ГЛАВА 7: ЗАБЛУДШАЯ ОВЦА.

В конце концов он примет тебя со всеми твоими изъянами,

считывая каждый по пальцам, держа за спиной острую леску,

что незаметно обмотает твое тело.

      Чимин огладил кончиками пальцев лик одного из мучеников.       Святая Безгласая.       Ее изображали с зашитым ртом и ушами, но с огромными всевидящими глазами, часто с тенью ворона на плече… Все истории о святых всего лишь сказки. По крайней мере, так говорили. Святая Безгласая когда-то была певицей, чей голос мог усмирять пси-бури. Правительство Райнесса схватило ее и удалило связки, чтобы никто не мог обладать такой силой. Но говорили, что она научилась слышать тишину и видеть правду в тени.       Ей молились ради сохранения секретов.       Юнги не верил в эту ересь. Потому что знал все секреты Рагдона и Райнесса в том числе.       Ей молились о возможности оставаться незамеченным. Даровать «тихие шаги» и «закрытые рты».       Она была покровительницей Молчания и Тайн.       Чимин молился ей каждый день. Он считал, что благодаря ей остается тенью в городе и призраком Мин Юнги.       Лис прошел к следующему лику.              Святая-Мать Пустых Колыбелей.       Трагичная история, навсегда отпечатанная в сердце Чимина. Ее всегда изображали худой, держащей пустое одеяло. Лицо было скрыто капюшоном, но из-под него виднелись слезы. Она потеряла детей, каждого… Одни умерли от «серебряной лихорадки», других забрали во время зачисток. Умерла она крайне мучительной смертью: пыталась пробраться в Ноктон, но ее избили до смерти легионеры. Ей молились, чтобы помянуть умерших, чтобы найти пропавших. Просили у нее не утешения, а чуда.       Покровительница потерь и памяти.       На улице раздался шум, Чимин дернул головой, прикрывая глаза. Шумно. Больно.Громко. Ладони сами потянулась к ушам: Чимину казалось, что так он перестанет слышать эти странные голоса, что шепчут ему во тьме. Глубоко вдохнув спертый воздух, Чимин открыл глаза и поджал губы.              — Чимин? — Святой отец появился бесшумно. — Как дела? Я давно тебя не видел.              — Простите, много работы было, — Чимин не врал: работы и вправду было много.              — Надеюсь, все хорошо?              Марк всегда проявлял особую заботу о Чимине, пусть он и ничем не отличался от других сирот. Иногда Чимину казалось, что дело в том, что Святой отец мог знать его мать, но, конечно же, он не рассказывал этого. Ощущение, что никто и не знал, кто такая Пак Ынче.              — Да, просто Юнги не терпит отлагательств.              — Встречаю я его в самых неожиданных местах. Хоть бы на одну проповедь заглянул, — грустная улыбка коснулась губ святого отца.              — Юнги… не приверженец веры. Единственный его бог — это жадность.              — Я не в праве осуждать его за это, — Святой отец отвернулся, взгляд его глаз скользнул по лицам, алтарю. — Передай ему, что я всегда буду ждать его тут. Возможно, однажды он захочет исповедоваться…              — Я передам, — Чимин кивнул и отошел. — Мне пора.              Святой отец не ответил и даже не посмотрел на Чимина, и, воспользовавшись этим, парень исчез.       После той ночи Чимин стал осмотрительнее, ведь чувство что его преследуют, приросло к нему. Юнги обещал безопасность, Чимин слепо верил ему и его обещанию.       Проходя мимо главной площади, Чимин заметил скопление людей. Листовки летели отовсюду. Пятница… Сегодня должен был быть очередной бой, на который он не хотел бы идти, но ему придется.              Записи Морозова не давали ему покоя. Чимин после той вылазки отдал картину Хосока и отправился к Юнги. Мин, как всегда сидел в своем кабинете и работал. Рассказ Чимина он выслушал внимательно и сказал лишь одно: «Морозов медленно сходит с ума. Если воспринимать его слова всерьез можно и самому отъехать». Но червь сомнения уже поселился в Чимине, пожирая его изнутри.       На улице, ведущей к Развалу, он заметил Хитча и Намджуна. По привычке он начал искать Чонгука где-то рядом, но его не было.              — Я делаю это только из-за Юнги, — шепнул и двинулся за Волком и Хитчем.       Легионер и кэп ходили все дальше в глубь Развала, нигде не останавливаясь, лишь изредка переговариваясь на ходу. Чимин шел за ними, сливаясь с потоком людей, шумом и грязью Развала. Он ловил обрывки фраз, выхватывал из угла отельные слова.       — В этот раз Юнги прогорит.       — Не уверен, что все так легко, — Намджун не разделял азарта.              — У меня чуйка на такие вещи.              Чимин закатил глаза на высказывание кэпа. Его знаменитая чуйка — чушь. Хитч внезапно остановился у лавки со старьем, делая вид, что интересуется ржавыми деталями. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по толпе. Чимин замер, отскакивая в глубокую нишу между двумя прилавками. Он прижался к шершавой влажной стене, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.       — Все схвачено, — услышал он голос Хитча, приглушенный, но уверенный. — Наш боец в форме. Говорят, он рвет мешки с песком голыми руками. Готов показать зрелище.              Намджун что-то пробормотал в ответ.       Чимин закрыл глаза на секунду, пытаясь отогнать навязчивый образ: Чонгук в клетке, его тело, покрытое грязью и кровью, а вокруг — улюлюканье толпы, жаждущей зрелища. Чимин выглянул из ниши и увидел удаляющиеся спины Хитча и Намджуна. Дальше следить смысла не было. Он нашел пожарную лестницу на одном из зданий и залез на крышу. Сам он передать Юнги не успеет весточку, поэтому быстро находит одного из Воронов и докладывает об услышанном. Теперь это не его забота. Пусть Юнги разбирается со своим зверем сам.       С высокого здания было хорошо видно отдаленные районы. Вдали Чимин видел Ноктон, лишь от одного вида у парня ползли мурашки по коже. Ужасное место для псионика, из которого нет выхода… Но что теперь? Если слова Морозова правда.       