ГЛАВА 9: ПЕРВАЯ ПРОПОВЕДЬ ЗИМНЕГО МЕСЯЦА.

      Коридора Ноктона была не просто тюрьмой.       Это склеп для живых, лаборатория по умерщвлению души. Воздух был до тошноты стерильный, пахнущий хлоркой и озоном от работающей кое-где аппаратуры, но под этой химической массой сквозило сладковато-приторный дух гниющей плоти, мочи и старого, въевшегося в стены. Стены были окрашенные в глянцевый, агрессивно-белый цвет. Безвкусные люминесцентные лампы, встроенные в потолок, издавали едва слышимый, сводящей своею монотонностью.       Санитар с лицом, выражающим лишь апатию, медленно катил по коридору тележку с медикаментами. Резиновые колеса глухо шуршали по чистому полу, а шаги отдавались эхом в гробовой тишине, похожие на удары молота по крышке гроба.       Из-за герметичной стальной двери с крошечным бронированным окошком доносился приглушенный звук, он был похож не на человеческий крик, а вой, даже больше похожий на скрежет ломающегося металла. Санитар даже не повернул голову, лишь машинально отметил что-то на планшете.       Очередной будничный день в аду.       За другой такой массивной дверью, в камере, целиком устланной мягкими матами цвета запекшейся крови, сидела женщина. Ее истощенное тело было обездвижено толстыми ремнями смирительной рубашки. Она не металась, не рыдала, просто сидела… Сидела уставившись пустым невидящим взглядом в стену напротив. И там, куда был направлен был ее взгляд, поверхность медленно менялась. Сначала это были едва заметные колебания воздуха, будто от зноя в жаркий день. Затем начали проступать черные извилистые трещины, словно пульсирующая сеть. Из встроенного в потолке динамика раздался бесстрастный голос, нарушивший жуткое молчание:       «Объект семьсот тридцать четыре. Пси-индекс: телекинез, эмпатия. Зафиксирована попытка ментальной проекции. Уровень угрозы: «Омега». Подача релаксанта увеличена на пять процентов».       В соседней лаборатории, отведенной от кошмара лишь зеркальным стеклом с односторонней проницаемостью, мужчина в белоснежном халате изучал прыгающие графики на мониторе. Его коллега, женщина с усталыми глазами, лениво помешивала мутный кофе в пластиковом стаканчике.       — Опять эта возня с «множественностью», — бросила она со скучающим тоном, глядя на искажающуюся стену в камере. — Совет до сих пор требует засекречивать каждое такое дело, будто от этого оно исчезнет. Слишком уж неудобная правда получается.       — А какая у них альтернатива? — хмыкнул мужчина, указывая рукой на зашкаливающие линии энцефалограммы. — Признать, что «нестабильность» — это далеко не всегда сломленная психика отбросов из Рагдона? Что иногда это просто… следующая ступень. Эволюция. Слишком мощная, слишком хаотичная, чтобы уместиться в одном хрупком сосуде. Проще назвать их безумцами, запереть здесь и тихо изучать, пока они не сожгут свои мозги дотла. Чем меньше чернь знает о том, что один человек может нести в себе две, а то и три разные, абсолютно уникальные силы, тем спокойнее спят по ночам наши благородные, «чистокровные» господа в Райнессе.       — Тихо ты, — резко оборвала его женщина, ее взгляд уставился на красную маленькую точку камеры наблюдения в углу комнаты. — Не забывай, кто платит за нашу работу и наше видимое «спокойствие». Играть в правду здесь себе дороже…       

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Воздух в церкви висел густыми, почти осязаемыми клубами, приторным от запаха старого ладана и воска, намертво впитавшегося в деревянные стены за долгие годы. Но сегодня он был более удушающим, словно похоронный саван. Чимин стоял на коленях в укромной комнатке за алтарем, куда не доносились даже приглушенные звуки улицы. Его пальцы с силой сжимали холодный серебряный крестик, так что тонкий металл больно впивался в кожу ладони, оставляя красные отметины. Он пытался шептать слова молитвы, заученные до автоматизма, но они путались, слоги накладывались друг на друга и разбегались, оставляя после себя тягостное чувство.              Перед внутренним взором, словно навязчивый кошман, снова и снова прокручивалась недавняя ночь. Расплывчатое, багровое от хмеля лицо торговца, его жирные, украшенные перстнями пальцы, с мерзкой собственнической силой впившиеся в его плечо сквозь тонкую ткань куртки.       И вдруг Дракон…       Возникший буквально из ниоткуда, как внезапный шквал ветра, сметающий все на своем пути. Чимин до сих пор чувствовал почти физически ту силу, с которой рука легионера сжала запястье обидчика.       Зачем?       