ГЛАВА 8: РЕВНОСТЬ КУКЛОВОДА.

      «Его называли воплощением дьявола, твердили, что жаждет он лишь плоти.

      Но они ошибались. Он подобен ангелам.

      И ты не получишь его тела, не отдав взамен свою душу.»

      Ч.

      Восстановленные записи из дневника Чимина.

      Чимин прятался в складках разрухи, в воронке между оплавленной бетонной балкой и ржавой цистерной. Его прикрытие пахло столетиями запустения и кислой плесенью. Он вжался в тень, став ее частью, дыхание замерло в груди, превратившись в ком. Сюда его привел не его слух или чьи-то намеки. Это был животный инстинкт, зудящее чувство под лопаткой, похожее на предчувствие.              Из туннеля, скрытого завесой смога, бесшумно выехала машина. Не угрюмый автозак, а что-то похожее на длинный низкий фургон матово-черного цвета, без номеров и опознавательных знаков. Корпус фургона поглощал свет, словно дыра вырезанная из ночного неба. Он остановился у гладкой, без швов и ручек, стены Ноктона. Чимину показалось странным, что они не подъехали к парадному входу, но стоило впалой стене отъехать в сторону все вопросы отпали.              Легионеры вышли не из кабины фургона, а из заднего отсека. Движения были синхронными, точными и лишенными всякой человеческой суеты. Рядом с ними появились двое других людей, они были в стерильных комбинезонах с планшетами в руках. Маски делали их безликими, бесчеловечными.       Открылась задняя дверь фургона. Внутри была не тесная камера, а нечто похожее на капсулы с прозрачными колбами. А колбах стояли люди, их руки были зафиксированы не наручниками, а мягкими нарукавниками, что скрывали ладонь полностью.       Чимин догадывался зачем: скрытые руки и ладони — полное отсутствие сил. На головах были не мешки, а полупрозрачные шлемы.       Эти люди не выглядели как озлобленные, нестабильные псионики из кошмаров Чимина. Один из пленников, мужчина в дорогом, но порванном пальто, он бился в тихой отчаянной истерике, молча ударяясь о прозрачную перегородку. Женщина стоящая в соседней ячейки, выглядела неестественно, и сквозь стекло шлема был виден ее взгляд, не испуганный, а пустой, остекленевший, устремленный в никуда.       Их выводили по одному, беззвучно… Легионер приложил к панели на стене руку и, та издала тихий щелчок, после чего пленника увели внутрь. Чимин едва смог уловить обрывок тихого механического голоса из планшета одного из «санитаров»:       «…партия 7-Б-ЭС для сектора «Генезис». Протокол «Тишина» утвержден. Подготовить к фазе ассимиляции…»              Слова ледяные, лишенные смысла и оттого они звучали еще более чудовищно. «Генезис». «Ассимиляция». Это не медицинский жаргон. Это язык конвейера, переламывающего жизни в сырье.       Чимин отвернулся, но его взгляд все еще цеплялся за уходящих псиоников. И тут он увидел его…       Последнего из капсулы вывели мальчика, ему не больше десяти лет. На нем не было шлема как на остальных, маленькое, мертвенно-бледное лицо было обращено к небу. Большие, слишком яркие глаза были широко раскрыты, но в них не было страха, не было слез… Лишь абсолютная всепоглощающая пустота. У виска с левой стороны, у самой линии роста волом красовался аккуратный шов — свежий хирургический шрам, похожий на след от молнии.       Легионер мягко, даже бережно положил руку на плечо и направил мальчишку внутрь. И он пошел, все так же наблюдая за темным небом, его поглотил свет и двери бесшумно закрылись.              Тишина, наступившая после, оглушала Чимина, давила на него своим грузом. Далекий гудок поезда, вой ветра в развалинах, все тонуло в этом вакууме. Казалось, Чимин не дышал, он впился пальцами в ржавый металл, чувствуя, как лед пронзает его изнутри, сковывая каждую мышцу и каждую мысль.       То что сейчас происходило было не нарушением, не жестокостью отдельных людей… Это система. Отлаженная бездушная индустриальная машина по переработке человеческого материала. И самое ужасное — ее будничность и ее совершенная аптекарская точность.       Слова Морозова перестали быть параноидальным бредом. Они обрели плоть, кровь и холодный блеск хирургической стали… Они обрели детское лицо с пустыми глазами.              Чимин отшатнулся, споткнулся о ржавую арматуру, торчащую из груды битого кирпича, и едва не упал. Ноги его не слушались, в ушах стоял звон. Он пятился в глуб развалин, снова спотыкаясь о преграды. Его вело точно как пьяного, мир перед ним терял четкость. Ведь он узнал правду или ее изнанку.       Лис добежал до первого темного угла, заваленного битым кирпичом, и его согнуло пополам. Сухие, болезненные спазмы выворачивали желудок наизнанку. Его рвало желчью, страхом, беспомощной животной яростью, от которой слезились глаза.              Когда все внутри перестало содрогаться, Чимин откинулся на холодную стену, чувствуя, как мелкая дрожь била его по всему телу. Чимин поднял голову, вдали, за зубьями разрушенного завода, виднелись тусклые огни Ноктона. Оказалось, что это не просто тюрьма или психушка… Ноктон был жерном, бездной, которая работало без остановки: методично, день и ночь.              Юнги говорил не лезть, говорил быть просто тенью. Но как? Как быть просто тенью, если мимо тебя на конвейер отправляют детей?       Чимин поднялся на ноги, которые все еще подкашивались. Он в последний раз взглянул на Ноктон с тихой, ясной и беспощадной ненавистью. Его решение было холодным, расчетливым.              Тень должна стать клинком.              