Если за стенами Ноктона правда скрывалась не просто тюрьма, а лаборатория, где стирают личности и выжигают души… Если «лечение» — это лишь прикрытие для чего-то более чудовищного? Ледяной палец страха скользнул по позвонкам Чимина. Он всегда верил, что система жестока, но справедлива в своей жестокости. Нестабильных изолируют — это необходимость. Но если это ложь? Если забирают не только нестабильных? Если даже тот, кто прошел все проверки и дознания, может однажды исчезнуть в подвалах Ноктона без следа?       Взгляд Чимина упал на собственную руку, на тонкие, едва заметные шрамы под татуировкой бабочки. Стабильный. Криокинез под контролем. Но что, если контроль — иллюзия? Что, если однажды его собственный дар взбунтуется не по его воле? Достаточно одного свидетеля, одного доноса. Чимин с ужасом представил, как легионеры врываются в его комнатушку, как холодные руки хватают его и тащат в фургон.       Что сделал бы Юнги тогда?       Дрался бы за него или с холодной практичностью списал бы как утраченный актив?       Резкий и колючий ветер пытался сбить его, но Чимин не шевельнулся. Он стоял на краю, чувствуя, как пустота под ногами манит и пугает одновременно. В голове набатом звучала бессознательная молитва: «Святая Безгласая, даруй мне тихие шаги. Святая-Мать, сохрани…»       Нет. Молитвы не помогут. Юнги не спасет. Только он сам.       Чимин усмехнулся, впервые он видел схожесть между ним и Драконом. Они оба — пешки в чужих играх. Чонгук в играх Юнги и Хитча. Он сам — в играх Лилит. Их обоих держали на поводке, лишь длина его разная.       «Ты ведь умеешь драться, Дракон! Так покажи им!»       Собственные слова, брошенные тогда у клетки, отдавались в ушах ироничным эхом. Он требовал от Чонгука того, чего сам избегал всегда — открытого противостояния. Прямой схватки, где нельзя раствориться в тени. Чимин встретил новый порыв ветра с прямой спиной. Страх — роскошь, которую он не может себе позволить. Ни сейчас, ни тогда, в «Дикой Бабочке», когда за закрытой дверью раздавались шаги очередного «гостя».       «Если ты не знаешь, что на тебя открыли охоту, приди за своим охотником первым. Сделай из него добычу».       Наставление Юнги, отточенное, как лезвие гремело как шторм в океане. Возможно, единственная правда, которую тот когда-либо ему говорил. Взгляд Чимина скользнул в последний раз по мрачному силуэту Ноктона. Неважно, лаборатория, тюрьма или сумасшедший дом. Это — логово зверя. А Чимин сам стал охотником… Он отступил от края крыши, в движения вернулась привычная кошачья грация и бесшумность. Он не знал, что делать дальше и как подобраться к секретам Ноктона. Но он знал человека, который мог знать с чего начать. Человека, который видел все изнутри и, возможно, был так же зол на систему, как и он.       Нужно было узнать, что скрывается за этими стенами. И если Морозов прав… Если Морозов прав, то в Вайтбридже нет ни хороших, ни плохих. Есть лишь палачи и их жертвы. И Чимину предстоит решить, кем он станет.              

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Кислый запах пота, крови и ржавого металла висел в ангаре тяжелым одеялом. Толпа гудела, как голодный зверь перед броском. И в центре этого ада — Клетка. Чонгук стоял к ней спиной, разминая кисти. Бинты на его руках уже давно не белые, а серые от грязи в въевшейся крови, чужой или собственной неясно. Каждый вдох обжигал легкие, его сломанное ребро давало о себе знать, после последнего боя.       — Эй, Дракон.       Намджун подошел ближе, отгородив от любопытных взглядов своим широким торсом.       — Твой противник не псионик. Он из Райнесса. Бывший военный, сошел с дистанции за жестокость. Хитч вытащил его из психушки специально для тебя. Бей первым, не давай опомниться, — низкий голос Намджуна, был предназначен только для Чонгука.       Дракон кивнул машинально, и его глаза тут же скользнули с лица друга в гущу теней за пределами залитого светом ринга. Он искал и делал это бессознательно, против своей воли, прочесывая лица в толпе.       «Где же маленький рыжий демон? Придет ли он посмотреть, как меня разнесут в клочья?»       Чонгук ждал того самого взгляда, немного ледяного и оценивающего, а еще полного скрытого презрения. Ему сейчас было необходимо взглянуть в эти глаза, увидеть грозовое небо и расплавленный шоколад, прежде чем шагнуть в Клетку.       Но его нигде не было.       Одни лишь ухмыляющиеся рожи, жаждущие зрелища.       Хитч с его вонючей сигарой и хищным блеском в глазах       Намджун, чье беспокойство сегодня витало между ними осязаемой пеленой.       Но его нигде не было.       — Ищешь кого? — голос Намджуна звучал снова, с легкой укоризной. — Не отвлекайся.       Чонгук мотнул головой, почти злорадно усмехнувшись.       — Я здесь вообще никого не ищу.       Как же сладко звучала сейчас эта ложь, но почему-то она отдавала горечью на кончике языка у Дракона. Он искал. Но не находил. И от этого пустота внутри становилась только больше, а ярость — ярче.       Чонгук отвернулся, наконец сосредоточившись на противнике, который уже вышел на ринг. В последний момент, перед тем как решетка с грохотом захлопнулась за его спиной, взгляд Чонгука зацепился за темный угол под потолком. И ему показалось… нет, ему точно показалось, что он увидел там смутный силуэт.       Ничего, кроме намека на очертания.       Может, это игра света?       Неважно.       Гонг зазвучал, оглушая мир вокруг и давая зеленый свет Чонгуку. И он сорвался, точно как оголодавший зверь с цепи: одинокий, яростный и почему-то бесконечно опустошенный тем, что так и не увидел рыжих волос в толпе.       Шершавая, холодная металлическая балка впивалась в ладони, но Чимин ее не отпускал. Отсюда, с высоты, арена казалась каким-то странным аквариумом, за стеклом которого бились слепые рыбы. Запах — настоящая адская смесь пота, крови, дешевого пойла и возбужденной толпы, поднимался вверх едким облаком. Чимин дышал ртом, мелко и поверхностно.              