Единственный вопрос который вонзился в сознание, как ржавый гвоздь, и сидел не давая покоя, отравляя каждую секунду. Этот легионер, спесивый солдат в идеально отутюженный форме… Зачем он вступился? Это было проявление того самого врожденного высокомерия, желания продемонстрировать свою власть над тем, кого считал своей добычей?       Или…       За этим скрывалось нечто иное, чего Чимин боялся даже допустить.              Чимин отмахнулся от мыслей, что вгрызлись в его воспаленный мозг, точно опухоль.       Неважно, что задумал Юнги, неважно, в какие игры он собирался играть с Чонгуком. Чимин не будет участвовать в этой грязи, пусть и обязан Юнги всем.       Тупой болью в голове отдалось воспоминание… Оно выползло тревожно, словно холодная змея. Зачем сам Чимин тогда, после нелепой стычки около больницы, пошел с ним? Почему он, Черный Лис, любитель исчезать бесследно, позволил вести себя в незнакомую, пропахшую чужим присутствием квартиру?       Чимин сжал крестик так, что боль стала острой и ясной, почти желанной в этом водовороте чувств. Он снова закрыл глаза, пытаясь силой отогнать образ легионера. Тишина в церкви, обычно такая целительная, сегодня была полна вопросов, на которых не было ответов.       Тихий звон пробился сквозь толщу его мыслей, Чимин чувствовал его кожей, таким легким холодком, пробежавшим по предплечьям. Одновременно с этим пламя свечи перед ним резко дернулось и мгновенно погасло. Но затем вспыхнуло вновь с треском… в воздухе пахло озоном.       Чимин дернулся, он уже ощущал это прежде. Миг, когда реальность становилась зыбкой.       Он поднял руку и шевельнул пальцами и в воздухе резко запахло морозной свежестью, а кончики пальцев покрылись тонкой коркой инея. Чимин знал о своем криокинезе все. Ведь это было его броней, его инструментом.       Но иногда, когда чувство гнева поглощало его, случалось что-то странное. Словно под тонким льдом плескалось что-то еще, что-то темное, незнакомое. Чимин списывал это на усталость, события которые окружали его. Но в последнее время эти моменты начали учащаться, в особенности после стресса.       Особенно после столкновения с ним.       Лис глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он снова закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на молитве, на звуке дождя за окном.       Не получалось… Его мысли продолжали путаться.       Он встал с колен, отряхивая пыль, и вышел из небольшой комнатки за алтарем. Инстинктивно, еще до того, как то-либо мог его заметить, натянул капюшон, превращаясь в безликую тень.       Ноги сами понесли его к Развалу. Чимин не питал иллюзий, что найдет там четкие ответы, но какая-то глубокая животная интуиция тянула его туда. В место, где каждый камень, может помнить тысячу секретов, в каждый торговец знает цену любой информации.       Рынок встретил оглушительной какофонией звуков и запахов. Крики разносчиков, кисловатый дух дешевого самогона, тяжелый аромат специй и зловоние гниющих отбросов. И повсюду, как ядовитые пятна на грязном полотне улицы, мелькали легионеры в форме. Еще вчера, Чимин отметил про себя новые лица, а сегодня их стало больше. Они не патрулировали город, они изучали его. Ведь скоро конец года, а воздух уже наполнен предгрозовым напряжением.       Чимин, словно призрак, скользнул в тень облупленных фасадов, его взгляд метался по толпе, выискивая что-то полезное и нужное. И вдруг, он вспомнил об одном месте. Его чутье, тот самый внутренний компас упрямо указывал туда.       Лис развернулся, нырнул в узкую щель арки, где с потолка капала ржавая воды и выбрался на другую, почти безлюдную улочку. В конце нее стояло невзрачное приземистое здание, его стены были покрыты потеками времени и плесени. У двери, перекошенной на одну сторону, висела табличка, на которой едва можно было разглядеть выцветшие буквы: «Библиотека».       Она была не такой пафосной, как в Райнессе, эта библиотека хранила в себе все секреты.       Старая дверь с тихим скрипом закрылась за ним, отсекая уличные звуки.       Воздух тут был особенный, пахло пылью веков, кисловатым духом прогорклой бумаги и сладковатыми нотами старого клея. Это место не было похоже на обычную лавку, скорее хаотично организованная память всего Района. Стеллажи, грозящие рухнуть под тяжестью книг с потрескавшимися корешками, ящики, набитые пожелтевшими фотографиями, коробки с обломками старых механизмов, чье назначение давно стерлось из людской памяти.       В полумгле, за грубо сколоченным прилавком сидел старик Феликс. Сгорбленный, словно старое дерево. Его пальцы, изуродованные артритом, двигались с отточенной десятилетиями ловкостью.       — Хитрый, вечно выискивающий, рыжий Лис, — захрипел он, не глядя на Чимина. — Что тебя привело ко мне?       