✸︎✸︎✸︎✸︎

      В кабинете царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом настольной лампы с зеленым абажуром, отбрасывающим мрачные тени на стены, уставленные книгами в потертых переплетах. В воздухе царил насыщенный запах дорого виски, старой кожи и сладковатый дым от сигар — знакомый удушающий кокон власти Мин Юнги.       Он сидел в своем кресле из темного дерева, а фигура его сливалась с тенью, поглотившей угол комнаты. В его длинных бледных пальцах замер стакан с виски, янтарная жидкость в нем колыхалась вторя мягким движениям кисти. Взгляд Юнги был остекленевшим, неподвижным, он устремил его в огромное окно, но видел не предрассветную тьму, окутавшую Рагдон, а а внутреннюю тревожную карту возможных маршрутов и точек, где мог находиться Чимин.       Не вернулся. Не ночевал в клубе.       Это было не впервые: Чимин всегда был склонен к свободе, его тянуло на крыши, в трущобы, куда угодно, лишь бы побыть одному. Но на этот раз отчет, переданный на рассвете, иной, и он отдавался в висок Юнги тупой навязчивой болью.       Видели утром с ним, с этим легионером.       Юнги всегда считал, что слабости даны миром, чтобы умелые руки ими пользовались. Но сейчас его собственное звериное чутье, отточенное годами выживания, подсказывало, кто-то умело и расчетливо пользуется его слабостью.       И это было хуже, чем открытый вызов.       В тишину кабинета, нарушаемую лишь тиканьем маятниковых часов с позолоченным циферблатом, ворвался четкий металлический стук в дубовую дверь. Без ответа внутрь вошел Бозигер, его массивная фигура в поношенном пальто цвета мокрого асфальта, казалось, вобрала в себя всю сырость рагдонской ночи. Он заполнил собой пространство у входа, и воздух сразу же пропитался дешевым табаком. Молча и с привычной медлительностью, Ворон запустил руку во внутренний карман, извлек оттуда плоский потрепанный сверток, перетянутый бечевкой. Он положил его на полированную столешницу письменного стола рядом с бронзовой пепельницей в виде хищной птицы.       — Все как вы и просили, босс, — его голос напоминал скрежет гравия по железу. — Было нелегко достать, архивы охраняются лучше, чем золотой запас Райнесса. Пришлось задействовать старого Крота.       — Ничего ценное в этой жизни не дается легко, Бозигер, — отозвался Юнги без особого интереса, а его пальцы уже разворачивали бумагу с едва уловимой дрожью, которую он тут же гасит.       Слова Чимина о бредовых записях Морозова казались порождением больного, напуганного воображения. Но какая-то темная и дотошная часть его души, в особенности та, что всегда копается в грязи и чужих секретах, жаждала проверить.       Ему нужно было докопаться до сути.              — Что стоишь? Дел больше нет? Или ты решил полюбоваться видом?       Бозигер качнул головой и не сдвинулся с места, его взгляд блуждал по кабинету, скользя по корешкам книг, портрету неизвестного человека в золоченой раме, избегая прямого контакта с холодными глазами босса.       — Вам не кажется, что Лис не вернулся сюда на ночь… по особой причине? — он сказал это медленно, взвешивая каждое слово, будто ступая по тонкому льду над пропастью.       Юнги ощутил, как по спине пробежала мгновенная волна яростного раздражения, которая тут же сменилась холодным и подташнивающим отвращением. Он не хотел слушать и слышать все это. Ему не хотелось даже допускать в свое сознание подобные мысли, эти неприкрытые намеки. Но вопрос заданный Бозигером висел в прокуренном воздухе.       Игнорировать — значит признать свою уязвимость.              — И по какой же? — растягивая слова, спросил Юнги, в его голосе звучала опасная шелковистая усталость.       Он глотнул виски, не отрывая от Бозигера своего пронзительного взгляда. — Выкладывай, что у тебя там на уме, не томи меня.              — Что если Лилит не прекратила? Что если ее угрозы — не просто слова в пустоту? — Бозигер нервно чесанул затылок, сдвинув потрепанную шляпу. — Босс, просто скажите, что вы придумали, как обезопасить Чимина. Мальчишка страдает, это видно невооруженным глазом.              — О безопасности Чимина буду беспокоиться я.       Юнги это достало…       — Он не мальчик больше, он мои глаза и уши. Его страхи — его слабость. А слабости, как ты знаешь, либо искореняют, либо используют. Третьего не дано, — он дернул головой и все же чуть погодя добавил. — Лилит его не получит.       Юнги резким движением кивнул на дверь, приказ был очевиден и не подлежал обсуждению. Бозигер задержался лишь на секунду, его взгляд скользнул по непрочитанным бумагам на столе, желтым листкам с колонками имен, затем кивнул по-солдатски, он вышел, бесшумно закрыв за собой дубовую дверь.              Оставшись один, Юнги откинулся на спинку кресла, и оно тихо скрипнуло. Он не сразу взялся за документы. Сначала он допил виски, чувствуя, как алкоголь обжигающе разливается по жилам, но не приносит желанной удовлетворения. Алкоголь не смывал липкую тревогу. Его взгляд скользнул на развернутые листы.       Списки, столбцы имен, даты, диагнозы.       «Нестабильные» за последние годы, кого-то он знал лично, о ком-то лишь слышал краем уха в отрывками пьяный разговоров в клубе. Юнги, всю жизнь проживший в Рагдоне, родившиеся в его грязи и вознесшийся на ее же вершину, не был псиоником.       Зато его мама была псиоником и он прекрасно помнит, как отец к ней относился.       И как бы ужасно это не звучало, Юнги отчасти разделял его взгляды на пси. Для него их способности были всего лишь инструментом, разменной монетой, иногда угрозой, которую нужно контролировать. В газетах, на экранах, в официальных сводках легионеров твердят одно и то же: «неконтролируемый выплеск энергии», «угроза общественной безопасности», «стихийная, разрушительная сила».       Но что это значило на самом деле? Что чувствовал человек, в котором эта сила просыпалась?       Невыносимую боль? Всепоглощающий страх? Вселенскую пустоту?       