Чонгук двигался с напряженной и свирепой грацией загнанного волка. Каждое его движение, каждый выпад эхом отдавался в теле Чимина. Он видел, как удар противника приходится в ребро, и видел, как тело Дракона содрогнулось от боли. Собственные пальцы непроизвольно впивались в холодный металл, так что белели костяшки.       Чимин не хотел тут находиться, но приказы Юнги он не оспаривал или если и делал это, то в редком случае. Именно поэтому, он сейчас скрывался в тени, под потолком ангара. Он не понимал, как все это могло приносить удовольствие. Но людям нравились зрелища, пропитанные кровью и деньгами. Они платили за это.       А мучатся приходилось жертвам обстоятельств.       Дракон рухнул, сломанное ребро было снова задето.       «Встань, — пронеслось в голове у Чимина. — Встань, черт тебя дери! — так словно Чонгук услышал бы голос в своей голове.»       Вдруг Чонгук сжимая челюсть поднял взгляд вверх. Его мутный от боли и ярости взгляд остановился прямо на Чимине. Тот замер, переставая дышать, его сердце провалилось в пятки, оставив в груди пустоту.       Взгляд Чонгука длился мгновение, после чего он сделал один вдох и в нем проснулась животная злоба. В нем что-то щелкнуло.       Это было видно невооруженным глазом, словно в него влили раскаленный свинец. Чонгук возглавил бой, казалось он научился читать мысли противника, делая резкий шаг вперед. Его рука, быстрая, как молния, впилась в шею нападающего. Он перекрыл ему кислород, оттолкнул к стене и ударил точно в солнечное сплетение. Противник упал, а Дракон продолжал наносить удары.       Это самое ужасное и прекрасное, что видел Чимин в своей жизни.       Тишина, наступившая после, оглушала громче любого рева.       Чимин сидел неподвижно, все еще держась за балку, а глаза его были прикованы к фигуре в центре клетки. Чонгук тяжело дышал, он облизнул губы и вновь поднял голову вверх. Он знал где сидит Чимина и это было странно, страшно. Чимин больше не мог, он растворился в темноте как можно быстрее. Но мысль мелькнувшая в его голове пугала: «У него словно второе дыхание открылось, после… Нет, полный бред.»       Мысль была одновременно пугающая и пьянящая. Неужели его молчаливое присутствие стало орудием в руках Дракона?       Чонгук не понимал, что с ним происходит.       В Яме он одерживал победу за победой, тут ему приходится вырывать ее зубами.       Два боя. Две победы.       И обе они… Нет.       Он не будет думать об этом. Точно не сейчас.       Ангар быстро опустел, как и всегда. Дракон стянул бинты с рук, чувствуя на себе пронизывающий взгляд Юнги. Желания говорить с демоном не было, но Чонгук был уверен, что тот не отстанет. Пытаясь унять остаточную злость с ринга, Дракон повернулся к своему временному боссу и замер в оцепенении.       Первая мысль мелькнувшая в голове — глупая. Неужели он так сильно приложился на ринге, что выдавал сейчас желаемое за действительное.       — Это был хороший бой, Чонгук, — сказал Юнги, и в его скрипучем голосе звучала ухмылка, спрятанная за показной учтивостью.       Чонгуку было плевать, что говорит Юнги, он не слушал его. Он совершил порывистый, почти спотыкающийся шаг вперед, его колено непроизвольно подкашивается, ударяясь о бетонный пол. Чонгук не чувствовал боли, его темные глаза, еще несколько секунд назад полные ярости, были прикованы к животному, которое так и рвалось с поводка, издавая нетерпеливое рычание.       — Призрак… — его собственный голос звучал чужим, сорванным хрипом, эхом раскатившимся под сводами ангара. Рука сама потянулась вперед, дрожа. — Но как?       — Это жест доброй воли, Чонгук, — Юнги щелкнул карабином, и ошейник с тихим шуршанием кожи разомкнулся.       Белый доберман-альбинос ринулся вперед, как выпущенная из лука стрела. Чонгук знал, что поймать не получится, он просто принял удар всей грудью, обхватив вса за шею. Грубая влажная морда тыкалась в его щеку, шею, глаза, скулеж переходил в визгливый лай. В горле Чонгука встал ком, и он впервые за долгие месяцы ощутил что-то кроме злобы и горечи. Это была острая, режущая, почти невыносимая радость, он смеялся заглушая рычание пса, так что его плечи тряслись.       Юнги, наблюдавший за этой сценой с видом ученого, изучающего интересный эксперимент, поджал губы. Его голова была слегка наклонена набок, в глазах читалось аналитическое любопытство.       — Я не стану благодарить тебя, — голос Чонгука звучал приглушенно, уткнувшись в шерсть собаки.       Юнги мягко усмехнулся и сделал шаг вперед. Его трость глухо стучала по полу.       — Я это сделал не для того, что бы ты сказал мне спасибо, — он протянул руку. На его ладони лежала небольшая потертая связка ключей. Они тускло поблескивали в грязном свете прожекторов. — Ты заслужил нечто большее, чем просто возвращение питомца. Ты заслужил право выбрать, что будет дальше.       Юнги подбросил ту самую связку ключей и металл блеснув в грязном свете прожекторов, описал в воздухе короткую душу и с глухим звуком упал в раскрытую ладонь Чонгука. Тот сжал пальцы, ощущая холод зубцов и грубые грани брелка. В голове стояла пустота, густая как смог над Рагдоном.       — О чем ты? — голос Чонгука звучал глухо, будто из соседней комнаты. Он смотрел на связку, словно ожидал, что они вот-вот превратятся в змею.       — Ключи от квартиры. Ничего особенного, — Мин развернулся на каблуке, всем видом показывая, что разговор закончен. Его трость глухо стучало по бетону. — Комната, ванная и кухня. Все, что нужно, чтобы не ночевать в казарме с крысами.       — Мне не положено по уставу покидать стены общежития, — автоматически отрезал Чонгук, сжимая ключи так, что они впивались в кожу. Старая привычка — прятаться за правила, за устав. За то, что давало хоть какую-то иллюзию порядка.       Замерший Юнги, медленно, почти лениво повернул голову, и его взгляд, плоский и безжизненный, как у дохлой рыбы, уперся в Чонгука.       — Чонгук, — его голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. — Этот устав… Он ничего тут не значит. Ты все еще легионер, выполняющий свою работу. Но не забывай, чьи сейчас на кону деньги. Ты играешь исключительно по моим правилам. А они гласят, что ты свободен от вонючего общежития. Твой пес и ты можете занять эту квартиру.       — Хитч в курсе? Он наверное чертовски зол.       Чонгук уже знал ответ, но ему отчаянно хотелось услышать это вслух, скажем так получить подтверждение, что его ненависть к капитану — не паранойя, а обоснованное, разделяемое кем-то еще чувство.       — Он в бешенстве, но мне плевать, — без тени эмоций констатировал Юнги и снова двинулся к выходу. — Адрес на брелке.       В любой другой день, Чонгук отпустил бы Юнги с превеликим удовольствием. Но сегодня он не торопился, Чонгук поднялся во весь рост, крепче сжимая пальцы на ошейнике Призрака, словно животинка могла исчезнуть.       — Ты говорил с ней? С хозяйкой публичного дома…       Слова прозвучали слишком резко, выдавая его с головой, но Чонгук не собирался сдаваться.       Юнги остановился у самой двери, Чонгук не видел его лица, но по напряжению его плеч ясно — он услышал. Раздалось короткое сухое хмыканье, полное презрительного снисхождения, словно сам Мин Юнги выплюнул ему в лицо остро брошенную фразу: «Какой же ты очевидный, Дракон».       — Да.       — И? — в голосе Чонгука прорывалось нетерпение, сметая всю осторожность.       — Она ясно дала понять, что Чимин ей очень нужен. Очень.       — И все? — усмехнулся Чонгук, но усмешка вышла не любопытной, скорее дерзкой. Это было похоже на вызов.       Юнги повернулся к нему лишь головой, словно Дракон не был достоин большего, он бросил на него взгляд исподлобья. В глазах демона не было ни гнева, ни раздражения, он скорее был похож на уверенного хищника, который знает, что его добыча у него в зубах.       — Она может отправлять своих людей, — проговорил он тихо, отчеканивая каждое слово. — Может бросаться угрозами. Может шипеть из своей норы. Но Чимин… — он сделал микроскопическую паузу, и в воздухе повисло нечто тяжелое и неоспоримое, — мой.       И в последней фразе, произнесенной без единого повышения тона, Чонгук услышал то, что не было сказано прямо. Это не констатация факта, это прямое предупреждение. И звучало оно так, будто было обращено не к Лилит, а прямо к нему… К Чонгуку, стоящему здесь и сейчас. И звучало оно примерно: «И ты тоже не лезь не в свое дело. Он принадлежит мне. И ты помни об этом».       Юнги развернулся и вышел, не оглядываясь, оставляя Чонгука одного в опустевшем ангаре с ключами в одной руке, собакой в другой и тяжелым холодным камнем на душе.       Победа внезапно стала пахнуть не свободой, а новой, более изощренной клеткой.                     

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Воздух в коридоре под крышей спертый и пыльный, пахнущий старым деревом, влажной штукатуркой. Чимин с облегчением захлопнул за собой дверь, на мгновение прислушиваясь к тому, как щеколда вошла в паз. Жалкий барьер, отсекающий гул, давящую тяжесть чужих взглядов и пронизывающую до костей сырость улиц. Жест в мире, где любая дверь может быть выбита одним ударом.       Встреча с Юнги всегда выматывала его. Каждый раз, выходя от Шрамированного, он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу, обнажив каждый нерв, каждую потаенную мысль. Юнги видел его насквозь, читал, как раскрытую книгу, и от этого становилось одновременно и жутко, и… странно спокойно. Эти противоречивые чувства сводили с ума, заставляя чувствовать себя одновременно и разменной монетой, и бесценным активом.       Игрушкой и оружием.       Сбросив потрепанную куртку, на единственный стул, он слышал, как та хлопнула пустыми рукавами, словно безжизненная птица. Он потянулся, чувствуя, как захрустели позвонки, снимая напряжение долгого дня, проведенного в тени.       Что-то мелькнуло на периферии.       Взгляд скользнул по привычным очертаниям комнаты, натыкаясь на инородный предмет и вязнет в нем. На застиранном, посеревшем от времени одеяле, аккуратнее, чем он когда-либо его стелил, лежало это.              Сначала мозг отказывался складывать картинку воедино, выхватывая разрозненные детали: клочья пестрой, когда-то яркой ткани, темное пятно, смутно напоминающее форму, несколько черных перьев. Просто хлам, мусор, занесенный сквозняком. Но потом сознание смерилось с реальностью, и детали сложились в единую, леденящую душу картину.       Это была кукла.       Тряпичная, грубо скроенная бабочка. Ее крылья были сшиты из обрывков атласа и бархата. намеренно испачканные чем-то темным и липким, а в нескольких местах порваны в клочья, так будто ее клевали хищные птицы. Туловище, туго набитое ветошью, было перетянуто по центру грубой колючей проволокой, стянутой в тугой уродливый узел — пародия на распятие.       Но самое ужасное — лицо. Вернее, его отсутствие. На его месте лишь бесформенный наплывающий комок темного, застывшего воска, в который воткнули две крошечные острые булавки с черными блестящими головками. Они слепо поблескивали в полумгле, словно глаза слепого идола, взирающего в никуда и одновременно видящего все.       Рядом с куклой аккуратным прямоугольником лежал пожелтевший клочок бумаги — явно вырванный из старого церковного молитвенника.       На нем, аккуратным бисерным почерком, знакомым до тошноты, было выведено: «И возвратится заблудшая овца в стойло свое, и будет пастись на полях Господина своего, ибо нет ей пути иного. — Л.М.»       Сердце Чимина не заколотилось, оно, наоборот, словно остановилось, превратившись в комок ледяного неподвижного куса в груди. Воздух словно перестал поступать в легкие, застряв где-то в горле колючим комом. В ушах звенела абсолютная оглушительная тишина, и сквозь нее ясно проступал скрипучий медовый голос, от которого всегда стыла кровь:       «Моя дикая бабочка, ты всегда будешь моей. Мы все возвращаемся к тому, что нам принадлежит по праву».       