Чимин молчал, он прошел к самому дальнему, пыльному стеллажу. Лис Хорошо знал, что именно тут хранится то, что никогда не попадало в официальные хроники. Тут будет местный фольклор, дневники, бредовые пророчества сумасшедших и прочее.       — Я ищу… — тихо начал Чимин, проводя пальцем в перчатке по шершавому корешку какой-то книги. — Что-то о нестабильных.       Феликс отложил спицы и замер. Мутные выцветшие глаза медленно поднялись на него, и в их глубине мелькнуло не просто любопытство.       — Мало того, что показывают на экранах? — без интонации спросил старик, сканируя его лицо.       Чимин кивнул, чувствуя, как ледяные мурашки пробегают по его спине.       Старик тяжело вздохнул, с трудом сползая с табуретки и, кряхтя, указал а верхнюю полу, заваленную кипами бумаг без обложек.       — Помоги старику. Там серая папка перевязанная бечевкой. Принеси ее.       Чимин достал папку, бумага внутри была хрупкой, шершавой, с пометками. Это были не книжные записи, а чьи-то собранные ручные заметки, вырезки, переписанные от руки.       — «Дети Разлома», — шепнул Чимин, читая карандашную надпись на обложке, выведенную дрожащей рукой.       — Была легенда, о которой мало кто говорит сейчас, — начал рассказывать Феликс, тихим голосом. — Обычных псиоников называют рекой, ведь сила течет по жилам, словно течение в водной стихии. «Детей Разлома» — нестабильных — назвали океанским разломом. Глубокой трещиной в самой реальности. Говорили, их душа не цельная. Она… разорвана. И в каждой щели живет отдельная сила. Лед в одной, огонь в другой, а в третьей… тьма, что шепчет чужими голосами.       Чимин лихорадочно листал страницы.       На них хранились истории, от которых кровь стынет в жилах, они оживали перед ним: девушка одним взглядом заставляла статуи плакать кровью, мальчик, в присутствии которого гнили растения и рассыпалась в прах.       Их не просто боялись, их уничтожали.       Еще в колыбели. Забирали и никто не знал куда.       Чимин не понимал, все это время, нестабильными звали людей, не умеющих сдерживать полноту силы.       Получается все было ложью?       — Говорили, они рождаются в моменты великих потрясений, — продолжил Феликс, глядя в пустоту, будто видя за ней те давние времена. — Война, голод, падение старого режима. Мир трескается, и в его трещинах являются они. Несчастные дети, проклятые дети.       И тут взгляд Чимина упал на одну запись. Небольшая теория, написанная дрожащей рукой на полях.       «Они не нестабильны. Их стабильность — в хаосе. Они — квинтэссенция Рагдона, его темное зеркало. Власть Райнесса боится их, ибо они — живое доказательство того, что их упорядоченный мир — иллюзия. Что под тонкой пленкой цивилизация бушует дикая, неподконтрольная стихия. И что однажды она прорвется наружу».       Чимин отшатнулся от папки, словно его ударило током. Правая рука непроизвольно сжалась, и тонкий хрупкий узор инея пополз по краю стола, которого он касался. Левая же ладонь, наоборот, внезапно стала сухой и горячей, бумаги под ней на мгновение пожелтели и сморщились, будто от невидимого жара.       — Сынок? Все в порядке?       Он что, не видел?       — Да… Все хорошо. Мне пора, — хриплым от страха голосом выдал Чимин.       Он вырвался из библиотеки, как из петли, что висела на его шеи все это время. Воздух снаружи ударил в лицо, но не принес облегчения.       Неужели не существовало феномена как «нестабильные»? Неужели все, что транслировали на экранах, говорили в церкви — настоящая ложь? Разве мог обычный псионик вмещать в себя больше чем одну силу?       Бред. Чимин не верил в это.       Воспоминание вызвало тошнотворный ужас.       Чимин не мог быть треснувшим сосудом. Только не он.       Чимин едва собрал себя по кускам, вернув детали на место.              Ноги несли куда глаза глядят. Он выныривал в лабиринт знакомых переулков, но сегодня они оказались чужими, враждебными, а звуки обрушивались на него лавиной. Грохот телег превращался в раскаты грома, крики торговцев в пронзительные вопли, а далекий церковный колокол бил прямо в его виски.       Чимин бежал, спотыкаясь о разбитую брусчатку, пока не уперся в глухую стену, заваленную гниющими ящиками.       Тупик, ловушка.       Спина ударилась о холодный кирпич, дыхание перехватило, легкие казалось отказывались работать. Чимин пытался судорожно вдохнуть, но воздуха просто не хватало. Мир плыл, в глазах темнело, и в этой наступающей темноте шевелились его страхи. Лис сжал голову руками, пытаясь заставить это прекратиться, но это только усиливало гул в ушах. Его парализовало паникой.       Одинокий и абсолютно беззащитный.       