется нести на своих плечах.       Чимин дернул рукой, смотря на легионера точно хищный зверь во время охоты.       — Прости, — тут же сказал Намджун. — Я просто знал, что у меня в запасе пару секунд и ты исчезнешь.       — Что нужно, Белый Волк? Мы с тобой не закадычные друзья.       — Я просто хотел предупредить. Легионер, который со мной ходит, он новый тут. И эта бестолочь понятия не имеет, как устроен Рагдон.       — Мне-то что? Следи за ним, обучай, это твоя головная боль, а не моя.       — Он необучаем, Лис. Я говорю это, чтобы ты был осторожен. Чонгук он… Он других кровей, понимаешь?       — Конечно, он не псионик. А нас считает грязью. Мне плевать, просто не трогайте меня.       Чимин шутливо поклонился Намджуну и развернулся, но уперся в нечто большое перед собой. И в ту самую секунду, когда запах дождя и ледяной хвои заполнил его легкие, он понял… Сегодняшний день слишком неудачный.       Адово неудачный.       Поднять взгляд — значит открыть душу, посмотреть в черный омут — значит стать потерянным во тьме.       Взгляд Чимина скользил по груди, цепляясь за детали формы. Она сидела на чужом теле идеально, будто сшита специально для него — ни одной лишней складки, ни одного неловкого изгиба. На черной кофте — плотная жилетка, защищающая от ударов и смягчающая неожиданные выстрелы. Практичная вещь, такая, какую носят те, кто привык, что в любой момент может начаться война.       Чимин смотрел прямо, не отводя взгляда. В Рагдоне было холодно, промозгло — ветер пробирал до костей даже через плотную ткань, но этот мужчина ходил в легкой одежде, будто не замечал стужи. Или ему было все равно.       Может, он сам соткан из холода? Может, зима — его закадычный друг? — мелькнула в голове Чимина горькая, почти насмешливая мысль.       Он бы рассмеялся, если бы не было так паршиво.       Чимину не нужно было поднимать голову, чтобы знать, что взгляд мужчины обращен на него. Он чувствовал его кожей — тяжелый, сканирующий, словно тот пытался прочитать его насквозь, найти слабое место, увидеть то, что Чимин прятал под капюшоном и шарфом. Прошлый раз легионер кидался угрозами у церкви. Но это было до разговора с Юнги.       Чимин не думал, что что-то изменилось. Он не верил в такие вещи. Люди не меняются за один разговор, за одну встречу. Особенно такие люди, как Чонгук, — те, кто привык делить мир на чистое и грязное, на правильное и неправильное. И Чимин, с его рыжими волосами и серебряной кровью, навсегда останется в категории «неправильное».       Но внутри, где-то под ребрами, шевельнулось что-то другое. Любопытство. Тихое, почти неслышное, как шорох листьев под ногами. Что он увидит, если поднимет голову? Тот же холод и презрение? Или что-то еще, что заставило его замедлить шаг?       — Чонгук? — Намджун все еще стоял позади. Его голос звучал ровно, но Чимин уловил в нем легкую настороженность. — Нашел что искал?       — Только одну канальную крысу.       Чимин хмыкнул. Он знал, что речь сейчас о нем. Но его и не так называли.       «Канальная крыса» не вызывала негатива — лишь легкое, почти привычное раздражение. Выходцев из Рагдона всегда так называли. Район выглядел как помойка, а на помойке, по мнению жителей Райнесса, только такие, как он, и водятся. Слова давно потеряли остроту, превратились в фоновый шум, в который можно не вслушиваться.       Он поднял голову, медленно, давая себе время приготовиться к тому, что увидит. Хмурое лицо Чонгука, сквозящее отвращением к его персоне. Чимин ждал этого взгляда — тяжелого, сканирующего, полного ледяного презрения. Он видел его раньше, и он не изменился.       Но все же что-то было другим.       Темные волосы, обычно затянутые в образцовый хвост, сейчас были просто растрепанным вихрем. Короткая челка выбивалась, падала на лоб, делая его моложе, почти уязвимым, хотя сам он вряд ли это замечал. А седая прядь — та самая, что привлекала внимание при первой встрече, — сейчас казалась особенно яркой, будто кто-то провел по ней серебром, выделяя на фоне темных волос.       «Он выглядит уставшим,» — мелькнула неожиданная мысль. Чимин тут же отогнал ее.       Не его дело. Не его забота.       Чонгук не дал ему много времени на лицезрение. Резко, почти грубо, он отодвинул Чимина со своего пути — точно мусор под ногами, точно неодушевленный предмет, который не имеет права занимать пространство. И двинулся к Намджуну, оставляя за собой легкий запах табака и холода. Тот самый запах, который Чимин запомнил еще с церкви. Смесь ветивера и морозного воздуха, который въедался в легкие, заставляя дышать глубже.       Чимин лишь тихо усмехнулся, качая головой. Точно. Он же при первой встрече назвал его «нечистым». Ох уж эти уроженцы Райнесса. Вечно вели себя так, будто находились на вершине пищевой цепочки. Будто сам факт их рождения в белых кварталах, среди чистых улиц и правильных домов, делал их лучше.       Но Чимин знал правду. Он видел, что скрывалось за этой маской. Он видел, как они приходили в «Дикую Бабочку» и сбрасывали свою безупречность, как старую кожу. Он видел их жадные руки, их мутные глаза, их тягу к тому, что они считали грязным. Они не были чище. Они просто лучше прятались.       Пак еще раз прошелся взглядом по спине удаляющегося Чонгука — по напряженным плечам, по прямой линии позвоночника, по тому, как его руки слегка сжимались в кулаки, когда он шел.       Он злится. Но не на меня. На что-то другое.       Это знание не приносило удовлетворения. Только странную, почти болезненную ясность. Чимин отвернулся. Не потому, что испугался. А потому, что больше не хотел смотреть. Он нырнул в толпу, растворяясь в потоке людей, став снова просто тенью, просто частью этого грязного, шумного, живого Рагдона.       — Чимин, подожди! — крикнул Намджун, но понял, что тот уже исчез. — Черт, ему нужна секунда, чтобы раствориться. Просто испариться.       Чонгук проводил взглядом пустое пространство, где только что стоял рыжий демон, и почувствовал странный укол раздражения. Как он это делает? — мелькнула мысль. Он видел, как тот двигался — бесшумно, плавно, словно не касаясь земли. И исчез так же внезапно, как появился. Как тень, которую нельзя поймать.       — Что тебе от него нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Намджун вздохнул, потирая переносицу.       — Юнги прислал кэпу послание. Долги Хитча его волнуют очень сильно — он хочет выплаты. С процентами. Капитан попросил устроить ему встречу с Мин Юнги.       — В чем проблема пойти к нему домой или в тот клуб?       Чонгук произнес это с легким пренебрежением, но Намджун лишь покачал головой, и в его единственном глазе мелькнула усталая усмешка.       — Чонгук, ты такой салага. В дом к Юнги ни одна живая душа не заходит, пока хозяин сам того не пожелает. А в клубе я был уже утром. Встретиться мне с ним, как ты можешь понять, не удалось. Чимин был идеальным вариантом.       — Кто они друг другу? Любовники?       Чонгук не знал, зачем спросил. Вопрос сорвался сам собой, необдуманный, почти случайный.       Намджун поджал губы. Его лицо на мгновение исказилось — он явно пытался сдержать смех, который так и рвался наружу. Безумный, почти истеричный. Он, конечно, многое слышал об этом дуэте — о том, как Шрамированный вытащил Чимина из «Дикой Бабочки», как тот стал его тенью, его призраком. Но Чонгук забрал пальму первенства с этим вопросом.       — Не говори таких вещей, — сказал он, и его голос стал серьезнее. — Особенно в присутствии Юнги. — Намджун вздохнул, понимая, что Чимина ему точно не поймать, и направился к выходу из Развала. — Юнги, грубо говоря, опекун Чимина. Долгая история. И не думаю, что тебя это настолько интересует.       Чонгук пожал плечами, словно соглашаясь. На самом деле — ему правда было не особо интересно. Ладно, откровенно говоря — плевать. Вопрос сам слетел с языка, подчиняясь какому-то глупому, неуместному любопытству. Ему просто показалась странной одержимость этого демона Чимином. Слишком много внимания для одной бывшей проститутки.       — Да и не мне тебе рассказывать о чужой судьбе, — продолжил Намджун, и его голос стал тише. — Тяжела ноша, да не моя она.       — Они заслужили такую судьбу.       Чонгук произнес это жестко, почти зло. Под «они» он подразумевал рагдонцев — псиоников. Ненависть к ним была перманентной, въевшейся в кровь.       — И я считаю, что Ноктон — это их законное место.       — Всех туда не затащить, Чонгук, — тихо сказал Намджун. В его голосе не было осуждения — только усталая констатация факта. — На то и есть правительство, разделение районов и дознания.       Дракон вздохнул, выпуская пар изо рта. Холодный воздух обжег легкие, и он снова посмотрел на серое небо, тяжелое, низкое, почти осязаемое. Неужели снег пойдет раньше времени? Чонгук втянул носом воздух, ощущая тот самый запах — влажный, колючий. Запах снега. Он мог бы сорваться с неба в любую минуту, оседая мелкими крупинками на грязные улицы, на плечи прохожих, на его собственную одежду.       Он перевел взгляд на рынок, на людей, которые работали в этом холоде, не жаловались, не пытались сбежать. Он никогда не поймет их. Ему никогда не быть здесь по-настоящему свободным. Райнесс — его родина. Там чистый воздух, правильные улицы, его дом. Он скучал по бытовухе. По тишине в своей комнате. По собаке. По Призраку, который ждал его где-то там, в белом, стерильном мире, куда ему, возможно, никогда не вернуться.       Намджун тормознул у одного из магазинов и скрылся за тяжелой занавесью виксатина. Чонгук остался на улице один — и только тогда позволил себе выдохнуть. Как-то он иначе представлял работу легионером. Вместо того чтобы бороться с преступностью, делать по-настоящему значимые вещи, они таскались с Намджуном по Рагдону, как две бездомные собаки, выполняя поручения, которые никогда не попадут в отчеты.       Пока Белый Волк был внутри, Чонгук стоял на морозе, глядя в серое небо, и слушал тишину. Она была другой, чем в Райнессе. Там тишина была чистой, правильной, почти стерильной. Здесь она была густой, тягучей, как старый мед, и в ней всегда прятались звуки — далекий гудок поезда, чей-то смех, звон разбитого стекла.       Вернулся Намджун быстро, стряхивая с плеч невидимую пыль.       — Утром мне сказали, что ты пытался дозвониться отцу? — спросил он, и его голос звучал осторожно, почти слишком осторожно.       — Пытался.       Чонгук засунул руки в карманы. Он снова подумал о Призраке — о том, как пес встречает его у двери, как тычется носом в ладонь, как ждет. И почувствовал, что внутри все сжимается от тоски.       — Я так понимаю, не удалось?       — Нет.       — Что между вами произошло? — Намджун не настаивал, но в его голосе слышалась настойчивость. — Я лишь понял, что это перевоспитание. Но в чем кроется истина, Чонгук?       Чонгук молчал, смотрел на свои руки — на костяшки, на шрамы, на грязь, которая въелась в кожу. И в голове, против воли, всплыло то утро.       Он стоял на плацу, вытянувшись в струну. Сотни легионеров застыли в идеальном строю, их взгляды — тяжелые, любопытные, полные скрытого злорадства — упирались в его спину. Чонгук чувствовал их кожей, как чувствовал и взгляд отца, который медленно шел вдоль строя, не торопясь, смакуя каждую секунду.       Чэвон остановился напротив него. Секунду, две — просто смотрел, оценивая, изучая, будто видел впервые. Или будто видел что-то, что его разочаровало до глубины души. Потом его рука, в идеально начищенной перчатке, потянулась к груди Чонгука.       Сначала — эмблема. Металл звякнул о брусчатку, и звук показался Чонгуку оглушительным. Потом — нашивки. Чэвон срывал их одну за другой, не глядя на сына, будто тот был просто манекеном, на котором закрепили лишние детали. И каждое движение отца, каждое «недостоин», каждое «позор» — врезалось в память острой, ледяной иглой.       Чонгук стоял, не шевелясь. Он не опустил голову. Не моргнул. Смотрел прямо перед собой, в серое небо, которое давило на плац. Он знал, что не должен показывать слабость. Не здесь.       Но когда отец, закончив, отступил на шаг и произнес — громко, чтобы слышали все: «Этот человек больше не носит наши знаки. Он отправляется в Рагдон — туда, где его место», — внутри Чонгука что-то захлопнулось. Просто… захлопнулось. Как дверь, за которой осталось все, что он знал о себе.       Истина кроется в том, что его отец — ублюдок. И сам Чонгук пошел характером в него.       — Он с позором меня разжаловал, — сказал Чонгук, и слова дались ему тяжелее, чем он хотел бы. Он не смотрел на Намджуна. — Сорвал с меня все знаки. При всех. Как будто я был не сыном, а провинившимся солдатом, которого нужно вышвырнуть в грязь.       — Подожди… Разжаловал?       — Да, Намджун.       — Черт! — Волк провел пятерней по короткому ежику на голове. — Я думал, он просто решил устроить тебе небольшой «отпуск». Что-то из разряда «игра на выживание». Но, похоже, все намного хуже, чем я мог предположить.       — Даже думать не хочу. Когда я уезжал, он не вышел меня проводить. Только мать. Ему всегда было плевать, а уж тем более на такого «идеального» сына, как я.       Чонгук усмехнулся — криво, с горечью, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Он вспомнил, как стоял на плацу, чувствуя, как ветер холодит кожу там, где только что были нашивки. Как сотни глаз смотрели на него — и он не мог дать им увидеть, что внутри все рушится.       — Он никогда не был доволен. Никогда. Я мог выиграть любой бой, выполнить любой приказ, стать идеальным солдатом — и все равно оставалось чувство, что я недостаточно хорош. А потом я перестал пытаться. И тогда он решил, что меня нужно наказать. Сослать сюда. В это дерьмо.       Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Он не хотел говорить об этом. Не хотел показывать, что этот день все еще живет в нем. Что каждое утро, просыпаясь в Рагдоне, он слышит звон эмблемы о брусчатку.       — Разжалован с позором, — тихо повторил он. — Я никогда не чувствовал себя настолько оскорбленным и униженным. Сотни легионеров стояли и смотрели, как отец срывает с меня нашивки и швыряет их в лицо. А потом заявил, что я отправляюсь в Рагдон, точно на ссылку. Словно я был не солдатом, а преступником, которого нужно спрятать подальше от цивилизованных глаз.       Намджун молчал. Он не пытался утешить. Не говорил, что все будет хорошо. Он просто стоял рядом — молчаливый, тяжелый, как скала, которую ветер не сдвинет.       — Чонгук, сейчас ты видишь одни минусы, — тихо сказал он. — Считаешь, что Рагдон станет для тебя адом. Но пусть тут и не всё красочно, здесь можно жить.       — Оставь, пожалуйста, эти речи для кого-то другого.       — Помяни мое слово, Дракон. Ты привыкнешь.       Чонгук не ответил. Он снова посмотрел в серое небо, и в этот раз ему показалось, что снег действительно вот-вот начнется. Холодные крупинки касались его лица, таяли на коже, смешиваясь с тем, что он никогда бы не назвал слезами. Он глубоко вздохнул, и в этом дыхании — холодном, колючем — было что-то, что заставило его плечи слегка расслабиться. Почти незаметно. Почти как надежда.