Чимин не кричал, он не звал на помощь. Медленно, как в кошмарном сне, он подошел к кровати, почти не чувствуя под собой пола. Его пальцы, холодные и холодные и нечувствительные, будто чужие, потянулись к кукле, чтобы смахнуть ее, уничтожить этот морок. Но он не прикоснулся к ней, вместо этого рука коснулась одеяла с этим мерзким подношением. Шершавая ткань была усеяна мельчайшими осколками стекла, они блестели в слабом свете, падающем из окна, как россыпь алмазных слез. Кто-то аккуратно, с извращенной тщательностью высыпал их туда, создав вокруг послания зловещий хрустящий ореол.       Это была не просто угроза Чимину.       Это был ритуал, надругательство.       Послание, понятное только ему одному, расшифрованное на уровне животного ужаса.              «Смотри, что я могу сделать с тем, что мне принадлежит. Смотри, как легко я вхожу в твое «убежище», переступаю твой жалкий порог. Ты — вещь. Игрушка. Красивая, но сломанная. И твой Юнги со своими людьми не спасет тебя от меня. Никто не спасет».       Чимин отшатнулся, натыкаясь спиной на стену, шершавая холодная штукатурка впивалась в кожу через тонкую ткань кофты, и это единственное, что удерживало его в реальности, не давало провалиться в пустоту. Взгляд Лиса, затуманенный паникой, снова и снова возвращался к слепым булавочным глазам, впившимся в воск. Лис обвел взглядом свою каморку, голые потрескавшиеся стены, лужицы грязноватого света от уличного фонаря. Это его царство. Его крепость. Единственное место, где он мог быть собой. И теперь стены были разрушены, неприкосновенность — нарушена. Здесь, среди его ничтожных вещей, витал ее запах — приторный, цветочный, удушающий, пропитанный дорогими духами, которые никогда не могли полностью перебить въевшийся запах гнили, исходивший от самой Лилит.       Чимин не сомневался ни на секунду, что это была она. Никто другой не был бы способен на такую изощренную театральную жестокость. Никто другой не знал всех его самых потаенных страхов.Медленно, двигаясь на автомате, заведенный на выполнение единственной программы, он нашел под раковиной щетку и совок. Чимин не посмел тронуть руками куклу, боясь прикоснуться к этому воплощению зла. Аккуратно, с отвращением он сметает ее вместе со стеклом в совок, стараясь не дышать. Он направился к печке-буржуйке в конце коридора, швырнул внутрь и чиркнул спичкой. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, яростно, с сухим треском пожирая тряпки, перья и воск, издавая сладковатый тошнотворный запах паленой ткани, волос и чего-то еще, химического и неприятного.       Чимин стоял и смотрел, как горит ее послание, и ни чувствовал ни облегчения, ни победы. Только ледяной, тотальный, всепоглощающий ужас, проникающий глубоко в кости, в самую душу. Он сжег куклу, но не смог сжечь смысл, вложенный в нее. Юнги обещал безопасность. Но какая броня, какая дверь, какое оружие защитит от призрака, который уже живет у тебя в голове? От прошлого, которое является в твою комнату, ложится в твою кровать и смотрит на тебя слепыми булавочными глазами?       Чимин потушил свет, погрузив комнату в почти полную тьму, и съежился на полу в самом дальнем углу, подальше от кровати, вжавшись в стену. В руке он сжимал рукоять ножа так, что насечка впивалась в ладонь, оставляя красные отметины. Чимин не спал всю ночь, не мигая глядя в темноту, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц на улице.       А в ушах у него стоял тихий, ненавязчивый, бесконечно повторяющийся шепот, наложенный на скрипучий голос Лилит: «Заблудшая овца… Нет пути иного… Нет пути иного…»       Первые лучи утреннего солнца, бледные и безжизненные, как выцветшая ткань, пробирались сквозь толстый слой пыли и паутины на единственном окне. Они не освещали, а лишь прорезали мрак на призрачные полоски, в которых танцевали мириады пылинок. Чимин не сомкнул глаз всю ночь, каждый скрип половиц, каждый шорох с улицы, каждый стук собственного сердца заставлял его вздрагивать, пальцы судорожно сжимали рукоять ножа, впившегося в онемевшую ладонь.       Воздух в комнате все еще казался ему густым и сладковатым, пропитанным призрачным шлейфом дешевых духов и воска, хотя от мерзкой куклы не осталось и горстки пепла.              Он двигался в полумраке бесшумно, отработанными движениями призрака, собирая скудные пожитки. Каждое движение выверено годами в тени, каждое дыхание — контролируемо.       Чимин больше не мог здесь оставаться.       Спуск вниз, в спящее логово «Шрамов», настоящее испытание на прочность. Зал, все еще несколько часов назад ревущий адреналином, азартом и потом, теперь лежит в разбитом и спящем состоянии, похожий на поле боя после сражения.       Двое Воронов, часовых, храпели, развалившись за барной стойкой, Чимин проскользнул мимо них, как тень. Его сердце колотилось где-то в горле, угрожая вырваться наружу, но лицо оставалось непроницаемой маской из бледной кожи.              Выбравшись на улицу через черный ход, он замер на мгновение, вбирая в легкие полной грудью холодный колючий воздух Рагдона.Он пах дымом, влажным камнем и свободой, пусть и горькой. Натянув капюшон так, чтобы скрыть и без того спрятанные в тени черты лица и яркие волосы, он растворился в редком утреннем потоке людей — таких же потерянных, таких же уставших, таких же невидимых.       Больница предстала перед ним серым, давящим монолитом, устремленным в блеклое небо.Это место всегда вселяло в него первобытный ужас, запах антисептика смешивался с запахом страха и боли. Чимин прошел через главный вход, опустив голову, стараясь не встречаться глазами с дремлющими легионерами у входа, и просочился в лабиринт бесконечно похожих друг на друга коридоров, выкрашенных в унылый салатовый цвет.       Чимин прекрасно знал, что не найдет его в кабинете. Чутье подсказывало, что нужно искать во внутреннем дворике. В жалком, заброшенном клочке искусственной земли, зажатому между крыльями больничного комплекса. Это было местом, где медсестры и санитары могли на пять минут сбежать от кошмара, выкурить сигарету, заглушая ею вкус отчаяния.       