И тут раздались шаги, тяжелые, прерывающие оглушительный хаос в голове. Чимин поднял голову и сквозь пелену слез увидел его.       Чонгук.       Без формы, в простой гражданской одежде. В руках его был бумажный сверток, их которого доносился запах свежего хлеба.       Вновь случайная встреча.       Их взгляды встретились в полумраке переулка и Чимин увидел не гнев или знакомое презрение, а чистое и немое изумление. Впрочем, картина была занимательной, рыжий демон Мин Юнги сидящий в грязи, с размытыми по лицу слезами, дрожащий, как осиновый лист, в самой что ни на есть настоящей панической атаке.       Чимин попытался что-то сказать, сделать хоть что-то, но из горла вырывались лишь сдавленные, беспомощные звуки.       Чонгук не двигался с места, он просто стоял и смотрел на него. Вдруг он присел на одно колено перед ним, сверток с хлебом оказался на грязной земле. Крупные ладони потянулись к лицу, и Чимин дернулся от неожиданности.       — Эй, — еле слышно, почти неуверенно позвал Чонгук. — Эй, ты меня слышишь?       — Уйди… — хрипло выдал Чимин.       — За тобой кто-то гнался? Это люди Лилит? — настойчиво, но все так же тихо спросил Чонгук.       Его пальцы скользнули в воздухе у щеки Чимина, но так и не дотронулись. Чонгук пытался найти логичное объяснение этому краху, цепляясь за знакомые угрозы.       — Убери руки и уйди, — сорвался Чимин, в голосе были слышны надрывные нотки. Его это достало. Доконало. Почему этот чертов легионер ошивается рядом? Почему он не плюет на него, как на всех, не проходит мимо, не делает вид, что не замечает? Он должен презирать его, ненавидеть, как и всех псиоников! Эта игра в непонятную заботу была невыносимее прямой угрозы. — Зачем ты тут? Что тебе надо? Перестань. Мне не нужна еще одна нянька, не нужна ваша защита! Просто не трогайте меня!       Последние слова прозвучали как отчаянный вопль, эхом отразившийся от стен тупика. В них была вся его боль от: Лилит, Юнги, этого чертового города и самого себя.       — Перестань вести себя так! — голос Чонгука прозвучал громко, от этого звука птицы разлетелись с крыш прочь. — Я говорил, что тебе нужно собраться. Ты как ягненок, в которого вгрызается стая волков. Соберись. Лис, — последнее предложение он сказал по слогам.       Близко. Чонгук был слишком близко. Чимин чувствовал его запах, он запомнил его с той ночи, когда спал на диване, разбитый и уничтоженный.       — Ты один из этой гнилой стаи.       Чонгук хмыкнул, и почему-то это бесило больше всего.       — Я не ем падаль.       Чимин не выдержал, он не закричал, не сдвинулся с места. Но из самой глубины океана, что бушевал в нем, вырвалось то, чего он больше всего боялся.       В нем что-то щелкнуло. Давление, копившееся неделями, от встреч, невысказанного напряжения, яростного животного интереса в глазах легионера и такого же яростного отрицания, достигли пика.       Раздался гремящий шум, что-то совсем рядом издавало неприятный и давящий звук. Чимин не отводил взгляда от Чонгука, его сжирала злость. Крышка от мусорного бака сорвалась и полетела прямо в стену над Чимином и Чонгуком. Дракон, словно ожидавший этот удар, не двинулся, но в его глазах проскользнуло удивление.       Чимин испугался, но старался не показать этого. Но Чонгук уже увидел мелькнувший страх и панику.       Чимину рвало крышу, он не отдавал отчет своим действиям. Мусор летел в разные стороны, происходил настоящий хаос. Это была неконтролируемая сила, никак иначе. Но длилось все буквально недолго, и Чимин словно проснувшийся от кошмара дернулся. Он оглядел свое творение с ужасом, что даже паника отступила но его тут же настигло потрясение.       — Я-я…       — Да. Криокинез. Стабильный… Я помню.       — Нет. Это какая-то ошибка.       Чимин вскочил и посмотрел на Чонгука внимательно, словно ждал с его стороны действий. Но Чонгук удивил его, он отпустил всего на один шаг и в этом шаге было больше поражения, чем в любой драке. Чимину этого было достаточно, ведь инстинкт выживания был сильнее страза и стыда. Он резко сорвался с места, убегая не оглядываясь.       Чонгук медленно обернулся, его взгляд скользнул по пустому переулку, по сбитой урне, по следам грязи и хаосу, оставленному рыжим демоном. Он наклонился и подобрал сверток с хлебом, стряхивая с него пыль. Мозг, отточенный годами тренировок и анализа, сейчас перерабатывал увиденное.       Он точно уверен, что Чимин — криокинетик. Сомнений быть не могло.       Чонгук вышел из переулка, прекрасно понимая, что след рыжего демона простыл. Впрочем, он не собирался преследовать его. Чонгук поймает этого парня завтра. На первой проповеди самого зимнего месяца. Он точно там будет.                     