Юнги провел рукой по лицу, ощущая под пальцами грубый рубец шрама, рассекающего щеку. Ответы, которые он искал, возможно, лежали прямо перед ним, на невзрачных листках. И правда эта, могла перегнать все с ног на голову, она могла оказаться страшнее, чем любая пуля или нож, чем любая угроза Лилит.       И от этого осознания по спине Юнги пробегает ледяной холод.       Тишину кабинета нарушил едва слышимый скрежет, со стороны большого арочного окна. Оно было приоткрыто на ночь для проветривания, и теперь тяжелая рама медленно, почти прозрачно ползла вверх.       Юнги не подал виду, что заметил. Его рука, лежавшая на развернутых листах, двинулась с обманчивой небрежностью. В его действиях не было ни одного резкого движения, вместо этого его пальцы мягко складывали листы в аккуратный квадрат, затем вскрыли потайной ящик в боковине стола.              Как раз в этот момент в проеме окна, затянутого грязной дымкой, возникает тень. Ловкая, бесшумная… Сначала показалась рука в черной перчатке, вцепившаяся в раму, затем силуэт, который изящно и без единого звука скользнул внутрь, приземлившись на мягкий ковер на корточки.              Чимин выпрямился, на нем была все та же черная практичная одежда, его лицо под капюшоном бледное, с синевой под глазами, горели лихорадочным блеском. Он пах холодным ветром, пылью.       Юнги, уже сидевший в кресле с новой сигарой, медленно повернул голову. Он поднял брови с видом ленивого удивления, будто обнаружил у себя на ковре редкого, но не особо желанного паука.              — А, — сказал он, выдыхая струйку дыма. Бывшая затяжка кольцами плыла в свете лампы, разделяя пространство между ними. — Возвращение блудного Лиса. Удачная охота?       Ровный голос был почти дружелюбным, но в глубине темных глаз таился оценивающий взгляд. Он изучал Чимина, впитывая каждую деталь: дрожь в руках, которую тот пытался скрыть, застывшее напряжение в плечах, неестественную яркость взгляда.       Чимин ответил ему не сразу, он сбросил капюшон, и рыжие волосы рассыпались по лбу. Его взгляд скользнул по столу, к тому самому месту, где секунду назад лежали бумаги. Теперь там стояла только пепельница и полупустой бокал.       — Я был… на разведке, — наконец выдавил он, его голос звучал сипло и непривычно в тишине кабинета.       — На разведке… — повторил Юнги растягивая слова. Он взял бокал, наблюдая, как свет играет в остатках виски. — Интересно, и что же ты разведал, мой маленький призрак? Ну, конечно, помимо того, что ночь холодная, а спать в чужой квартире, видимо удобнее, чем на своей мансарде?              Вопрос повис в воздухе, колкий и точный, как удар стилетом. Юнги не спускал с него глаз, давая понять, что ему все известно. Но в его тоне не было гнева, только холодное любопытство.       Чимин ощутил, как по его спине пробежали мурашки.       — Может, мне просто надоело дышать табачной вонищей, которая тут вечно стоит? — резко бросил Чимин. Это была защитная реакция. — Или ты думаешь, мне так уж и нравится ваше общество тут?       Сердце колотилось где-то в горле, вбивая ритм ярости и страха. Тень, мелькнувшая в глазах Юнги, быстрая и едва уловимая, была обидой, тут же задавленная холодом.       — Обстановка в той квартире, видимо, действительно оказалась приятнее, — сказал Юнги, и его голос приобрел ядовитый оттенок. Он сделал паузу, выпуская дым колечком. — Но мне все же кажется, что тебе не стоит проводить так много времени в местах, где бывает легионер. Это может стать для тебя… нездоровой привязанностью.              Это стало последней каплей, сорвавшей хрупкую крышку терпения.       — Что?! — Чимин резко выпрямился во весь свой небольшой рост, его глаза вспыхнули настоящим огнем. — Это ты велел мне следить за ним! Это твой приказ, твоя «гениальная» идея! «Узнай о нем все, каждую мелочь». А теперь что? Передумал? Или ты просто решил, где можно быть, а где нет, как какому-то псу на привязи?       Чимин сделал резкий шаг вперед, сжимая кулаки так, что костяшки побелели под кожей. Вся усталость, весь немой ужас, копившийся с той ночи, когда он нашел ту жуткую куклу, вырвалось наружу сокрушительным потоком.       — Я не спал тут, не потому, что мне так уж приглянулась чужая квартира! — кричал он так, что его голос срывался на высокий, почти истеричный хрип. — Я не спал, потому что после первой записки… После нее я в своей комнате просто задыхаюсь! Мне кажется, она все еще там, в каждом темном углу, она дышит мне в спину!       Юнги замер, вся его напускная, отточенная годами холодность исчезла, сменившись пристальным, бездонно-темным, взглядом хищника, учуявшего настоящую, а не воображаемую кровь. То колющее чувство под ребрами уступило место жгучему, первобытному пониманию.       Пониманию угрозы.              — Первой? — его голос стал тихим, низким и оттого невероятно опасным. Звук скользнул по коже, как лезвие по горлу. — Чимин, была вторая?       Воздух в комнате был наэлектризован до предела, словно перед ударом молнии. Молчаливая игра Чимина и Юнги вышла из-под контроля, и теперь оба игрока стояли на краю пропасти, в которую проваливается весь их хрупкий, негласный договор о доверии и безопасности.       Взгляд затравленных глаз Чимина метался по знакомой комнате, скользя по потрескавшимся корешкам книг, пятнам на дубовом столе, тени от массивной лампы, пытаясь найти точку опоры. Хоть что-то, что могло удержать его на краю, что-то что не даст сорваться в бездну праведного, но самоубийственного гнева.       Он и так переборщил, он и так вывернул наружу ту самую гниющую тревогу, о которой молчал неделями.              — Ночью, после того боя… я нашел очередное послание, — Чимин с силой впился зубами в нижнюю губу, не чувствуя боли, лишь металлический привкус крови на кончике языка. — Она уверена, что получит меня обратно. Просто ждет своего часа.              — Она не получит тебя.              — Но она так не думает, — Чимин заговорил тише, почти едва слышимым шепотом. — В следующем месяце Рагдон будет кишить легионерами. Конец года, жесткие проверки на контрабанду, облавы, проповеди и дознания. Все главнокомандующие и министры пересекут границу. Все «благородные» гости «Дикой Бабочки» будут здесь. У нее будет идеальный шанс.              