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Чимин заламывал пальцы рук, чувствуя легкий приступ тошноты.       Он терпеть не может дознания.       В больнице было не так много людей, ведь большая часть населения уже успела пройти осмотр. Остались лишь единицы. Чимин любил пройти первым, пока больничные коридоры не были заполнены до отказа.       Больше тишины. Больше свободы.       Взгляд Чимина скользнул по серым больничным стенам, плакатам, что были криво прибиты к стенам. С потолка сыпалась штукатурка, за которой виднелся серый бетон и каменная кладка. Этому зданию нужен был ремонт… Но всем было плевать.       Раздался противный скрип, открылась дверь, и из кабинета вышел худосочный юноша. Вид у него оставлял желать лучшего, в принципе как и у всех, кто проходил через дознание. Он сел на скамью напротив, вытер пот рукавом кофты и посмотрел прямо на Чимина. Его глаза отдавали безумием, полопавшиеся капилляры, губы отдающие синевой…       Каждый организм реагировал на дознание по-разному. Нельзя было угадать, что с тобой случится в этот раз.       В этом же и суть?       Так легче выследить нестабильных.       Перед Чимином сидел еще один мужчина — тощий, с впалыми щеками и глазами, которые бегали по сторонам, словно искали путь к отступлению. Он мялся, переминался с ноги на ногу, явно обдумывая, идти ему в кабинет или сбежать. Но все прекрасно знали: сбежать не получится. Двери заперты, легионеры на постах, коридоры пусты. Мужчина поднялся, бросил последний взгляд на выход и, наконец, скрылся за мутными дверьми.       Чимин остался один.       Время тянулось медленно, вязко, как старая патока. Занять себя было попросту нечем — только смотреть на облупившуюся краску на стенах, на трещины в плитке, на грязный пол, который, казалось, не мыли годами. Где-то в конце коридора Пак услышал, как тикают часы.       Тик-так. Тик-так.       Звук был навязчивым, раздражающим, и Чимин поймал себя на том, что начинает отсчитывать. Один, два, три — он концентрировался на этом ритме, пытаясь заглушить собственные мысли. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Чимин нахмурился. Вся проверка не длилась столько — обычно максимум десять минут, а тут… что-то было не так.       Он встал, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. Подошел ближе к двери, почти прижался к ней, словно сможет разглядеть что-то за мутным окошком. Но видел лишь расплывчатые тени. Внутри просыпался страх — липкий, горячий, он поднимался откуда-то из груди, сжимая горло. Небольшая рука, обтянутая кожей, едва коснулась двери. Пальцы дрожали. Сердце колотилось точно маленькая птичка взаперти — гулко, часто, до боли в ребрах.       Чимин чувствовал, как его прожигает изнутри. Органы стягивались в тугой узел, к горлу подступала тошнота, во рту появлялся металлический привкус страха. Он хотел отступить, но ноги не слушались.       Грохот.       Пак отшатнулся, вжимаясь спиной в холодную стену, покрытую плесенью. Всё произошло настолько быстро, что мозг не успел обработать картинку. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и из кабинета вылетел тот самый мужчина. Его глаза были широко раскрыты, в них плескалась настоящая агония — не страх, а что-то более глубокое, первобытное. Лицо исказила гримаса боли, и Чимин увидел, как по его щеке стекает кровь из разбитого носа.       — ДЕРЖИТЕ!       Голос, хриплый и резкий, донесся из кабинета. Чимин замер, не зная, что делать. Мужчина выглядел опасным — его движения были резкими, хаотичными, в них чувствовалась нечеловеческая сила.       «Нестабильный, — мелькнула мысль. — Он нестабильный.»       Чимин мог бы попытаться остановить его, но это было крайне опасно. Он вспомнил слова Юнги, которые прозвучали в голове как гром среди ясного неба:       «Никогда не лезь к нестабильным. Ты не должен подставляться».       Нестабильный хватал ртом воздух, его взгляд метался, не понимая, куда бежать. Выбор за него сделали легионеры, которые появились в конце коридора — трое, в тяжелых бронежилетах, с оружием наготове. Мужчина в последний раз посмотрел на Чимина — безумными, стеклянными глазами — и рванул влево, двигаясь быстро, хотя и хаотично, как раненый зверь.       С левого крыла выбежали другие сотрудники — врачи, санитары, кто-то в белых халатах. Они попытались остановить его, но мужчина оттолкнул их одной рукой, с такой силой, что двое отлетели к стене, оставляя в ней вмятины. В воздухе запахло озоном — резким, металлическим, как после грозы. Нестабильный неосознанно применял пси. Телекинез. Скамья, стоявшая у стены, сорвалась с места и полетела в сторону легионеров, разлетаясь в щепки при ударе.       Чимин осел на пол, прижимаясь спиной к стене. Губы на автомате начали шептать слова заученной молитвы — он не слышал себя, только чувствовал, как движутся губы, как дрожит голос. Один из легионеров успел упасть, уклоняясь от летящих обломков, другого сбило с ног. В воздухе висел крик, звон разбитого стекла и запах крови.       — Нужно подкрепление! — шипел легионер в рацию, поднимаясь с пола и продолжая преследование.       Что будет с ним, когда его поймают? Чимин прекрасно знал ответ на этот вопрос. Ноктон. Его запрячут туда, в ту самую клинику с пустынными коридорами и вечным холодом, и начнут «гасить» пси-способности. До тех пор, пока от него ничего не останется.       — Тебя не зацепило?       Голос отрезвил, возвращая Чимина в реальность. Он поднял глаза. В дверях стоял парень — молодой, с парой ссадин на лице и оторванным рукавом халата. На вид ему было лет двадцать пять, не больше, но в его взгляде чувствовалась усталость, которая бывает только у тех, кто видел слишком много.       — Меня-то нет, а вот вы в порядке? — спросил Чимин, поднимаясь с грязного пола.       — Проходи.       Чимин поджал губы, окинул взглядом разгромленный кабинет и шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась, отсекая шум коридора.       — Прошу прощения, тут немного все разгромлено, — сказал парень, и в его голосе послышалась усталая ирония. — Обычно дознания даже с нестабильными проходят лучше, но этот оказался крепким орешком.       Крепким орешком? Чимин оглядел разнесенную аппаратуру, выбитое окно, груду металла на полу. Неужели это обычное дело для дознаний? Он всякое слышал, но такое видел впервые.       Почему нестабильные опасны? Чимин знал ответ. Их пси-способности превышали допустимую ступень. Обычно псионики не сразу осознают уровень своей силы, редко кто желает применять ее в быту и работе. Но одно неверное действие, всплеск эмоций — и что-то надламывалось в человеке. Как шторм в море. Невозможно обуздать, взять под контроль. Сила полностью брала верх, разум больше не был подвластен. Это походило на жадность, на зависимость — ты черпал и черпал, и чем больше брал, тем страшнее была расплата.       Ноктон был единственным местом, где их могли содержать. Психиатрическая клиника на отшибе границ обоих районов. Здание с высоты птичьего полета выглядело просто, но внутри, по рассказам местных, был целый лабиринт — входы и выходы запутаны, сами работники иногда терялись в пустынных коридорах. Ноктон также был предусмотрен для особо опасных заключенных с нестабильной психикой. Это место называли центром ада. Туда никто не попадал на добровольной основе — и никто оттуда не возвращался.       — А как быть с этим всем? — Чимин указал на груду металла.       — Мне как минимум выдадут новое оборудование, — пожал плечами парень. — Возможно, немного поругают и только.       — А что делать мне?       — Давай сюда карту.       Чимин нахмурился, но достал удостоверение. Небольшая чип-карта, на которой хранилась вся его жизнь — каждая проверка, каждый статус, каждая отметка о стабильности.       — Считай, что проверку ты прошел, Пак Чимин. — Парень вложил удостоверение в специальный разъем и быстро застучал по клавишам уцелевшего компьютера. — У тебя, кстати, достаточно необычная внешность. Рыжие волосы и гетерохромия. Красивые глаза.       — Простите, но разве так можно? — Чимин проигнорировал комплимент. Вопрос прозвучал острее, чем он хотел.       Ответ был очевиден. Нет. Если кто-то узнает, если эта информация просочится — всем конец. Чимина казнят, как и этого смелого, но глупого доктора. Пак видел его впервые, но тот казался слишком молодым для должности. Глаза сами опустились на бейдж. «Ким Тэхён». Чимин поджал губы, всматриваясь в лицо доктора. В голове мелькнула мысль — за которую сложно ухватиться, но он цеплялся за нее. Доктор выглядел неместным. Это сложно объяснить, но у рагдонцев немного иной взгляд, другая манера речи, другая тяжесть в движениях.       А у этого… у этого ничего такого не было. Чимин пытался разглядеть шрамы — но их не было. Ни одного.       — Ваш пси?       Тэхён поднял голову, отрывая взгляд карих глаз от монитора.       — Хилер.       — Правда?       У Чимина было ощущение, что ему нагло лгут. Он различал ложь мастерски — столько времени работал на Юнги, а тот был профессиональным обманщиком. Но он держал язык за зубами. На сегодня с него хватит.       Тэхён достал удостоверение и протянул Чимину.       — Передавай привет, маленький призрак, Юнги.       Мин Юнги не был святым. Но какого черта у Чимина складывалось ощущение, что этот доктор всесилен?       — Но Чимин… — Тэхён поджал губы, пряча руки в карманы потрепанного халата. — Это первый и последний раз. Считай, что тебе повезло.       Чимин хмыкнул и покинул кабинет. Везение? Он не был знаком с этим словом. Вся его жизнь — сплошное дерьмо, приправленное дерьмом. О каком везении шла речь?       Выйдя из больнички, Чимин нырнул в тень, прячась за капюшоном и шарфом. Через мгновение он уже был на крыше соседнего здания, чувствуя, как холодный ветер обжигает лицо. Дорога до игорного дома заняла некоторое время. Он надеялся, что застанет там Юнги. Ближе к вечеру начал срываться дождь — мелкий, колючий, как иглы.       Окно в кабинет Шрамированного было открыто — глупо, учитывая, сколько врагов у Юнги в Рагдоне, но Чимин давно перестал удивляться его привычкам. Он забрался внутрь, бесшумно, как тень, и на мгновение замер, прислушиваясь к гробовой тишине. В доме было много людей — вечер пятницы, все пришли потратить накопленные за неделю деньги, — но здесь, наверху, царило странное спокойствие. Будто кабинет был отдельным миром, куда не проникал шум.       Лис стянул перчатки, бросил их на диван, следом отправилась все еще влажная куртка. Он присел на подоконник, вытянув ноги, и на мгновение позволил себе выдохнуть. За окном шумел дождь, где-то вдалеке громыхал гром, и его глухой звук отдавался в солнечном сплетении. Чимин выставил руку, чувствуя, как капли бьются о кожу — холодные, колючие, почти живые. Глаза скользнули по пикам зданий, по серым крышам, по огням, которые мерцали внизу.       Как же круто изменилась его жизнь с тех пор, как он начал работать с Воронами. Шайка грабителей, лжецов, головорезов — а стала его настоящей семьей. Впервые в жизни Чимин чувствовал уважение к своей персоне. Никто из банды не смел грубить, унижать или касаться Черного Лиса без спроса. Все знали, чем это могло кончиться. Лишиться конечностей или языка — страшно. И Чимин, который когда-то был просто вещью в руках Лилит, теперь мог позволить себе быть тем, кем хотел.       За дверью послышались шаги — тяжелые, грузные. Кто-то поднимался по лестнице. Шаг, шаг, удар. Чимин узнал эту поступь. Юнги. Из-за своего недуга Мин шагал тяжело, с тростью, которую держал уверенно, но узкая лестница вечно предательски билась о верхнюю ступень при ходьбе. Чимин научился различать этот звук — он был таким же знакомым, как собственное дыхание.       Мужчина вошел в темный кабинет, подошел к столу у стены и зажег лампу. Трость осталась сбоку от стола. Движения его были резкими, дергаными — Мин был чем-то недоволен, и это ощущалось в каждом жесте, каждом вздохе. Чимин наблюдал за ним, не двигаясь, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается. Первое время, когда он только начинал привыкать к этой жизни, каждое посещение кабинета Юнги было испытанием. Ему казалось, что договор со Шрамированным имеет иной, скрытый смысл. Но Мин требовал только одно: слушать, проникать, следить. За ним самим Чимин следил, точно завороженный — аура мужчины одновременно притягивала и пугала.       За всей хладной броней скрывался обычный человек. Со своими тараканами, странностями, но Чимин привык к этому. Он научился читать Юнги, как открытую книгу, хотя тот редко позволял себя читать.       Мин стоял спиной к окну, даже не обращая внимания на гостя. Снял пальто, ослабил галстук, размял шею. В его движениях чувствовалась усталость, которую он редко показывал.       — Простудишься, — хрипло выдал он, не оборачиваясь.       — Я в порядке.       Юнги цокнул и больше ничего не произнес. Сел в свое кожаное кресло, наконец-то за день позволяя себе расслабиться. Его прищуренный взгляд нашел Чимина, вплелся в рыжие волосы. Сколько дней и вечеров они так проводили? Уже не счесть. Юнги привык к Чимину, сидящему на подоконнике у окна. Привык к нему, снующему по дому. Привык и привязался к мальчишке — возможно, сильнее, чем хотел бы признать. Он любил солнечные дни, когда весенний воздух, пропитанный цветением деревьев, проникал в кабинет. Когда солнечные лучи касались молодого лица Чимина. В такие дни ему казалось, что Чимин по-настоящему счастлив.       Он надеялся, что это так.       — Сегодня я увидел нестабильного, — сказал Чимин, и его голос в тишине кабинета прозвучал тихо, почти неуверенно.       Он не знал, стоило ли рассказывать, но вдруг почувствовал, что молчать не может. Что-то внутри требовало выхода.       — Я сидел в очереди, и вдруг мне стало страшно. Ком в горле стоял. Мне казалось, за дверью происходит что-то ужасное. Я подошёл ближе. Дверь распахнулась, и оттуда вылетел он.       Чимин не отрывал взгляда от окна. Смотрел вниз, на лужи, на снующих людей, на дождь, который разбивался о стекло. Юнги не перебивал. Не кудахтал, как курица-наседка. Просто слушал.       — Он был таким сильным, Юнги. — Голос Чимина дрогнул. — Просто одним взмахом швырнул скамью. Я не пострадал, но он разнёс всю аппаратуру.       Он хорошо развил свою пси-способность. Криокинез. Но он не мог одним взмахом заморозить что-то. Это было сложно. Требовало концентрации, времени, усилий. А этот мужчина просто… сделал это. Как будто не задумываясь.       — И кстати, тебе док привет передавал.       — Док?       — Ким Тэхён. Он обновил мне данные и сказал передавать тебе привет. Объяснишь?       Юнги нахмурился, пытаясь найти в памяти имя доктора. Безуспешно.       — Должник может… — протянул он, — Не болтай об этом.       