И Чимин был прав, он нашел его именно там.       Доктор Ким Тэхён сидел на скамье из потрескавшегося пластика, отгороженной от остального мира чахлыми пыльными кустами, и механически, без аппетита доедал свой сэндвич, завернутый в промасленную бумагу.Он выглядел чуть изможденным, даже больше, чем обычно.       — Доктор, — тихо подал голос Чимин, останавливаясь на почтительном расстоянии, оставляя между ними пространство для бегства.       Тэхён вздрогнул, словно его ударило током, чуть не выронив свою скудную еду. Его карие глаза, обычно прикрытые маской профессионального безразличия, расширились от удивления и мгновенной тревоги. Он инстинктивно огляделся, проверяя, нет ли кого-то рядом.       — Чимин? — его голос сорвался на шепот. — Что случилось? Ты ранен? Отравлен?       — Нет, — Чимин покачал головой, руки он держал на виду, ладонями наружу, стараясь выглядеть максимально неопасным, почти безобидным. — Мне нужно поговорить, скажем так неофициально и конфиденциально.       Тэхён тяжело вздохнул, отложил сэндвич и Чимин заметил, как его длинные пальцы дрожат. Он медленно указал на свободное место на скамейке напротив и Чимин приняв приглашение, сел на самый край, сохраняя дистанцию.       — Говори. Но я не уверен, что смогу помочь. Моя специализация — тела́, а не ду́ши.       — Это не о душе, — Чимин медлил, тщательно обдумывая каждое слово. Он не мог раскрыть все. — Это об… информации. Вы бывали в Ноктоне?       Брови Тэхёна медленно поползли вверх, исчезая под челкой. Он снова бросил быстрый нервный взгляд через плечо, сканируя пространство.       — Это очень, очень и очень опасная тема для «неофициальной» беседы, парень, — его голос становился еще тише. — Ты же знаешь, какие уши могут расти из стен.       — Я знаю, — согласился Чимин. — Я слышал… слухи. Что не все, кто туда попадают, остаются там. Или остаются в таком виде, в каком должны оказаться.       Он внимательно, не отрываясь, следил за лицом доктора, за малейшими изменениями в его эмоциях. И тот не отнекивался, не делал вид, что не понимает.       — Слухи… — Тэхён сказал это слово с горькой усмешкой, глядя куда-то мимо Чимина, на серую безликую больничную стену. — Они как особо живучий вирус. Мутируют, приспосабливаются, находят самые неожиданные слабые места. Некоторые из них… весьма заразны. И смертельно опасны.       — А некоторые — правдивы? — мягко, но неумолимо настаивал Чимин, чувствуя, как холодный комок в груди сжимается сильнее.       Доктор промолчал.       Он достал из кармана халата помятую пачку сигарет, вытащил одну, но так и не закурил, лишь зажал ее между пальцев, вертя, как четки.       — Иногда… — он сказал снова, и его голос звучал обреченно, — иногда система дает сбой. Иногда людей везут не туда, куда следует по документам. Иногда диагнозы… корректируют. В зависимости от нужд вышестоящих инстанций. От квот. От… спроса, — он смотрел на Чимина, и в его глазах читалось не предупреждение, а почти что просьба о понимании. — Но это не та правда, за которой стоит гоняться. Она как радиация — невидима, не имеет вкуса, запаха, но убивает медленно и верно. Незаметно и без шанса на спасение.       — А если я уже заражен? — спросил Чимин, и его собственный голос прозвучал ему чужим, плоским, лишенным всяких эмоций. — Если я уже в зоне поражения?       Тэхён сжал сигарету в пальцах так, что та сломалась пополам, рассыпав табак. Он, кажется, не заметил этого.       — Тогда ищи противоядие где-нибудь еще, — прошептал он, и в его голосе впервые прорвалась трещина, короткая, отчаянная искренность. — Не здесь. И не у меня. Я… уже сделал свой выбор много лет назад. Я просто пытаюсь помогать тем, кому еще можно помочь, в рамках отведенного мне узкого тесного кислорода. Я роюсь в симптомах, пока другие роют могилы.       Чимин медленно кивнул, он получил свой ответ и к сожалению, не тот, на который надеялся. Тэхен ему и не враг, но и не союзник, он просто заложник системы, как и все, просто он выбрал роль того, кто перевязывает раны на тонущем корабле.       — Понятно, — тихо сказал Чимин. — Просто будьте осторожны, доктор. Кажется, стены слышат даже мысли.       Тэхён горько усмехнулся, разжимая пальцы, и вглядываясь на рассыпанный табак.       — Теперь иди. И постарайся больше не «заболевать». Некоторые болезни в нашем городе лечат только каленым железом. Или… могилой. Третьего не дано.       Чимин поднялся со скамейки, он не говорил больше не слова, лишь кивнул на прощание и вышел с дворика, оставив доктора одного с его сэндвичем, сломанной сигаретой и грузом молчаливого согласия.       Чимин не нашел ответов, которые искал. Но он нашел мрачное, безрадостное подтверждение своим худшим подозрениям. И внезапно незнание показалось куда более безопасным убежищем.       Стоило Чимину шагнуть за ворона больничного комплекса, и первый же глоток уличного воздуха обжег легкие. Воздух Рагдона всегда был с примесью — пепла, металлической пыли, чего-то сладковато-гнилостного. Но сегодня воздух казался особенно едким, неспособным развеять липкую одурь оставшуюся после разговора с Тэхёном.       Чимин шел, не видя дороги, его взгляд был прикован к узору трещин на асфальте, таким черным паутинкам, расходящимся от застывших луж. В висках отдавалось монотонное, навязчивое эхо: «Нет пути иного. Нет пути иного».       Чимин вывел из ступора резкий отрывистый лай. Этот лай был ему знаком, с хрипотцой и властными нотками. Это лай Призрака… Голова поднялась сама собой, словно ее потянули за ниточку.       Серое небо нависло над грудой битого кирпича и пожухлой вытоптанной травы, Чимин даже не заметил, как оказался на пустыре. И посреди этого уныния был Чонгук. В простой темно-серой куртке с капюшоном, в потрепанных штанах, без формы, брони и без оружия. Он выглядел моложе, почти что похожим на местного.       