Юнги прекрасно знал о чем говорит Чимин. Слишком хорошо знал. Образы пронеслись перед его внутренним взором яркой ядовитой картинкой. И перед ним стоял не сегодняшний Чимин… А тот, прошлый, в полупрозрачном шелке цвета заката, оттеняющем бледность кожи. Тонна дешевых блестящих украшений, звенящих при каждом движении. Искусственный румянец на впалых щеках, скрывающий истощение. И взгляды, десятки голодных взглядов, прилипших и следящих за каждым изгибом тела. Юнги почти физически почувствовал приступ тошноты, этот едкий вкус желчи на языке, лишь от одной мысли.              — Нет! Ты больше не появишься там. Никогда, — прошипел Юнги.       Чимин медленно поднял взгляд и заметил, совсем микроскопические перемены в Юнги: едва заметное подрагивание пальца на рукояти трости, беспомощность в глубине черных как смоль глаз.              — Чимин, клянусь…       Начал было Юнги, но его голос сорвался, и клятва повисла в воздухе неоконченной и бессмысленной. Чем он клялся? Собственной жизнью? Она ничего не стоила. Своим состоянием? Оно было бессильно против одержимости Лилит.              — Надо было выброситься из окна, в ту самую ночь, когда ты привел меня в дом, — Чимин сказал это просто, без пафоса, и от этого стало только страшнее. Его голос приобрел плоский безжизненный оттенок будто он говорил о погоде. — Я должен был это сделать. Пока ты шел впереди, а я брел за твоей спиной… просто шагнуть в пустоту. Это было бы проще. Для всех.              Тишина, наступившая после этих слов, была гуще и тяжелее любой тьмы. Полное отрицание звука, вакуумом в котором гасли даже мысли. И в этой тишине признание Чимина звучало громче любого крика.              Слова повисли в воздухе, как ядовитый газ, разъедая привычную мрачную обстановку кабинета. Кажется, даже пылинки в луче света замерли, пораженные такой откровенной жаждой небытия.       Юнги медленно поднялся, с трудом, будто каждое движение давалось невероятной ценой. Его трость осталась лежать на полированной поверхности, как свидетель внезапной слабости. Он сделал шаг, затем другой. Его поврежденная нога волочилась чуть заметнее обычного, отчего его приближение к Чимину было долгим.       Он остановился в шаге от него, так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу. От парня исходил запах ночного холода, ладана и мирры.       Рука Юнги, что без колебаний подписывала смертные приговоры, произвольно поднимается. Пальцы привыкшие к тяжести оружия и шероховатости денежных купюр, дрожали с микроскопической амплитудой. Он чувствовал почти физическое желание: схватить, встряхнуть, прижать к себе так сильно, чтобы осколки хрупкого, отчаявшегося существа внутри Чимина срослись обратно под давлением.       Но не позволил себе.       Между ними тончайшее стекло и одно прикосновение к нему, все рассыплется. Исчезнет та невидимая, мучительная связь, что тянулась между ними за все эти годы. Связь, построенная на молчаливом понимании, на обоюдной боли, которую они никогда не признают вслух.       Вместо этого его рука замерла в сантиметре от кожи Чимина и повисла в воздухе. Он боялся не отказа, не сопротивления… Он боялся, что его прикосновение, грубое шершавое, окончательно добьет мальчишку.              — Я не позволю. Никому. И тебе тоже.              Чимина передернуло, и он стремительно отвернулся.              — Я не смогу спать там.              — Я найду тебе квартиру, — поспешно ответил Юнги. — Ты можешь остаться дома. Он пустует большую часть времени, потому что я работаю тут. Но он охраняется.              — Ты же знаешь, я не люблю большие пространства. А твой дом кричит об этом.              — Квартира, предоставленная Чонгуку, уютнее?              — Святой отец разрешил мне ночевать в церкви. Я буду присматривать там за всем. А он сможет чуть больше времени провести с семьей.       Чимин отвел взгляд, резко оборвав зрительный контакт, который становился невыносимым. Он бросил короткий, беглый взгляда на Юнги, не в глаза, а куда-то в область плеча, и молча развернулся к окну.       Мгновенная, острая, как нож, мысль пронзила Юнги — он уйдет. Он сейчас сорвется с места, метнется к проему и растворится в серой мгле Рагдона, как призрак, и не найти его потом до утра, а может и дольше. Тело Юнги напряглось в порыве вскочить, перехватить, удержать силой…       Но Чимин не сделал рывка.       Его движения медленные, почти апатичные, он подошел к арочному окну, из которого все еще тянуло влажным промозглым холодом, и толкает тяжелую раму. Дерево с глухим стуком вошло в паз, отсекая внешний мир. Звук казался невероятно громким в давящей тишине. Затем, Чимин развернулся спиной к стеклу и опустился на широкий, покрытый потертым бархатом подоконник.       Юнги застыл, боясь спугнуть это хрупкое, едва возникшее перемирие. Малейшее неверное движение, слово, вздох и хрупкий лед может треснуть. Мин, стараясь дышать как можно тише, медленно опустился в свое кресло. Пальцы нащупали первую попавшуюся папку, счета «Калла Лилии» и «Золотой Клетки». Он сделал вид, что погружен в цифры, но боковое зрение улавливало каждую мелочь.              Чимин сидел, сгорбившись, обхватив колени руками. Он старался стать меньше, компактнее, вытянуть себя внутрь, спрятаться от давящих стен и тяжелого взгляда. Его подбородок уткнулся в колени, а взгляд, устремился поверх крыш Рагдона. Он смотрел на горизонт, где грязно-желтое свечение города, сливалось с угрюмым, беспросветным небом.       Юнги сидел неподвижно, с нечитаемой папкой в руках, и понимал, что все его деньги, власть и угрозы бессильны против того призрака, что притулился в углу его кабинета, уставившись во тьму.       И впервые за долгое время он чувствовал себя не всесильным боссом Воронов, а просто человеком, который не знал, как помочь. Единственное, что сейчас он мог — молчать и притворяться, что занят делом, в то время как его самое ценное приобретение медленно рассыпалось в пыль у него на глазах.                     