Чимин кивнул. Он понимал, что будет, если кто-то узнает о его связи с Тэхёном. Молчание дороже золота. Тишина вновь окутала кабинет, нарушаемая лишь шелестом бумаг. Работа никогда не ждала. Мин готов был заниматься ею двадцать четыре часа в сутки. Возможно, с приобретением игорного дома он начнет разделять работу и дом. Но Чимин сомневался. Юнги всегда был на ты с работой. Он никогда не сидел на месте, вечно искал новые пути заработка, и Пак удивлялся, как власти Райнесса до сих пор не заинтересовались его личностью.       Возможно, дело было в «дружбе» с одним из министров. Или в самом Юнги.       — Белый Волк, похоже, хотел встречи, — произнес Чимин.       Юнги оторвался от бумаг, потянулся к коробке с сигарами.       — Он сам это сказал?       — Нет. Я сбежал. С ним снова был тот.       — Новенький? — Юнги прищурился. — Очень интересная личность. Я хотел бы узнать о нем немного больше, Чимин.       — О, брось. Ты хочешь, чтобы я следил за ним? Будь снисходителен.       — Для тебя это непосильная задача? — Юнги откинул счета, смотря на парнишку, который так легко умещался на узком подоконнике. — Я знаю, что он из Райнесса, и этого мало. Я должен знать о каждом новом человеке в Рагдоне.       — Дознания кончились. Он уедет.       — Не уедет. Этот легионер задержится надолго. И что-то мне подсказывает, что мы наберемся от него проблем. Поэтому, Чимин, работай. И не ной.       — Тебе говорили, что ты чудовище?       — Мне говорили вещи и похуже. Ты меня ничем не удивишь.       И вправду. Иногда казалось, что о Шрамированном ходят целые сказания. Именно им пугали местных детишек, когда те плохо себя вели и не слушались родителей.       Юнги прикусил кончик сигары, так и не зажигая. Вертел коробок в руках, словно обдумывая, стоит ли затянуться. Но в такие моменты его взгляд становился прозрачным — в голове крутились шестеренки, механизм, который никогда не давал сбоя.       — Бозигер слышал за одним столом, что после отъезда легионеров из Райнесса Хитч собирается что-то организовать. — Юнги сделал паузу, его голос стал ниже. — У меня есть пара предположений, но я не уверен, что у этого осла на уме. Возможно, именно поэтому Волк хотел поговорить со мной.       — Ты же не собираешься связываться с Хитчем? Он должен тебе слишком много.       — Мой милый Лис, если Хитч останется моим должником по гроб жизни, я только буду рад. — Юнги усмехнулся, и в его усмешке было что-то хищное. — Если он попросит денег, я ему дам. Попросит помощи — помогу. Но возвращать мне он будет намного больше. Если хочешь побеждать, учись терпению.       — Мне пронюхать, что он задумал?       — Помнишь Агату?       Как не помнить. Девушка работала в «Дикой Бабочке». Милая, тихая, каждая бабочка дома могла найти в ее объятиях утешение. Если бы Чимину дали возможность забрать с собой кого-то из того ада — он выбрал бы ее.       Чимин кивнул, чувствуя, как Юнги продолжает смотреть на него.       — Завтра Хитч заявится поиграть. У легионеров получка, плюс премия за каждого нестабильного. Капитан придет не гасить долг, а наоборот. У тебя две задачи: не попадаться на глаза Волку и отправиться в «Дикую Бабочку».       Чимин замер. Сердце пропустило удар.       — Скажи Лилит, что мы снимаем Агату на одну ночь. Заплачу столько, сколько попросит.       — Она попросит слишком много.       И Чимин сейчас говорил не о деньгах.       — Не посмеет. Возьмешь с собой Кана. Если что — он исправит ситуацию.       Чимин знал Кана. Пирокинетик. Славился своими подрывными способностями и безбашенностью. Юнги редко звал его на дела, но если сейчас он хотел, чтобы Кан сопровождал Чимина в дом Лилит, это значило только одно: Мин Юнги готов был спалить «Дикую Бабочку» дотла.       — Хитчу очень приглянулась Агата. Он стал зависим от ее внимания, — продолжал Юнги. — Девушка обладает пси-эмпатией. Чувствует его настроение и делает все, что требуется. Не зря Лилит берет за нее больше обычной ставки. Возьмём его на живца.       — Хорошо.       Чимин вздохнул. Отказаться он не мог. Ему придется вернуться в это место и окунуться в воспоминания, которые до сих пор не давали ему покоя. Он поднял запястье, оголяя кожу, и посмотрел на шрамы, скрытые под тату. Напоминание о пережитой боли. О том, что он не сломался. Ни одна душа не понесет чужого бремени. Чимин считал, что заслужил свою судьбу — согрешил ли он, или его мать, он не знал. Но он готов был расплачиваться. Готов нести это бремя на себе. Большой палец коснулся татуировки, прощупывая пульс. Кровь текла в его жилах, пульс бился — значит, он все еще жив.       — Мы все еще можем свести ее, — тихо сказал он.       — Не нужно.       Чимин ненавидел то время. Он презирал себя. Но если он сведет татуировку, избавится от шрамов с помощью хилера — что от него останется? Лишь оболочка. С татуировкой Чимин был силен. Он не был сокрушен. Он и был сокрушением.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Организм Чимина никогда не будет различать поход в публичный дом от поезда, что несется на него со всей скоростью. Его волнение было осязаемым, оно вибрировало под кожей, пульсировало в висках, сжимало горло невидимой рукой. И, черт бы побрал, Чимин правда боится. Это было не показательно, а по-настоящему, до дрожи в коленях, до тошноты, которая подкатывала к горлу при одной мысли о том, что он снова переступит порог.       Кан ждал его внизу. Времени было мало — нужно было как можно скорее привести Агату в клуб и разобраться с Хитчем. Чимин не думал, что Юнги собирался поднести девушку как подарок. Скорее всего, Шрамированный вынашивал иной план, которым не собирался делиться.       По крайней мере сейчас.       Юнги всегда говорил, что у стен есть уши, и даже если этими ушами отчасти был сам Чимин, всегда существовала вероятность утечки информации.       Чимин плотнее запахнул куртку, проверяя, на месте ли подаренные Юнги ножи. Он развернулся и увидел свое отражение в зеркале. Оттуда на него смотрел молодой парень — худой, с бледным лицом и рыжими волосами, которые выбивались из-под капюшона.       Лис поджал обветренные губы и положил руки на бедра — туда, где были спрятаны ножи. Он теперь не одинок. С ним Святые и Вороны. С ним Юнги. Чимин больше не был один, у него была семья, которая не даст его в обиду. И Лилит Манреккер ему была не страшна. По крайней мере, он пытался убедить себя в этом.       Он ловко сбежал вниз, цепляясь за перила. Кожаные перчатки приятно скользили по отполированному дереву.       Большое четырехэтажное здание снаружи походило на крепость — массивное, с неприметной дверью. Первый этаж встречал людей множеством карточных игр, баром и различными развлечениями. В северной части стояла импровизированная сцена — Юнги считал, что музыка должна расслаблять и настраивать на лучший лад. Кухня располагалась на первом этаже, остальные три этажа были полностью заняты Воронами. Убежище для команды.       На втором лестничном пролете Чимин сел на гладкие перила, скатываясь вниз. Днем в клубе было тихо — все зрелища начинались вечером. Сейчас здесь сновали только Вороны и другие подручные Юнги. Кан, сидевший на высоком стуле, вскочил при виде Лиса и вытянулся по стойке смирно, тут же смутив Чимина.       — Отлично, — Юнги разрезал общий ропот. — Держи деньги, Чимин. Скажи Лилит, что я настоятельно прошу не набивать себе цену и одолжить Агату.       — Лилит всегда набивает себе цену.       — Знаю, мой милый Лис. Поэтому Кан и идет с тобой.       