Поводок в его руке был натянут, на его конце, упираясь лапами в землю и поддавшись вперед мощным грудным корпусом стоял Призрак. Его почти белая шерсть отливала свинцом в этом свете, а узкие глаза-щелки были прикованы к Чимину с хищной концентрацией. Из пасти, оскаленной на мгновение, вырвалось низкое предупреждающее рычание.       Их взгляды встретились одновременно, Чонгук вначале смотрел сквозь него, рассеяно, уставше, а потом зрачки сфокусировались, и в темных глазах вспыхнула знакомая искра раздражения.       Для Чимина она стала утешительной в своей предсказуемости.              — Вот это встреча, Лис, — голос Чонгука звучал хрипло, простужено, будто он всю ночь провел на холодном ветру. — Шныряешь там, где тебя не ждут? Прям как таракан.       Слова ударили по оголенному нерву, и все что копилось внутри Чимина с прошлой ночи, вырвалось наружу, найдя в сарказме Чонгука идеальную мишень.       — А ты всегда выгуливаешь свое эго на поводке? — выпалил Чимин, и его голос звучал резче, злее, чем он должен был прозвучать. — Или это он тебя выгуливает? Похоже, ты на вторых ролях.       Чонгук резко, почти жестоко дернул поводок. Призрак взвизгнул от неожиданности и подавился рычанием.       — Он дрессирован лучше, чем некоторые уличные воришки, — сквозь зубы сказал Чонгук. Его пальцы сжали поводок так, что костяшки белеют. — Знает, кого можно кусать, а кого — нет. В отличие от тебя.       — Поздравляю. Нашел единственное существо в Рагдоне, которое добровольно терпит твое общество. Должно быть, он глухой.       Они оба замерли, разделенные парой метров мокрого асфальта. Напряжение висевшее между ними было осязаемой пеленой, только колючей. Но это была не прежняя чистая ненависть, тут была странная и яростная необходимость сбросить накопившееся напряжение. Им нужно было выплеснуть на како-то весь свой стресс и боль. Это больше похоже на танец двух раненых зверей, которые не знали, как иначе выразить то, что их разрывало изнутри.       И неожиданно Чонгук стался первым, он не отвел взгляд, но его плечи под курткой слегка расслабились, из них ушла вся агрессия, он выдохнул, и пар от его дыхания растворился в холодном воздухе.       — Черт с тобой, — пробормотал он, и в его голосе сквозь раздражение пробивалась усталость. — У меня и так день не задался с утра.       — Тогда можешь присоединиться к моему клубу, — буркнул Чимин, отводя взгляд.       Его пальцы сами потянулись к запястью, нащупывая через ткань рукава старые неровные шрамы и шелк татуировки. Этот успокаивающий жест стал предательским. Призрак, уловил спад напряжения и перестал рычать. Он сел на землю, но его все еще напряженное тело и настороженные уши говорили, что он готов вскочить в любой момент. Его умные глаза не отрывались от Чимина.        — Что-то случилось? — спросил Чонгук кивнув на серый монолит больницы. — Ты не выглядишь больным. Если не считать хронической недосказанности и смертельной бледности.       Слова застряли у Чимина в горле комом: «Она была в моей комнате. Вошла, как призрак, и оставила свое больное послание. Видела мою кровать. Дышала моим воздухом.»       Чимин смотрел на Чонгука, на его нахмуренный лоб, на упрямый уголок рта, на то, как он непроизвольно проводит ладонью по голове Призрака, успокаивая его. Эта картина была такой неожиданно нормальной, такой простой, что в нее было сложно поверить. Чимину дико и отчаянно хотелось рассказать ему все. Ему хотелось пожаловаться, найти защиту, в конце-то концов закричать. Просто переложить хоть часть этого чудовищного ужаса на чужие плечи.       — Знаешь, ты же любишь говорить, что все тут гнилое и порочное, — начал Чимин, и его голос предательски задрожал на последнем слове.       Чонгук смотрел на Чимина настороженно, вся расслабленность мигом исчезла, сменившись привычной бдительностью. Пристальный взгляд, сканирующий, выискивающий детали вернулся.       — Так и есть, — тихо согласился Чонгук. — Это аксиома. Что-то случилось? Конкретное?       Чимин отвернулся, делая вид, что его внезапно интересовала ржавая водосточная труба на стене ближайшего здания.       — Просто… получил очередное подтверждение твоей правоты. Ничего нового. Обычный день в Рагдоне.       — Врешь ты ужасно, Лис, — тихо сказал Дракон. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Призрак настороженно поднял ухо. — Говори или я натравлю на тебя пса. Проверим, как быстро ты бегаешь. Они оба знали, что это пустая угроза, но в ней был вызов. Вызов на признание. И Чимин решил медленно сдаться. Он решил не рассказывать всю правду о кукле, о воске, о булавках, но сбросить часть давящего груза хотелось.              — Ко мне в комнату пробрались, — выдохнул он, глядя куда-то в сторону, в пустоту. — Оставили… послание. Напоминание. О том, кому я якобы «принадлежу».       Чимин зажмурился, ожидая насмешки, язвительного комментария, да хотя бы презрительной ухмылки. Но вместо этого его встретила тишина, после которой Чонгук цокнул, словно был чем-то недоволен.              — Лилит… — сказал он, и в его голосе не было вопроса, лишь констатация.       Он угадал с пугающей и молниеносной точностью.       Чимин лишь кивнул, сжав губы так, что они побелели.       — И что твой демон? — голос Чонгука стал ниже, холоднее. — Он в курсе?       — Он знает, что она хочет меня вернуть.       Чонгук резко, с силой выругался, аж Призрак вздрогнул и прижимаясь к его ноге.       — И что, он просто ждет, когда она придет и заберет свое «имущество»? Или у него есть гениальный план, кроме как прятаться за твоей спиной и бросать угрозы в воздух?       — Он сказал, что я под его защитой, — глухо, почти автоматически повторил Чимин слова Юнги.       Как же они звучали пусто и жалко.       — Защитой? — Чонгук усмехнулся, в его коротком безрадостном смехи звучала горечь и призрение. — Его «защита» — это ты, Лис. Его глаза и уши, его маленький призрак. Кого он будет защищать, если они ослепнут и оглохнут? Самого себя? Свой кошелек? Его защита кончается там, где начинаются его личные интересы.       