✸︎✸︎✸︎✸︎

      На грязных крышках и заборах лежал хрупкий иней, предвестник грядущих снегов. В такую погоду даже самые отпетые скептики тянулись к церкви. Не столько за благословением, сколько за иллюзией тепла и общности. Церковь была переполнена, люди толпились в проходах, занимая каждое свободное место на деревянных скамьях. Воздух гудел от приглушенных разговоров, сдержанного кашля и крипа половиц. Запах мокрой шерсти, пота и воска смешался со сладковатым дымом ладана, создавая густую, почти осязаемую атмосферу.       К алтарю поднялся Марк, над толпой воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Чонгук стоял у стены неподалеку от алтаря.       — «И воззрел Господь на чад своих, разделенных рекою, — голос Марка, глубокий и бархатный, плыл под сводами, окутывая прихожан. — И были те, кто по правую руку, чисты сердцем и помыслами. А по левую… стужа и смятение в душах их. Ибо возжелали они власти, не данной им свыше…»       Чимин стоял в своей привычной нише, где тень от массивного арочного окна ложилась на него плотным покрывалом. Пальцы в тонких кожаных перчатках сжимали спинку скамьи перед собой. Сегодня он не молился, слова проповеди, обычно дававшие утешение, сегодня бились о его сознание, как камни о стекло.       «Стужа и смятение в душах их».       Он чувствовал стужу внутри себя и смятение… Смятение его верный спутник.       Чимин ощутил давление в воздухе за спиной. Появилось присутствие, плотное и до жути знакомое. Мурашки пробежали по спине, он не обернулся.       Ему это не нужно. Он и так знает кто там.       Чонгук стоял так близко, что тепло его тела ощущалось сквозь слои одежды. Он не касался Чимина, но его вторжение в личное пространство было абсолютным.       — «И сказал Господь: да обретут заблудшие путь свой в смирении, — продолжал святой отец, — и да падут оковы гордыни их…»       — Вчера, — тихий низкий голос прозвучал прямо у его уха, заставив Чимина вздрогнуть. — Что это было?       Чимин стиснул зубы, глядя прямо перед собой на пламя свечи. Оно колыхалось, словно в такт его учащенному сердцебиению.       — Я не понимаю, о чем ты, — выдавил Лис сквозь зубы, стараясь так, чтобы голос не дрожал.       — Не ври мне, — Чонгук не повышал тона, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Я знаю твои силы, я чувствую иней всегда, когда ты рядом. Но телекинез?       — «…ибо лишь в смирении душа обретает покой, а в гордыне — погибель!» — голос Марка гремел под сводами, и несколько человек впереди вздрогнули.       — Отстань, — зашипел Чимин, чувствуя, как паника, знакомая и ненавистная, снова поднималась по горлу. — Или позови своих легионеров. Ведь я же «нечистый», не так ли? Угроза. Выполняй свой долг.       Чимин надеялся на ответную грубость, на привычное призрение. На что-то, что могло ему дать опору для ответной ненависти. Но Чонгук лишь тяжело вздохнул и дыхание его коснулось кожи Чимина за ухом.       — Я не для этого здесь. Я не собираюсь тебя арестовывать.       — Тогда чего ты хочешь? — голос Чимина сорвался на шепот полный отчаяния. — Чего ты от меня добиваешься?       — Я хочу понять! — на этот раз в голосе Чонгука прорывалось искреннее, почти яростное раздражение. — Что ты такое? Почему меня так… — он запнулся, срезав последнюю фразу на полуслове.       — «И да будут сердца ваши чисты, как первый зимний снег, — проповедь близилась к кульминации, — да смоет он скверну с душ ваших!»       Снег. Чистота. Иллюзии.       Чимин резко обернулся, и впервые за все время долгих встреч их взгляды встретились в упор, без каких-либо преград и масок. Глаза Чимина с оттенком шоколада и грозового неба пылали яростью и болью, тем временем как, черные, как бездна, глаза Чонгука были полны неразрешимого вопроса.       — Ты ничего не поймешь, — сказал Чимин с ледяным спокойствием, в котором не было ни капли смирения. — Ты живешь в своем упорядоченном мире с «чистыми» и «нечистыми». А я… — он коротко безрадостно усмехнулся, — я та самая скверна, которую нельзя смыть. Тебе не нужно меня понимать. Тебе нужно просто оставить меня в покое.       Лис развернулся, чтобы уйти, оттолкнуться от давящей близости, но голос Чонгука остановил его, тихий, но достигший самой глубины его сознания:       — А если я не хочу?       Чимин остановился.       Слова священника, благословляющего паству, звучали для него как отдаленный гул.       — Ты должен этого захотеть. Я не знаю, что произошло вчера. Сильный ветер, кто-то из детей увидел нас в переулке и решил опробовать свои силы, — Чимин поднял руку, снимая перчатку. Его пальцы тут же покрылись тонкой коркой инея, и в руках образовался кусок льда идеальной круглой формы. — Держи, никакого телекинеза. Только лед и холод.       Чимин бросил шар Чонгуку через плечо. Тот словил его на автомате, даже не поморщившись от обжигающего холодна, сжимая в ладонях так, что шар хрустнул. Чимин вышел на улицу под пепельный бесстрастный свет дня. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Чонгук идет за ним.       Чимину искренне хотелось развернуться и придавить его огромной глыбой льда. Но Чимин знал, этот упрямый легионер выберется даже оттуда.       Лис резко обернулся, чтобы наконец выкрикнуть все, что накипело внутри него: все оскорбления, всю боль, горечь. Но Чонгук, сделав два стремительных длинных шага, оказался прямо перед ним, и в следующий миг мир для Чимина сузился до широкой груди в форме из грубой ткани, заслонившей небо. Дракон силой прижал его к себе, и в нос ударил знакомый, въевшийся в память запах ветивера и чего-то металлического.       Лис попытался вырваться, но тело Чонгука было неподвижным как скала. Подняв глаза, Чимин увидел его бледное лицо, с резко очерченными скулами, искаженное не болью, а чистой яростью. Руки сжимали его плечи, в этой хватке была странная, необъяснимая осторожность. Словно Дракон держал что-то хрупкое, что-то ценное.       — Чонгук? — имя сорвалось с губ Чимина шепотом, полным недоумения.       Кто-то кричал, кажется какая-то женщина. Она кричала про кровь…       И только тогда взгляд Чимина, скользнул по лицу Чонгука, его глаза скользнули вниз, по напряженной шеи, по груди и замерли.       Из живота Чонгука, чуть ниже ребер, торчал короткий, с грубой деревянной рукоятью нож. Темная, почти черная влага уже расползлась по форме, впитываясь в форму, образуя уродливое растущее пятно.       В глазах потемнело, а в горле встал ком от наступающей тошноты.       — Н-нет… — это все что выдавил из себя Чимин.       Слово вышло беззвучным, всего лишь формой губ.       «Что я наделал?!» — пронеслось в панике. Но нет, это не его силы, это была сталь. — «Он… он что, подставился? Закрыл меня?»       В груди что-то сжалось, заныло и была эта боль не физической, а хуже… Гнетущее чувство долга, вины и шока.       — Ты зачем… — голос Чимина сломался, и он бессильно цеплялся в мокрую от крови ткань, больше не пытаясь вырваться.       Чонгук едва заметно качнулся, его тяжелое тело на мгновение обрушилось все массой на Чимина, заставив сделать того шаг назад. Дыхание Дракона стало прерывистым, хриплым.       — Молчи. Просто… молчи.       Вокруг началось движение, послышались кричи, чьи-то шаги. Но для Чимина мир сузился до этого пятна, растущего на форме, до бледного лица перед ним. Он видел, как мускулы на челюстях Чонгука напряглись, он пытался сдержать стон.       — Держись, — сказал Чимин, его руки инстинктивно обхватили Чонгука, пытаясь поддержать, принять на себя часть веса. Его собственная способность, его защита и оружие сейчас казались бесполезными и жалкими. Он не может исцелить. Он может только заморозить, остановить, уничтожить. — Кто-нибудь, помогите! — кричал он, и его голос, наконец, срывается, став громким и отчаянным.       Чонгук медленно, сквозь силу, приоткрыл глаза. Его темный взгляд затуманенный болью, был обращен к Чимину.       — Уходи, — хрипло выдавил Чонгук. — Пока не подошли… другие.       И вот опять.       Его слова точно удра под дых.       Чонгук не заботился о себе, он вновь думает о его безопасности. Дракон знал, что другие легионеры, увидев Чимина рядом с раненным, не станут разбираться. Для них он удобный виновник и отброс, на которого можно сорваться.       — Нет, — прошептал Чимин в ответ, сжимая его плечи так, что костяшки побелели. — Я не оставлю тебя. Не смей… не смей умирать за меня.       Чонгук прислонился к нему, и Чимин ощутил, как тонущее в его объятиях тело стало для него неподъемной ношей. Глаза Лиса лихорадочно скользнули по толпе: по искаженным гримасам чужих лиц, по темным проемам переулков. Кто? Вопрос стучал в висках в такт бешенному пульсу. Удар ножом был метким, быстрым, профессиональным и предназначался лишь ему.       Первая и единственная догадка: Лилит.       Чья-то рука в грубой перчатке схватила Чимина за капюшон и резко оттянула назад. Ткань куртки трещала по швам, сдавливая горло. От неожиданности первая реакция Чимина была дикой и неконтролируемой. Он дергался, как раненный зверь в капкане, локтем ударил в корпус схватившего, пытаясь вывернуться. Но хватка становилась сильнее.       — Перестань, ему помогут и без тебя.       Низкий, хриплый голос врезался в сознание Чимина.       Юнги.       Откуда? Как он всегда оказывается в нужном месте в нужный — или в самый неподходящий — момент?       Страх, сковавший Чимина, не отпускал, но теперь, он смешался ужасом и осознанием, что за ним все время наблюдают. Пользуясь его параличом, Мин безжалостно оттащил Чимина, заслоняя собой вид на окровавленную мостовую. Юнги затащил его вглубь узкого переулка, где запах крови сменился на гниль и вонь стоячей воды.       Перед глазами Чимина, как заевшая кинопленка, продолжал стоять один и тот же кадр: восковое лицо Дракона и алеющее, безжалостно растущее пятно на форме.       Пятно, которое должно было принадлежать ему.       Чимин споткнулся, его сознание отказывалось воспринимать происходящее. Они минули ржавые ворота, ведущие в какой-то заброшенный цех. Юнги швырнул его вперед, и Чимин едва удержавшись на ногах, ударился спиной о металлический стол.       — Ты с ума сошел? — выдохнул Чимин, его голос дрожал от ярости и невыплаканных слез. — Зачем мы ушли?       — А что ты собирался делать? Или у тебя есть способности хилера? — рявкнул Юнги, и Чимин слышал неподдельную ярость.       — Нет! Но мог бы позвать на помощь, да что угодно! Этот нож был предназначен мне! — Чимин схватился за голову, оттягивая корни волос, делая себе как можно больнее. — Он может умереть из-за меня.       — И что? — Юнги стоял перед ним, его фигура в темном пальто казалось гигантской в полумраке. — Там столько людей, найдется хилер.       — Ты думаешь, они помогут легионеру с Райнесса?       — Мне плевать, Чимин. Он не наша забота.       — Юнги, ты больной? — не выдерживая, крикнул Чимин. — Почему ты такой двуличный?! Он же твой боец, он тебе нужен!       На виске Юнги пульсировала толстая синеватая вена, отбивая невидимый такт его ярости. Его ноздри, обычно едва заметные, теперь раздувались, вбирая воздух с шипящим звуком, словно разъяренный бык перед атакой.       От него исходила почти физическая волна жара.       Лис запутался.       Он не понимал Юнги… Внутри него сжимался тугой болезненный узел. Эти эмоциональные качели, внезапная первобытная ярость, сменяющая ледяную разум. Это выматывало. Чимин привык читать Юнги как сложную, но понятную карту.       Но эта ярость?       Для него она была неизвестной землей, опасной и непредсказуемой. И Чимин чувствовал себя абсолютно потерянным, не зная куда ступить, чтобы не сорваться в пропасть.       — Что ты этим хочешь сказать? Хочешь, чтобы мы бежали за ним, танцуя перед алой кровью? — Юнги сделал один короткий шаг, и Чимин вжался поясницей в стол за спиной. — Мы в долгу перед ним? Ты, может быть, в долгу перед ним? Хочешь прибежать к нему, как благодарная шлюха, и вылизывать его раны?       Как пощечина.       В воздухе повисла тягостная пауза. Юнги закрыл глаза, понимая, что сказал, но извиняться он не спешил.       — Это не про долг! Это про… Это про человечность!       Чимин не хотел зацикливаться на обжигающем слух «шлюха» обращении. Юнги всего лишь вспомнил, кем Чимин всегда был.       Мин медленно, с насмешливой театральностью засмеялся, и звук этот был похож на скрежет ржавых шестеренок.       — Человечность? Ты, дитя публичного дома, выросшее в грязи, говоришь мне о человечности? Тот, кого продавали и покупали, как вещь? Ты забыл, кто вытащил тебя из этой ямы? Кто дал тебе имя, крышу над головой? Я! Не он!       — Да причем тут он?! — Чимин хрипел, чувствуя, как его трясет. Держать себя под контролем становилось все труднее, он думал лишь о том, что нужно сдерживать силу. — Ты дал мне другую клетку! Ты просто сменил вывеску с «Дикой Бабочки» на «Ворона»! Ты смотришь на меня так же, как они все — как на вещь! Свою вещь!       Глаза Юнги вспыхнули в темноте.       — Мою! — его голос сорвался на низкий животный рык. Он отбросил трость, которая с грохотом покатилась по бетону, и в два шага оказался около Чимина. — Мою! И я не позволю какому-то выродку с Райнесса красть то, что принадлежит мне!       Одной рукой он схватил Чимина за затылок, вторая легла на его плечо, прижимая с такой силой, что кажется кости готовы были хрустнуть. И прежде чем Чимин успел понять что происходит, губы Юнги грубо обрушились к его губам.       Это нельзя было назвать поцелуем. Скорее борьба, пропитанная гневом, дымом сигар.       