Юнги вернул взгляд к бумагам. И только сейчас Чимин заметил, что стол был усыпан документами, счетами. Обычно Шрамированный занимался делами только в пределах своего кабинета, но сейчас — словно готовился к чему-то. Взгляд Чимина зацепился за книгу долгов. Толстая, потрепанная временем книга, расписанная на четверть. Оказаться в ней было неприятно и даже страшно — попади туда, и Мин Юнги запомнит тебя на всю оставшуюся жизнь. Если она случайно не оборвется.       Морозный воздух приятно проникал прямо в легкие. Чимин глубоко вдохнул, чувствуя, как по коже побежали мурашки. Не привыкший ходить по улицам открыто, Пак чувствовал себя неуютно, но из-за Кана стоило потерпеть. Раннее утро делало улицы пустыми, почти успокаивающими. У «Дикой Бабочки» не стояли зазывалы — Чимин подошел к знакомой, нагоняющей жуть двери. Потянул за кованую ручку и шагнул прямо в прошлое.       Лис был здесь впервые после того, как Юнги выкупил его. Запах остался тем же — цветочный, сладковатый аромат, которым был пропитан каждый угол этого дома. Он ударил в ноздри, и Чимин неосознанно сделал крошечный шаг назад — инстинктивно, как зверь, почуявший опасность. Глаза начало неприятно пощипывать. Перед ним пронеслись все моменты, связанные с этим местом. Каждый мужчина, заплативший за него приличную сумму, чтобы удовлетворить свое эго. Каждая женщина, желавшая унизить мальчика, который привлекал больше внимания, чем она сама.       Первое желание было — бежать. Быстро, далеко, без оглядки. Чимину казалось, что сейчас перед ним окажется Лилит и её подручные, схватят его, напялят шелка и прикуют к постели.       Ты больше не бабочка. Ты свободен.       В холл вышла низкая смуглая девушка. На ней было золотое прозрачное платье, на ногах звенели браслеты, а в волосах переливался жемчуг. Бабочка поджала губы — в ее глазах мелькнуло узнавание и толика зависти. Каждый хотел оказаться на месте Чимина в тот момент, когда он переступал порог дома с пониманием, что больше никогда не вернется.       — Мини?       — Привет. Ты же Мелисса?       — Да, — выдохнула девушка, облизывая яркие губы. — Ты к мадам?       Чимин кивнул, чувствуя, как тревога подкатывает к горлу снежным комом. Его выкупили. Он был свободен. Так почему же он чувствовал себя таким виноватым перед каждой бабочкой, которая осталась жить в этом доме? Мелисса манила изящным запястьем за собой, ведя на второй этаж. Мягкий смех, тихие разговоры и стоны отдавались эхом. У Чимина в ушах стоял гул — он пытался не вспоминать, не думать о происходящем. Просто следовал за силуэтом в золотом платье.       Он помнил дорогу в кабинет. Она снилась ему темными ночами, когда о стекло разбивались сотни дождевых капель, раздражая воспаленный разум всё больше. Впереди виднелась знакомая дверь. Чимин снял перчатки, пряча их в карман, и нащупал кончиками пальцев очертания ножей. Кан, плетущийся за его спиной точно тень, придавал толику спокойствия.       — Мадам у себя, — тихо сказала Мелисса и тут же упорхнула прочь.       Чимин открыл дверь. В нос ударил запах терпкого, но дешевого алкоголя и ядовитого парфюма. Мадам сидела в глубоком кресле — длинные волосы собраны в замысловатую прическу, на голове пара небольших заколок в виде бабочек. Как всегда, Лилит носила на себе знаки отличия своего дома. Тошнота подкатила к горлу, но Чимин сжал в руках крестик, обвивающий повреждённое запястье.       Святые с ним.       — Вы посмотрите, кто ко мне пришел! — воскликнула женщина. — Глазам поверить не могу. Мое маленькое рыжее чудо, моя лучшая бабочка. Какими судьбами, крошка?       — Шрамированный прислал меня, — четко и без дрожи в голосе произнес Чимин, и он гордился собой за это. — Ему нужна Агата на сегодняшний вечер. Деньги не проблема.       — Агата? — Лилит откинулась на спинку кресла, осматривая Чимина с ног до головы. — Во что он тебя только одевает. Выглядишь как маленький оборванец. Скрывать такую красоту… А этот зачем с тобой? Мин Юнги мне настолько не доверяет?       — Скажем так, он предусмотрителен.       Лилит встала, обошла дубовый стол и оперлась бедром о торец. На ней было простое платье свободного кроя, глубокого черного цвета. Морщинистые руки спрятаны за длинными перчатками, поверх которых она нацепила все свои драгоценности. Чимин помнил это изумрудное кольцо на большом пальце — он сам стащил его у одного из высокопоставленных гостей из Райнесса. Грустно, что мадам не внесла его тогда в счет погашения долга. Тогда Чимину было жаль, а сейчас он понимал: мадам никогда не собиралась его отпускать.       — Я могу дать вам Агату на вечер. Но с одним маленьким условием… — Лилит мягко улыбнулась. — Стивен! — резко выкрикнула она, и в кабинет вошел один из амбалов. — Найди Агату и скажи, чтобы собиралась. Сегодня она обслуживает клуб «Шрамы Воронов». Стивен исчез так же быстро, как появился.       — Какое условие? — спросил Чимин, чувствуя, как страх наступает на пятки, облизывая позвоночник.       — М-а-а-а-а-ленькое условие! — протянула Лилит. — Шрамированный не откажет мне в услуге.       — Мин Юнги знал, что вы, мадам, как всегда захотите больше обычного. — Чимин достал конверт с деньгами. — Тут достаточно, чтобы Агата прописалась в игорном доме.       — Я не хочу деньги. — Лилит подошла ближе — крадущаяся кошка. — Мне нужен ты. Понимаешь, Чимин, на следующей неделе приезжает всеми любимый Такаяма Хидео.       От одного имени у Чимина сжалась челюсть. Он стиснул зубы, лишь бы губы не подрагивали от страха и отвращения. Высокопоставленная личность, занимающаяся торговыми путями. Продукты, продовольственные товары, нелегальные вещи — наркотики, алкоголь, отмыв денег с публичных домов. И это была лишь малейшая часть того, что Чимин знал о нем.       — А все мы знаем, как сильно Хидео любил молодых мальчиков. — Лилит блаженно осматривала лицо Чимина. — Яркие и запоминающиеся глаза, мягкие губы, нежная кожа. — Рука, обтянутая черным атласом, коснулась его щеки. — Отмыть, нарядить — и будет просто превосходно.       — Черный Лис?       Голос Кана вернул его в реальность. Чимин задержал дыхание — лишь бы парфюм Лилит не заполнил ноздри, не въелся в легкие, как кислота.       — Мин Юнги платит деньги. В договоре, который вы обоюдно заверили у юриста, было написано о моей неприкосновенности. Я больше никакого отношения к «Дикой Бабочке» не имею.       Лилит поджала губы, резко схватила Чимина за затылок, приближая его лицо к себе. Она застала его врасплох — увидела мелькнувший страх в его глазах. Ногти впились в кожу головы даже сквозь ткань перчаток. Накрашенные бордовой помадой губы коснулись его губ. От нее пахло дешевым пойлом и недавно съеденным ягненком.       — Твой Юнги слишком много имеет, — прошипела она, облизывая и отравляя ядом. — Он забрал деньги «Калла Лилии» и «Золотой Клетки». Выкупил игорный дом у Сильвера. И что-то мне подсказывает: грязные руки Юнги не остановятся на этом. Я оказываю ему услугу — Агата его. Но передай ему, что мне нужен ты. На одну чертову ночь. Такаяма спал только с тобой. Все это время он не посещал Рагдон, и сейчас, когда он так нужен мне, моя дикая бабочка должна быть тут. И ублажать его столько, сколько нужно.       — Угрозами меня не заполучить.       Черный Лис незаметно достал маленький кинжал, спрятанный в рукаве, и приставил его к ямке под подбородком Лилит, царапая сморщенную кожу. Страх, мелькнувший в его глазах, перешел в ее голубые глаза.       — Одно плавное нажатие — и кинжал окажется в тебе. Ты правда хочешь истечь тут кровью? Меня никто ни в чем не обвинит — Кан сожжет эту яму дотла. Небольшая случайность… пьяный мужчина уснул с сигаретой в зубах.       — Ах ты маленький паршивец!       — Уже не бабочка? — лилейно произнес Чимин.       Мадам отпустила его, боясь совершить лишнее движение. Она почему-то думала, что Чимин способен совершить задуманное. Но Черный Лис убрал нож и спрятал его обратно. Сегодня убийство не входило в его планы — пусть сердце и жаждало кончины «Дикой Бабочки». Чимин сам отошел от женщины, бросая конверт на стол. Раздался глухой стук в дверь — Агата уже ждала.       — Приятного вечера, мадам Манреккер! — Чимин грациозно поклонился, одаривая ее яркой улыбкой, и вышел прочь.       Несмотря на внешнее спокойствие, внутри него бушевал настоящий хаос, граничащий с безумием. В сопровождении Кана он покинул это место, и стоило им оказаться в нескольких кварталах от Сладкого Рифа, как стало легче. Все это время Агата молчала и покорно шла за Чимином. Обернувшись, он посмотрел на нее — она шла в ярко-красном плаще, хрупкая, красивая, и Чимин понимал, почему Хитч был одержим ею. Как только они оказались в клубе, девушку увели в одну из свободных комнат.       А Чимин поднялся к Юнги. Он давно не входил к мужчине через дверь — уже много-много месяцев. Так странно было заходить вот так. Легче было запрыгивать через окно, стараясь пересекаться с минимальным количеством людей.       Лис смотрел на дверь и гулко сглатывал. Как ему сейчас собраться с мыслями и рассказать о том, как всё прошло? Пальцы, обтянутые в кожу, едва коснулись двери.       — Входи.       Он потянул за ручку и оказался в кабинете.       — Как ты узнал, что я тут?       Чимин прошел к излюбленному окну. Сегодня он прошел еще одно испытание. Смог войти в «Дикую Бабочку» и уйти оттуда целым и невредимым. Адреналин все еще играл в его крови, хотел выйти наружу слезами, но он смог. Главное — он смог.       — Все в порядке?       — Да…       Голос подводил. Отдавал хрипотой, болью и пережитым днем. Юнги не любил слез, и Чимин изо всех сил пытался сдержать этот сопливый поток. Юнги и без того знал, что Чимин слабый — не хотелось лишний раз показывать эмоции и чувства.       Но помимо Юнги у Чимина никого не было. Никого, с кем он мог бы чем-то поделиться. Чем-то сокровенным и личным.       — Она хочет меня, — прошептал Чимин. — Хочет, чтобы я снова надел этот костюм, надел браслеты и… И…       Он обернулся и увидел рядом стоящего Юнги. Хмурый взгляд, поджатые губы, шрам, рассекающий половину лица. Чимин не хотел искать утешения, да и не умел. Такие времена давно прошли. Но сейчас он не мог сдержать клокочущие эмоции. Его глаза налились слезами, размывая силуэт Мина. Одно движение со стороны Юнги — и Чимин оказался в его объятиях. Прижатый к теплому телу, он позволил слезам найти выход. Они впитывались в тонкую ткань накрахмаленной рубашки, оставляя след, который высохнет через пару минут. Но сейчас эта рубашка принимала в себя бесконечный поток боли, горечи и страха.       Мин молчал. Обнимал настолько крепко, насколько мог и насколько нужно было Чимину. Он не помнил, когда в последний раз видел слезы Лиса. Когда Юнги пришёл в «Дикую Бабочку», чтобы забрать маленького призрака, Чимину было около пятнадцати. Совсем ребенок. Разодетый в дорогие шелка, но все еще ребенок. Юнги видел в нем мальчишку, даже макияж не исправлял этого. Забрав его в свой дом, под свое крыло, он знал, что просто не будет. Чимин просидел в комнате почти неделю — пытался функционировать днем, ходил по дому, никому не смотрел в глаза, проводил время в саду. А ночью плакал в подушку. Ему казалось, что происходящее — наваждение, сон, из которого он вот-вот проснется в публичном доме, снова разодетый в шелка, ублажающий политиков и легионеров.       Шаг за шагом Чимин адаптировался. Начал совершать вылазки. Боялся, трясся от страха, но делал свою работу. А спустя полтора года впервые убил человека. Юнги помнил это так, словно случилось вчера. Тогда Чимин не выходил из комнаты три дня. Набожный мальчишка, веривший в Бога и Святых, вымаливал прощение. Юнги отвел его в церковь — знал, что Лис найдет там успокоение. Разговоры со святым отцом помогли. Как и серьезный разговор с самим Юнги:       «Пойми, Чимин, в этом месте нужно уметь выживать. Останься ты у Лилит — однажды твой конец пришел бы раньше. Сейчас ты на свободе. Я даю тебе право на жизнь. Но ты должен научиться выживать. Это не последний человек, который захочет тебя уничтожить».       Юнги тогда был резок, но говорил правду. После этого Чимин убил еще троих. И очень долго замаливал грехи в церкви.       — Она не посмеет, Чимин, — хрипло произнес Юнги. Его прокуренный голос касался глубин потемневшей души Лиса. — Ты под моей защитой. Ты — моя семья.       — Она придет за мной, — голос Чимина был севшим, тихим. — Рано или поздно — она придёт за мной.       Юнги обхватил щеки Чимина ладонями, заглядывая в глаза, которые казались горячим шоколадом и грозовым небом одновременно.       — Помнишь, что я тебе говорил? Если знаешь, что на тебя открыли охоту — приди за охотником первым. Сделай из него добычу.       Чимин нахмурился, чувствуя шершавые ладони, запах сигар и сандала.       — Придет время, мой маленький Черный Лис, — Юнги сжал его плечи. — Ты искупаешься в крови Лилит Манреккер. Ты станешь ее палачом. И никто тебе не помешает.       Ближе к ночи игорный дом наполнялся гостями. Алкоголь лился рекой, в руках шуршали купюры, а карты, казалось, сами ластились к пальцам игроков. Воздух становился густым, тяжелым — смесь дорогого табака, дешевых духов и чужого азарта оседала на коже, въедалась в одежду. Чимин стоял около барной стойки, прислонившись плечом к теплому дереву, и ждал. Рядом с ним, слишком яркая для этого темного зала, стояла Агата. Она привлекала внимание — каждый, кому не лень, поворачивался в их сторону. Даже броня Чимина, его привычная невидимость, не помогала скрыться от любопытных взглядов. Это бесило.       Пальцы Лиса вертели потрепанную карту Джокера — он делал это механически, почти бессознательно, чувствуя, как края карты зазубриваются от его прикосновений. Бармен Харви, низкий и коренастый, подал Агате стакан холодной воды, пытаясь быть добрым малым. Или, возможно, он сам хотел залезть к ней под юбку. Чимин не знал, да и не хотел знать. Девушка взяла стакан, потрясла его, наблюдая, как кубики льда исполняют танец, кружась на дне.       — Тут лучше? — шепотом спросила она.       Ей не нужно было задавать четкий вопрос — все было и так ясно. Она спрашивала о жизни Чимина, о его работе, о делах, которые ему приходилось делать, подчиняясь банде Юнги. О том, стоило ли все это того — той цены, которую он платил за свободу.       Чимин посмотрел на нее — на ее тонкие пальцы, сжимающие стакан, на браслеты, которые звенели при каждом движении, на тени под глазами, которые не скрывал даже яркий макияж. Агата была одной из немногих бабочек, кого он не мог забыть. Они встретились, когда ей было шестнадцать — ее продали в «Дикую Бабочку» за долги отца, пьяницы и игрока. Она не плакала, когда ее привели. Просто смотрела прямо перед собой пустыми глазами, и Чимин узнал этот взгляд. Он сам смотрел так же, когда его впервые привели к Лилит.       Они редко говорили — в доме было не принято делиться болью, это считалось слабостью, которую мадам использовала против тебя. Но иногда, когда в коридорах стихали голоса и гасли огни, Агата приходила в его комнату и садилась на пол, прислонившись спиной к стене. Они молчали часами. Смотрели на тусклый свет, который пробивался сквозь щели в ставнях, и слушали, как за стеной кто-то плачет, смеется, стонет. В эти моменты Чимин чувствовал, что не один. Что есть кто-то, кто понимает его молчание.       