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Рассвет в Рагдоне грязно-серый и безрадостный. Чонгук, вернулся с утреннего выгула, наспех вытер лапы Призрака тряпкой у входа. Доберман-альбинос, его единственное белое пятно в этом сером мире, тыкнулся холодным носом в ладонь, вопросительно поскуливая.       — Не сегодня, мальчик, — тихо бросил Чонгук, проводя рукой по снежно-белой шерсти.       Даже страшно было представить, насколько зол Хитч. Позже, когда пыль уляжется, он, конечно, начнет брать Призрака на патрули. А пока — ошейник с щелканьем отстегнулся, и пес недовольно фыркнул, оставаясь в съемной квартире, больше похожей на казенную берлогу.       Душ короткий и ледяной.       Вода едва смыла с кожи запах ночных улиц и легкую пыль угля, витавшую в воздухе Рагдона. Натягивая форму, Чонгук словил в зеркале свое отражение: осунувшееся лицо, тени под глазами. Взгляд скользнул по скомканному одеялу на диване, хранящему запах ладана и мирры.       Улица встретила сырым, пронизывающим холодом, который мгновенно проникал под толстую ткань формы, вызывая мелкий, раздражающий зуд по всему телу. Воздух гудел от низкого ноябрьского неба, пахло снегом, тем, что вот-вот пойдет с неба хлопьями сажи и грязи, превращая улицы в непролазную кашу. Последний месяц очени летел со скоростью света, оставляя после себя лишь ощущение надвигающейся зимней стужи.       Дорога до общежития была недолгая, но сегодня каждый шаг давался с особым трудом. И дело было не в расстоянии, а из-за тягостного предчувствия, сжимающее грудь. И чем ближе Чонгук подходил к воротам, тем яснее было это предчувствие. Оказавшись на территории, Дракон замер на мгновение, обычно в этот час здесь все еще царила сонная тишина. Сейчас же площадка кипела… Легионеры, вместо размеренного утреннего построения, суетились с озабоченными лицами, таская какие-то ящики и ругались на ходу. В воздухе висела не просто суета, тут витало напряжение, словно перед штурмом. Где-то вдали хлопали двери грузовика и резкий звук отзывался эхом в промерзшем воздухе.       То ли обострившаяся за месяцы службы интуиция, то ли горький опыт последних недель, шептали Чонгуку, что происходящее имеет к нему самое прямое отношение. И что ему это все точно не понравится…       Чонгук опустил голову и сделал вид, что поправляет застежку на груди. Он старался не обращать внимание на колючие взгляды, впившиеся ему в спину. Шепот за спиной сливался в единый гул, он чувствовал себя загнанным зверем в узком коридоре, где каждая дверь была запертой. Его интуиция или отчаянная надежда хоть на каплю нормальности подсказывала ему, что Намджун уже ждет его у главного входа в блок. Единственный человек, который, возможно, еще не до конца решил, считать ли его провалившимся выскочкой.       И, о чудо, Белый Волу и правда стоял там, прислонившись к косяку двери.       Но на его лице не было привычной ухмылки, скорее лицо Намджуна было скучающим, отстраненным: он будто наблюдал за муравейником, в котором кипела чужая жизнь. Даже появление Чонгука не слишком оживило его.       — Как спалось на новом месте? — бросил Намджун без предисловий.       Вопрос звучал риторически, будто он уже знал ответ.       — Ничего особенного, — буркнул Чонгук, намерено отводя взгляд в сторону. Он делал вид, что с интересом рассматривает потрескавшуюся штукатурку в коридоре и аномально большое количество незнакомых лиц на один квадратный метр. — Что здесь происходит? Похоже на подготовку к штурму.       — Конец года на носу, Дракон, — Намджун тяжело вздохнул, и в его голосе проскользнула усталая нота, которую Чонгук раньше не слышал. — Райнесс начинает свою ежегодную пытку под названием «подведение итогов». Медленно, но верно стягивает сюда все свои парадные силы. После двадцатых чисел сюда свалится весь цвет нашей славной армии — главнокомандующие, советники, инспекторы.       Чонгук коротко, почти машинально кивнул.       Он совсем забыл об этой показной процедуре… Когда он жил в Райнессе, его это волновало не больше, чем ежегодная миграция птиц. Теперь же сознание ударило его с ясностью… Конец когда здесь, в Рагдоне, означал только одно — неизбежную унизительную встречу. Ведь он будет стоять по стойке смирно, перед своим собственным отцом, который публично лишил его звания. Он будет вынужден смотреть в глаза бывшим подчиненным, которые теперь могут отдавать его приказы.       И все они увидят его здесь…       В пыльном, пропахшем потом и дешевым табаком аду, куда его сослали за неповиновение.       Ком подкатил к горлу, горький и плотный, вызывая тошноту. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       Это не проверка. Это публичная казнь.       — На этом хорошие новости не заканчиваются.       Намджун молча, почти небрежным жестом указал рукой на массивную дверь в кабинет Хитча. Потертое дерево, увековечившее следы бесчисленных нервных визитов, казалось, насмешливо подмигивало медной ручкой. Чонгук по привычке закатил глаза, сдержал тяжелый вздох. Сегодня у него не было ни малейшего желания терпеть ядовитые выпады и унизительные нравоучения кэпа.       Но выбора, как всегда у Чонгука не было. Судьба в Рагдоне была как шахматная доска, шже он чувствовал себя пешкой.       Дракон вошел, не постучавшись и замер на пороге, будто наткнувшись на невидимую стену.       Хитч сидел в своем кресле, но его обычно надменная поза сменилась неестественной скованностью. Бледное лицо, словно свежевыбеленное полотно, пальцы нервно барабанящие по столу. Весь его вид кричал о напряжении.       И это напряжение исходило от центра стола.       Там стояло специальное устройство — матовый черный диск, от которого в воздух бил холодный синий луч. В мерцающей проекции, собранной из света и статики, сидел его отец.        Чон Чэвон — министр войны.       Его поза была идеально выверена, руки сложены на столе, но его тяжелый взгляд говорил за себя. Стоило Дракону войти, он сразу упал на него.       Дракон чувствовал, как у него пересохло во рту, язык прилип к небу, став тяжелым. Горло сжалось, в ушах звенела тишин, сквозь которую он улавливал собственное предательски громкое сердцебиение.       Это не просто неожиданная встреча.       Это ловушка.       Секунда растерянности казалось Чонгуку вечностью, он чувствовал, как под взглядом отца по спине пробегают мурашки. Но позволить себе слабость было равно самоубийству. Поэтому он едва заметно выпрямил спину, отвел плечи назад и надел маску безразличия. Дракон твердым шагом вошел вглубь кабинета, намеренно громко щелкнув каблуками, чтобы не задержать Намджуна.       — Министр, — голос Чонгука звучал ровно, отчеканивая каждый звук.       Чэвон медленно, с театральной паузкой окинул сына проницательным взглядом, он изучал его не как отпрыска, а как бракованный инструмент, выискивая малейшие трещины в броне.       Чонгука это не удивляло.       Он давно понял: ссылка в Рагдон это не попытка перевоспитания, не урок усмирения. Это тонкий, изощренный эксперимент, где Чэвон методично добивался одного.              Тотального контроля через систематическое разрушение воли. Он стремился стереть личность, чтобы затем собрать на ее место идеального, послушного солдата без тени сомнений.       — Как раз говорили о тебе, — он с откровенным брезгливым отвращением указал рукой в сторону Хитча, будто отгоняя назойливую муху. — Капитан расписывает твои… успехи. И как тебе наш милый Рагдон? Привык к местному колориту?       — Серо, грязно и шумно.       Чонгук ответил, не задумываясь, глядя куда-то в пространство над головой отца. Он не хотел притворяться, что этот ад ему хоть сколько-то приемлем, не имело смысла.       Чэвон коротко хмыкнул, и на его лице на мгновение проступила ухмылка, узкая, ядовитая, похожая на порез бритвой. Другого ответа он и не ждал. Ведь любая попытка приукрасить действительность была бы слабостью.       — Что ж, — министр сложил пальцы домиком, его взгляд стал более внимательным. — В середине месяца я лично приеду в Рагдон вместе со всем советом. Инспекция, церемонии, проповеди — ты знаешь процедуру, — он сделал паузу, давая словам просочиться, как яду. — Надеюсь, ты проследишь, чтобы все прошло на должном уровне. Ты прекрасно знаешь, что требуется жителям Райнесса. Безупречность и чистота. И чтобы все это местное… отребье, — он чуть заметно кивнул в сторону окна, за которым лежит Рагдон, — не мозолило глаза почтенной публике. Понятна задача?       Это был не вопрос.       Это настоящий приказ, обернутый в ядовитую оболочку, напоминая о его месте. Месте слуги, призванного навести глянец на грязь, в которую его же и бросили. Чонгук чувствовал, как ярость закипает у него в жидах, но он не мог ударить по мерцающему изображению отца.       Но он мог ударить словами.       — Понятна ли задача? — повторил Чонгук, и его голос обрел опасную шипящую мягкость. Он наклонил голову притворно-задумчиво. — Абсолютно. Привести свинарник в вид, достойный королевского визита. Отдраить клетки, чтобы аристократы, пришедшие поглазеть на зверей, не испачкали свои белые перчатки. Не беспокойтесь, ваше превосходительство, я уже присмотрел несколько отличных метел и ведер. Может, еще и ленточками украсим колючую проволоку? Для праздничного настроения.       Чонгук обратил внимание, как Хитч за его спиной спрятал кашель, прикрыв рот кулаком. Намджун стоял неподвижно, словно статуя, а на проекции лицо Чэвона оставалось невозмутимым, лишь тонкие губы сжались в едва заметную ниточку.       — Сарказм — привилегия тех, кто может себе его позволить, — холодно отрезал Чэвон. — Твоя привилегия, сынок, на данный момент ограничена территорией этих… трущоб. И продлится она ровно столько, сколько я сочту нужным.       Он сделал паузу, позволяя каждому слову впитаться, как отрава.       — Я ожидаю увидеть безупречность. Не только на парадах, но и в твоем поведении. В твоей… почтительности, — он произнес это слово с особой унизительной интонацией. — Усердие будет вознаграждено. Небрежность же… более длительный курс адаптации. Путь домой может оказаться еще длиннее. На год или два. Вполне достаточно, чтобы забыть, как пахнет воздух Райнесса. Понятны новые условия задачи, легионер?       Последнюю фразу он произнес с леденящей душу вежливостью, от которой кровь стыла в жилах.       Это уже был не намек.       Это ультиматум.       Прижать к стене, заставить прыгать под дудку, плясать унизительный танец ради призрачного шанса на возвращение. И самое ужасное, что это работало. Глухая животная тоска по дому, по чему-то знакомому сжимало его горло.       Чонгук выдержал взгляд отца, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Гордость кричала «нет», а инстинкт выживания шептал, что нужно хотя бы сделать вид.       — Понятно, — выдал он, и эти слова звучали как капитуляция. — Безупречность я обеспечу.       — На этом, полагаю, все, — голос Чэвона, звучал как скрежет могильного камня, будто сама смерть пророчит приговор.       Синеватое свечение проекции замигало, поплыло, искажая на мгновение холодные черты лица министра, прежде чем окончательно погаснуть. В воздухе висел резкий запах озона — словно после удара молнии, испепеляющей последние надежды. Осталось лишь тягостное, давящее чувство унижения, осевшее на душу тяжелым свинцом.       — Ну что, «безупречный», — капитан с притворной сладостью растягивал слова, рассматривая Чонгука. — Внимательно выслушал задание? Полагаю, придется тебе с твоим высокомерным носом изрядно попотеть. Может, даже свои холеные ручки о городскую грязь испачкаешь. Что ж, будем надеяться, папочка оценит твои старания.       Чонгук стоял недвижимо, впиваясь взглядом в пустое пространство, где секунду назад висел призрак его отца. Ярость, которую он сдерживал, железной волной клокотала внутри, требуя выхода, угрожая разорвать его изнутри. Он медленно, с почти змеиной плавностью повернул голову к Хитчу.       — Хитч, — сказал Чонгук тихо. — Прекрати нести чушь. Твои жалкие выпады до смешного нелепы. Ты всерьез полагаешь, что унижая меня, возвысишься в собственных глазах? — губы Чонгука скривились в презрительной усмешке. — Ты всего лишь шакал, которого прислали убирать объедки за настоящими тиграми. Не более того.       Капитан хотел было что-то выкрикнуть, его лицо тут же побагровело от ярости, но Чонгук не дал ему и рта раскрыть. Он сделал один твердый шаг и его тень накрыла стол и сидящего за ним Хитча.       — И пока ты пытаешься меня «воспитывать», — Чонгук язвительно усмехнулся, окидывая капитана уничижительным взглядом с головы до ног, — не забудь, чья рука сжимает твой долговой ярлык. Твоя карточная зависимость уже стала притчей даже в самых грязных притонах Рагдона. И если ты наивно думаешь, что Мин Юнги станет мириться с этим, — хищная улыбка становилось ядовитее, — то ты еще глупее, чем кажешься. Хочешь, я лично напомню ему о твоих последних проигрышах? Или ты сам горишь желанием объясниться с Воронами с глазу на глаз?       Имя «Мин Юнги» подействовало на Хитча мощнее обливания ледяной водой. Вся спесь с него сдулась в одно мгновение.       Чонгук бросил на него последний уничижительный взгляд, полный холодного презрения, резко развернулся на каблуках своих армейских сапог и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью с таким звуком, что стекла задребезжали.       