Эта мысль, высказанная вслух таким грубым, безапелляционным тоном, звучала как самое горькое откровение. Жестокое, неприятное, но от этого не менее вероятное.       Они стояли, не глядя друг на друга, пока холодный ветер трепал их волосы и надувал ткань их одежды. Прежнее столкновение сменилось странным хрупким перемирием, основанным на взаимопонимании двух людей, оказавшихся, каждый по-своему, в ловушке чужих игр.       — Ладно, — неожиданно, резко разрезал тишину Чонгук. Он дернул за поводок Призрака, заставляя подняться. — Идем.       Чимин удивленно моргнул, наконец посмотрев на него.       — Куда?       — Неважно. Просто идем. Ты похож на привидение, которое вот-вот развеется на этом ветру. Надо согреться и выпить чего-нибудь горячего. И… — он замолчал, отвернулся, — найти тебе нормальное место, чтобы переночевать. Раз уж твоя «крепость» пала.       Дружбой тут не пахло, симпатией тем более. Это было странным тактичным соглашением двух одиноких солдат из враждующих армий, нашедших временное пристанище в ничейной земле.       Квартира, которую Юнги «любезно» предоставил Чонгуку, ничем не примечательна. Типичная клетка в одном из немногих относительно жилых домов на окраине Рагдона. Не убогая, но и не роскошная. Четыре стены, заляпанные блеклыми обоями, минимальное количество мебели из светлого дерева, пахнущая дезинфекцией и тоской.       Но было здесь тихо и даже немного уютно.       Чонгук молча бросил связку ключей на прихожую тумбу. Чимин вошел следом, робко, словно боясь оставить грязные следы на чистом, хоть и потертом линолеуме. Его взгляд скользнул по стерильному пространству, и он невольно съежился. Это была не его среда обитания, не знакомая пыльная мансарда, не шумный клуб Воронов.       Здесь пахло чужой жизнью.       Призрак, отпущенный с поводка, тут же обнюхал каждый угол, тыкаясь носом в ножки стульев, прежде чем устроиться на коврике у двери,       Чимин остался стоять посредине комнаты, не зная, куда деться. Он слышал, как Чонгук хлопочет у плиты: звон кружки, шипение газа, стук ложки о фарфор. Скоро запахло чаем — крепким, дымным, не таким, как дешевая трава, которую заваривала Миртл.       — Держи, — Чонгук, вернувшись, протянул ему кружку. — Грейся.       Их пальцы ненадолго соприкоснулись, отчего Чимин отдернул руку, словно обжегся, но принял чашку. Тепло от нее медленно растекалось по закоченевшим пальцам. Чонгук тем временем насыпал в миску корм для Призрака. Пес поднял морду, уши его настороженно дрожали, но он продолжал сидеть на месте, пока Чонгук не кивнул: «Можно». Только тогда Призрак принялся уплетать еду с тихим довольным повизгиванием. Наблюдая за этой сценой, Чимин невольно прижал руку к груди, в этой простой бытовой заботе было что-то такое… нормальное.       Такое, чего он сам был лишен.       — Проходи. Можешь отдохнуть на диване, — Чонгук указал в сторону неширокого, но чистого диванчика у стены.       Не заставляя себя ждать, Чимин осторожно подошел к дивану и лег, свернувшись калачиком у стены, спиной к комнате. Он измотан до предела — и физически, и морально. Веки тут же потяжелели, сознание поплыло и последнее, что он ощутил, прежде чем провалиться в беспокойный сон, — это тяжелый вес теплого одеяла, наброшенного на него.       Чонгук стоял у окна, распахнутого настежь, несмотря на холод. В руке тлела сигарета. Он затянулся, выпуская струйку дыма в блеклое утро, и его взгляд упал на спящую фигуру на диване. Чимин казался таким маленьким, свернувшись в клубок. Одеяло скрывало все, кроме торчащих рыжих прядей и краешка бледной щеки. В свете, пробивающемся сквозь грязное стекло, он выглядел не старше шестнадцати.       И тут мысль ударила Чонгука с отчетливостью, от которой перехватывает дыхание.       Ему всего девятнадцать.       Девятнадцать. Всего на год старше его младшего кузена, который живет в Райнассе с родителями, учится в академии и жалуется на сложные экзамены.       А этот… этот парень…       Все свое детство он провел в публичном доме.       Обрывки фраз, услышанные от Намджуна, сплелись воедино с тем, что он видел сам. Взгляд, полный вечного испуга, шрамы на запястьях, которые тот всегда пытался скрыть. Привычка становиться невидимым, растворяться в тенях. Вся эта ядовитая колючесть, эта готовность укусить — это не природная злоба. Это броня, толстая, грубая броня, которую он годами наращивал на себе, чтобы выжить.              «Они ломали его, — с ледяной ясностью подумал Чонгук. — Снова и снова. А он… Он просто пытался выжить. Как умел.»       Чонгук смотрел на свои руки — сильные, сбитые в кровь на костяшках руки солдата. Руки, которые сегодня утром тоже хотели ударить, причинить боль. И внезапно его собственная ненависть, его презрение к «канальным крысам» и «нечистым» показалась ему удивительно мелкой и… глупой.       Дешевое оправдание, чтобы не видеть человека за клеймом. Чимин зашевелился во сне, испустив тихий, почти детский вздох. Он прижался лицом к подушке, и на мгновение его черты полностью расслабились, потеряв всю свою привычную остроту и напряжение.       Чонгук потушил сигарету о подоконник и отшвырнул ее в сторону. Он подошел к дивану и после минутного колебания поправил сползшее одеяло, натянув его повыше на худые плечи спящего. Чонгук не знал, что делать с этим новым знанием, оно было тяжелым, неудобным, как камень в ботинке. И оно никак не вписывалось в черно-белую картину его мира. Повернувшись, он словил на себе изучающий взгляд Призрака. Пес лежал, положив морду на лапы, и смотрел на хозяина умными, понимающими глазами.       — Что? — тихо, почти беззвучно спросил Чонгук.       Призрак встал, вильнув обрубком хвоста, и запрыгнул на диван, прижимаясь к спине Чимина. Чонгук снова отвернулся к окну, но теперь он уже не видел серых крыш Рагдона. Дракон видел лишь образ сломанного мальчика на своем диване и чувствовал странное, непонятное чувство, которое очень похоже на вину.