Он помнил, как однажды ночью она прошептала, глядя в потолок: «Знаешь, я иногда думаю, что если бы я родилась в другом месте, в другое время, я могла бы быть кем-то другим. Не бабочкой. Просто человеком». Чимин тогда не ответил. Он не знал, что сказать. Но он запомнил ее слова.       Агата была той, кого Чимин хотел бы вытащить отсюда. Она была той, кого он не мог спасти, когда спасал себя.       — Нигде не лучше, — ответил Чимин, складывая руки на груди. — Но тут я решаю сам за себя. Моя жизнь принадлежит мне.       Агата кивнула, поджимая ярко накрашенные губы. В ее взгляде мелькнула тень зависти — или тоски. Чимин не знал. Он старался не смотреть на нее слишком долго, чтобы не видеть того, что могло бы напомнить ему о себе прошлом.       Он до сих пор не был в курсе, что задумал Юнги. Его так и распирало прижать Шрамированного к стенке и выудить все подробности, но Лис держался из последних сил. День был слишком насыщенным. Он мог позволить себе лишь бросать уничижительные взгляды в сторону своего босса и ждать.       Хитч не заставил себя долго ждать. Капитан появился в сопровождении Белого Волка — без формы, в простой одежде, и от этого они выглядели почти обычными. Хитч сел за первый свободный стол и принялся за игру. Азарт просыпался в нем мгновенно — стоило крупье подкинуть карты, как глаза капитана загорались. Миллиган, один из Воронов, поднес к столу самый лучший виски. Чимин был готов поклясться, что колода была меченой, а ребята за столом играли в спектакле. Хитч славился своими проигрышами и суммы, которые задолжал Юнги. Но сегодня все было иначе: карты шли хорошо с первой раздачи, ставки были высоки, а игроки слишком быстро покидали круг. Юнги попросту обхаживал капитана.       Что же он задумал?       Мин, сидевший за свободным столом, приподнялся и, мягко постукивая тростью, ковылял к столу Хитча. Усевшись, он поставил трость на пол, снял с рук перчатки и положил их на правое колено. Жест был почти театральным — словно он готовился к чему-то важному. Чимин помнил условный знак и мягко подтолкнул Агату к столу, вручая ей тарелку с устрицами и бокал шампанского. Бабочка двигалась уверенно — поставила тарелку с краю, сама присела на колено капитана, нежно поглаживая его плечи. Мягкий взгляд, манящие губы касались ушной раковины, опаляли горячим дыханием, нашептывая что-то манящее и дразнящее. Она знала свое дело.       Сам Чимин не собирался стоять в сторонке. Маленькими шажками, оставаясь в тени, он двинулся к Юнги. Черный Лис должен был быть рядом — это было условие Шрамированного, и нарушать его нельзя. Когда Чимин вырос за спиной Юнги, словно родная тень, до его ушей донеслись обрывки разговора.       — Слышал, в этот раз было больше нестабильных? — Юнги вел разговор как светскую беседу, но Чимин знал: он вытягивал из Хитча информацию.       — Мимо тебя ничего не пройдет, Шрамированный. — Хитч хмыкнул, поглаживая бедро Агаты. Он перевел взгляд на Чимина, стоящего за спиной Юнги. — Это все твой маленький призрак доложил? Паучок Рагдона.       — Может да, а может нет, — пожал плечами Мин.       — Было больше. Детишки не умеют контролировать себя последнее время. Ноктон, конечно, не резиновый, но выхода нет. Приходится сажать за решетку и контролировать.       — Слух один пошел, что великий Хитч собирается что-то организовать. Потратить свои последние сбережения… — Юнги поднял руку и получил от одного из Воронов сигару. — Только вот мне интересно… откуда у капитана деньги, если он должен мне целое состояние? Не поделишься?       — Я искал с тобой встречи, Шрамированный. Хотел предложить тебе общее дело и попросить денег. — Хитч наклонился вперёд, его голос стал тише, почти конспиративным. — Это золотая жила, Юнги! У нас на территории общежития освободился ангар. Раньше там стояла старая техника и всякий хлам. Сейчас оттуда все вывезли на свалку.       Чимин краем уха слышал об этом. Он застал момент, когда несколько машин, набитых чем-то, выезжали с территории общежития. Но они направлялись точно не на свалку. Пак мог бы проследить за ними, но тогда были другие дела. Он просто проводил взглядом машины и исчез.       — И? — Юнги выжидал.       — В моем отряде появился новый солдат. Он — истинный боец. В Райнессе о нем ходят разные слухи. — Хитч ухмыльнулся, и в его улыбке было что-то хищное. — Дракон — настоящий зверь.       При этих словах Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Дракон. Он — зверь. И его хотят выпустить на арену.       Чимин спрятал руки за спиной, поднимая взгляд на Белого Волка. Намджун стоял неподвижно, но в его единственном глазе мелькнуло замешательство.       Так ты не знаешь, что твоего напарника хотят использовать…       — Бои без правил? — Юнги приподнял бровь.       — Как ты…?       — Стоило только машинам покинуть ангар, а властям Райнесса — покинуть наш район, как ты принялся за работу. Завез сетку, брезент на пол, длинные скамьи, выброшенные из церкви.       Хитч поджал губы. Перевел взгляд с Юнги на Чимина. Да. Мин Юнги все знал. Он прекрасно понимал, что задумал его должник. Он собирал информацию кирпичик за кирпичиком. У Мин Юнги всегда был туз в рукаве.       — Хитч, ты должен мне слишком много. Если это дело прогорит и твои бои не будут приносить прибыль — мне придется принять меры. — Юнги затянулся, выпуская дым в потолок. — Я не люблю лжецов. Потому что сам таковым являюсь.       — Я уверен в этом деле. — Хитч говорил быстро, почти горячо. — Думаю, многим будет интересно посмотреть, как псионики дерутся с легионерами. А Дракон принесет нам уйму денег. Целое состояние.       — Твоя псинка вовсе не ручная. — Юнги усмехнулся. — Думаешь, он согласится?       — У него не будет выбора…       Чимин смотрел на Хитча, на его горящие глаза, на жадность, которая расползалась по лицу, как жирное пятно. Он смотрел на Юнги, который сидел с непроницаемым лицом и курил, словно речь шла о погоде. И в этот момент, стоя за спиной своего босса, Чимин почувствовал, как внутри него что-то щелкает.       Дракон не поддается дрессировке. Это была не просто мысль — это было знание. Он видел Чонгука всего несколько раз, но в каждом его движении, в каждом взгляде читалась та самая упрямая, дикая свобода, которую невозможно сломать. Чонгук был как зверь, который скорее перегрызет себе лапу, чем позволит надеть на себя ошейник. Он не будет драться ради денег Хитча. Не будет плясать под дудку Юнги. Он будет делать только то, что выберет сам.       И в этой мысли, странной и неожиданной, Чимин вдруг узнал себя. Он тоже был таким. Он тоже перегрыз бы лапу, если бы его попытались вернуть в клетку. Он сделал это, когда Юнги выкупил его. Он делал это каждый день, когда выбирал оставаться собой.       «Мы похожи, — мелькнула мысль. Мы оба — те, кого нельзя приручить.»       Чимин посмотрел на Агату, которая сидела на коленях у Хитча и улыбалась своей профессиональной улыбкой. Он посмотрел на Юнги, на его холодное лицо, на сигару в пальцах. И он понял, что больше не хочет быть просто тенью. Не хочет быть пешкой в чужой игре.       — Дракон не поддается дрессировке, — тихо сказал он, и его голос потонул в шуме зала.       Никто его не услышал. Никто, кроме него самого. Но этого было достаточно.