В пустынном бетонном коридоре, его нагнал Намджун. Белый Волк молча, без лишних слов протянул ему раскрытую пачку сигарет. Чонгук, не глядя, вытащил одну, почти машинально сунул в рот.       Его пальцы чуть заметно дрожали.       — Напоминать Хитчу о долгах Юнги? — тихо, почти шепотом спросил Намджун, чиркая спичкой и прикуривая сначала Чонгуку, потом себе. — Рискованный ход, но смелый.       — Он сам напросился, — отрезал Чонгук, делая глубокую обжигающую затяжку. Едкий дым горьким укором заполнил легкие, но притупил ярость. — А в этом дерьмовом городе, — выдохнул он струйкой дыма, глядя в грязное окно в конце коридора, — смелость — единственная валюта, которую тут хоть как-то уважают.       — Теперь ты согласишься провести один вечер за выпивкой?       Чонгук молча затянулся снова, до хрипоты в горле, и резко двинулся прочь, выталкивая себя тяжелой дверью на улицу. Резкий переход из душного полумрака в серый тоскливый свет зимнего дня заставил его зажмуриться. Морозный воздух обжигал легкие, смешавшись с табачным дымом.       — Я не пойду в публичный дом.       Отрезал Чонгук, не глядя на Намджуна, идущего следом. Мысль о фальшивых улыбках, навязчивых прикосновениях и сладковатой вони дешевых духов вызывали у него тошноту.       — И не надо, — парировал Намджун, легко догнав его. — Пошли тогда к Воронам? В их клуб. Я сыграю партию-другую в картишки, а ты просто выпьешь. Тихо, в углу, — он легонько хлопнул Чонгука по плечу свободной рукой. — Расслабься, Дракон. Ты же, считай, часть их команды.       Чонгук усмехнулся коротким сухим звуком, лишенным веселья. Он встряхнул головой, сбрасывая с волос капли начавшейся измороси, но не ответил. Согласие было где-то глубоко внутри, под слоями ярости и гордости.       — И Чимин там будет, — как бы между прочим бросил Намджун, закуривая новую сигарету.       Дракон резко затормозил, повернувшись к нему. Его брови сдвинулись, образуя резкую складку на переносице. Он посмотрел на Намджуна с неподдельным непониманием, будто тот только что сообщил ему, что луна сделана из сыра.       — При чем тут Чимин? — голос Чонгука выдал легкую хрипотцу, которую он тут же подавил.       Какое ему, в сущности, дело до того где этот проводит вечера?       Намджун многозначительно ухмыльнулся, пуская дым в сторону выцветшей вывески.       — Да брось, Дракон. Ты же не слепой. А еще ты — чертовски очевидный, — он сделал паузу, давая словам просочиться. — С того самого дня в церкви ты на него пялишься, как загипнотизированный. Каждый раз, когда он в поле зрения, ты весь в напряжении, будто на поводке. Даже сейчас, при упоминании его имени, у тебя зрачки расширились. Это не просто любопытство. Это яркий неподдельный интерес или неприязнь. А чаще всего — и то, и другое вместе.       Глаза Чонгука сузились до щелочек. Ярость, которую он едва сдерживал после разговора с отцом, поднималась вновь комом в горле.       — Ты несешь полную чушь, — зашипел он, и его пальцы сжались в кулаки так, что кожа на костяшках побелела. — Мне плевать на этого рыжего выродка. Плевать на его существование. Он для меня — грязь под ногами, один из тысячи таких же нечистых в этой клоаке. Мой интерес к нему начинается и заканчивается на том, чтобы он не попадался мне на пути. И уж точно не причина, по которой я пойду туда.       Голос Дракона звучал резко, эхом отражаясь от мокрых стен переулка. Он говорил с чрезмерной горячностью, с той настойчивостью, которая бывает у человека, яростно отрицающего правду, бьющую в глаза.       Намджун молча выслушивал эту триаду, его лицо оставалось невозмутимым. Он снова сделал затяжку, а затем медленно выдохнул дым прямо перед собой, создавая дымовую завесу между ними.       — Как скажешь, — просто сказал он. — Тогда тем более тебе ничего не стоит зайти и выпить. Раз тебе абсолютно плевать. Или ты боишься, что твое собственное равнодушие не выдержит проверки? — он повернулся и двинулся по направлению улицы, ведущей к Сладкому Рифу. — Сперва патруль, а потом отдых.       Вечером, после смены они оказались вновь на самой оживленной лице города. Клуб поглотил их, как живое существо, гул десятки голосов сливался в сплошной гул, на который нанизывались резкие щелчки фишек, звяканье стекла и смех. Воздух был густым и сладковатым, с нотками дорогого табака, коньячного запашка. Чонгук шагал по пятам за Намджуном, кожей ощущая десятки взглядов.       Дракон прошел к бару, занял стул в самом углу, где бархатная обивка протерта до дыр, и хриплым от усталости голосом, заказал виски. Двойной… Его цель была до смешного проста: выпить, уставиться в стену и демонстративно игнорировать весь этот шабаш. И в особенности рыжую макушку, что на мгновение мелькнула в другом конце зала, словно язык пламени.       Чонгук пил молча, большими, обжигающими глотками. Алкоголь медленно растекался по жилам, туманя сознание и притупляя остроту все еще клокотавшей внутри ярости после разговора с отцом и Хитчем. Намджун, бросивший ему короткий кивок, вскоре растворился у карточного стола, оставив Чонгука наедине с самим собой и этим шумным адом.       Дракон смотрел на потрескавшуюся штукатурку на стене, делая вид, что погружен в глубокие размышления, но все его существо было натянуто, как струна. Периферией зрения он невольно замечал каждое движение Чимина. Тот, точно тень, призрак скользил между столами, говорил что-то Бозигеру, исчезал за тяжелыми портьерами и появлялся вновь из ниоткуда.       Эта легкость, умение растворяться в пространстве одновременно раздражало и завораживало.       Вдруг в воздухе что-то поменялось… К Чимину, задержавшемуся у стойки, чтобы передать Харви пустой бокал, подвалил пьяный гость. Какой-то разодетый в пестрый шелк торговец из Райнесса, лицо которого расплылось в глупой самодовольной улыбке.       — Эй, рыжик! Красавчик! — мужчина громко, с хлопком шлепнул Чимина по плечу, заставив того вздрогнуть и выронить салфетку, которую он вертел в пальцах. — Слышал, ты тут самый шустрый, все ходы знаешь. Проведи-ка меня к твоему боссу, а? Хочу в долг поиграть, а эти, — он указал головой в сторону крупье с брезгливой гримасой, — без предоплаты и подойти не дают! Твари респектабельные!       — Босс занят, — отрезал Чимин сквозь зубы, не глядя на него.       Лис пытался вывернуться из хватки, но пальцы торговца, толстые и влажные, впились в тонкое плечо с мерзкой цепкостью. Даже с расстояния Чонгук видел, как исказилось лицо Чимина. Не столько от боли, сколько от омерзения.       — Да брось ты, я щедро отблагодарю! И тебя тоже, малыш, не останешься в накладе! — торговец нагло ухмыльнулся, и его дыхание, пропитанное алкоголем, окутало Чимина облаком смрада.       И тут в Чонгуке что-то сорвалось с предохранителя.       Все его демонстративное равнодушие, вся тщательно выстроенная стена из «мне плевать» рушилась в одно хреново мгновение, снесенная слепым порывом. Он даже не осознал, когда встал и сделал несколько шагов. Его рука легла на запястье торговца с такой силой, что хрустнули кости. Тот ахнул от неожиданности и боли, его пьяное лицо исказилось гримасой страха.       — Убери. Руку, — четко и с паузами сказал Чонгук. — И исчезни, пока еще можешь.       Тот, бормоча что-то невнятное и зажимая покрасневшее запястье, поспешно отступил и растворился в толпе.       Чимин, резко освобожденный отпрыгнул и его широко раскрытые глаза, на секунду встретились с взглядом Чонгука. Но Дракон не видел в них благодарность, там была только дикая паника, стыд и та самая, знакомая по церкви, затравленность дикого зверя, загнанного в угол.       И в этот миг перед Чонгуком, словно проклятие, вспыхнуло другое воспоминание.       Тот самый день, промозглый и серый. Он вел этого самого парнишку к себе во временную квартиру после разговора у больницы. Чимин тогда был похож на сломанного птенца, почти не реагируя на происходящее. Он не спрашивал, не сопротивлялся. В квартире Чонгук сунул ему в руки чашку чая и махнул в сторону дивана. Он буркнул тогда что-то про отдых, сам не понимая, зачем это затеял. А потом наблюдал, как тот, не раздеваясь, съежился в комок на краю и провалился в тяжелое беспокойное небытие, полное вздрагиваний и сдавленных стонов. И Чонгук против своей воли просидел почти все время в кресле напротив, слушая его прерывистое дыхание, чувствуя странное, непривычное чувство — не ответственности, а чего-то большего. Ощущение, что он нашел что-то хрупкое и ценное, что нужно спрятать от всего этого ада.       Всего одну ночь. Глупый, наивный порыв.       Воспоминание ударило с такой силой, что дыхание перехватило.       — Я не просил тебя о помощи, — зашипел Чимин, отступая еще на шаг, и его голос дрожал от ярости и унижения, возвращая Чонгука в настоящее. — Не нужно мне твое… рыцарство, легионер. Разберись со своими демонами.       Чонгук ничего не ответил ему, он просто стоял, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как горит лицо, а в ушах стучит кровь. Дракон только что опозорил себя, выдал с головой и показал всем, а в первую очередь себе, что его равнодушие фарс.       И этот фарс стоил ему болезненного воспоминания о той единственной ночи, когда все могло быть иначе.       В небольшом кабинете, откуда открывался вид на весь главный зал, царила иная реальность. Воздух пропитанный ароматом выдержанного виски и табака окутывал Мин Юнги, который откинувшись в кожаном кресле, неспешно потягивал янтарную жидкость из толстостенного бокала. Его темные, почти черные глаза, были прикованы к сцене внизу, как к действию в театре.       Рядом, развалившись в кресле с непринужденностью старого знакомого, сидел Намджун.       Он только что вернулся из зала.       — Ну что, Волк? — хрипло спросил Юнги, не отводя взгляда от Чонгука, который с побледневшими от злости костяшками пальцев, вернулся к своему столику. — Говорил я тебе. Испорченная игрушка.       — Слишком очевидно, — согласился Намджун, с усмешкой качая головой. Он сделал глоток из своего стакана. — Один вид пьяного хама вывел его из равновесия сильнее, чем угрозы отца. Интересная иерархия ценностей.       — Именно, — на тонких губах Юнги появилась та самая хищная и ядовитая ухмылка, которая заставляла сжиматься сердца у бывалых бойцов. — Он ломается. Прямо на наших глазах. Кирпичик за кирпичиком. Гордость, злость, отрицание… а под ним — самый обычный, примитивный интерес. Грязный, неумелый, но живой. Это самый опасный сорт.       Юнги сделал последний глоток и поставил бокал на стол с тихим, но отчетливым стуком.       — Наш Дракон загнан в угол. Со всех сторон. И у загнанного зверя только два пути: сломаться окончательно или начать кусать всех подряд, — он медленно повернул голову к Намджуну. — Наша задача — направить его клыки. Чтобы он кусал тех, кого нам нужно. А для этого его нужно сначала добить. Добить до самого дна, чтобы он оттуда, из грязи и отчаяния, был готов ухватиться за любую руку. Даже мою.       Его взгляд скользнул дальше, к лестнице, где мелькнула спина Чимина.       — Инвестиция, — растянул слово Юнги с удовольствием гурмана, — начинает приносить первые, весьма сочные дивиденды. Следи за ним, Намджун. Самые прочные цепи, те, что человек начинает ковать сам, своими собственными руками, даже не подозревая об этом.       В комнате повисла тяжелая пауза. Намджун не спускал с него пристального взгляда.       — А ты сам готов пожертвовать своей главной инвестицией? — тихо, но отчетливо бросил Волк. — Чтобы твой план сработал… их нужно столкнуть лбами. Подвести к краю. Ты действительно готов подтолкнуть Чимина в сторону Чонгука? Рискнуть тем, ради чего, собственно, все это затеял?       Вопрос бил в самое нутро, вскрывая наспех заштопанную рану, которая никогда по-настоящему не заживала. Пальцы Юнги, лежавшие на ручке трости, сжались так, что суставы побелели. На мгновение его маска всесильного кукловода дала трещину, и сквозь нее проступило что-то темное и беспокойное.       — Я не жертвую, — его голос звучал резко, почти срываясь на хрипоту. Он отвел взгляд в сторону, к потухшей сигаре в пепельнице. — Я использую. Использую интерес Дракона, чтобы привязать Чимина к нам еще крепче. Чтобы он понял, что только под моим крылом у него есть сила. Что любые другие связи — иллюзия.       Юнги врал.       Он лагал так яростно, что почти убеждал сам себя в этом. Он сам создал эту ситуацию, сам подтолкнул Чимина на путь, где тот стал приманкой. И теперь ревность, такая глухая, иррациональная, не имеющая права на голос съедала его изнутри при одной мысли, что его маленький Лис, его самая ценная находка, может по-настоящему повернуться к кому-то другому.       Не из страха или долга, а по собственной воле.       Он резко поднялся, опираясь на трость, и отвернулся к окну, скрывая лицо от Намджуна.       — Следи за Драконом, — его голос снова обрел стальные нотки, но в них слышалось напряжение. — И доложишь мне, если он снова посмотрит на него слишком долго.       Эта последняя фраза выдавала его с головой.       Это был уже не приказ босса, а ревнивое указание человека, который боялся потерять то, что считал своей собственностью, даже если для этого ему пришлось выставить ее на публичный торг.