Чимин застыл на секунду, парализованный шоком. Сдавленный крик вырвался из горла, и он изо всех сил оттолкнул Юнги. Тот отшатнулся тяжело дыша, в полумраке его лицо выглядело пугающим и одновременно таким испуганным.       — Никогда… — шепнул Чимин, касаясь тыльной стороной ладони своих губ. Они горели. — Никогда не делай так снова.       — Чимин…       — Нет! — Чимин обошел его, задевая плечом. — Хочешь извиниться, думая, что это что-то исправит? Я вернусь, когда успокоюсь. Не ищи меня и не посылай за мной Воронов. Иначе каждый окажется в канаве.       — Тебе опасно ходить по улицам долго одному. Лилит может решить, что ты свободен от меня.       — О… Теперь тебя это волнует? Напомнить, что я чуть не умер из-за нее? — бесцветным голосом сказал Чимин. — Перестань играть чувствами. Моими, своими. Не хочу.       Чимин ушел не оборачиваясь, не оглядываясь на застывшего в полумраке Юнги. Он оставил его одного, наедине с чувствами, что бушевали внутри мина настоящим океанским штормом, готовым разорвать его привычную оболочку.       Чимин не знал куда идти, но ноги сами вели его вперед сквозь гнилые переулки, где стены были покрыты влажным мхом, а под ногами хлюпала неопознанная жижа. Обратно в церковь? Нет, святость казалось ему лицемерной маской. В клуб? Путь заказан, он точно не вынесет молчаливого вопроса в глазах Воронов.       После всего смотреть в глаза Юнги. Сейчас Чимин хотел бы забыть о том, что случилось там. Ему казалось, что их хрупкое равновесие рухнуло.       Единственное место, откуда его не прогонят… Кладбище. Мама.       Рагдонское кладбище встретило его привычным, почти уютным запустением. Чимин пробирался между покосившимися плитами, не читая стершихся имен. Здесь все давно забыты, и в этом есть своя горькая справедливость. Он шел по тропинке, которую, кажется, знал с закрытыми глазами, к скромному темному камню в тени старого вяза.       Подойдя, он медленно опустился на колени. Мокрая земля тут же пропитала ткань брюк ледяной сыростью. Ветер, вечный гость на погосте, играл с его рыжими прядями, вырывающимися из-под капюшона, ласково и равнодушно касаясь щек. Где-то вдали, за оградой, были слышны пьяные крики и смех — обычная музыка Рагдона. Но здесь, среди мертвых, царила на удивление глубокая, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь шелестом сухих листьев под ногами невидимых грызунов.       Он протянул руку, проводя кончиками пальцев по шершавой, потрескавшейся поверхности камня. Подушечки пальцев скользили по едва заметным буквам, высеченным в граните — Пак Ын Че.       — Мама… — сорвалось с его губ беззвучным шепотом, теряясь в ветре.       Слова застряли в горле комом. Чимин просто сидел, прислушиваясь к шелесту листьев на ветвях вяза, к далекому карканью вороны, к собственному неровному дыханию. Тишина мертвых не давала ответов, но она и не требовала объяснений. Она просто принимала его таким, сбитым с толку, разгневанным, с разодранной в клочья душой.       И в этом молчаливом принятии была своя горькая ирония.       Сидел он долго, время потеряло смысл в безмолвной компании, и лишь когда сырость проникла уже в самые кости, в его сознании, словно искра, проскальзывает трезвая практическая мысль.       Чонгук в больнице.       А значит, его доберман-альбинос Призрак уже который час сидел в запертой квартире голодный и напуганный.       Лис резко подорвался с земли, сбрасывая с колен прилипшие травинки и осколки прошлой жизни. Лишь теперь он заметил, что небо успело окраситься в густые свинцовые тона, предвещающие скорый дождь или даже снег.       Нужно было покормить пса.       Это единственная ясная и простая задача в этом хаосе.       Чимин почти бежал через весь район, и собственное учащенное дыхание оглушало его, когда он влетел в знакомый подъезд. За дверью квартиры Чонгука тишина, но, прислушавшись, он уловил едва слышный, жалобный скулеж и шорох когтей по полу. Сердце сжалось в тиски. Достав свой небольшой, но верный набор отмычек, он провернул замок с привычной ловкостью.       Щелчок показался невероятно громким в тишине подъезда.       Дверь приоткрылась, и в щели возникла бледная, как привидение, морда Призрака. Глубокий предупреждающий рык сотрясал воздух. Янтарные глаза сверлили Чимина, полные недоверия и тоски. Собака замерла, оценивая: хозяина нет, а этот… этот пахнет улицей, опасностью и странной тревожной грустью тут.       — Ты голоден, малыш, — сказал Чимин, и его собственный голос звучал чужим.       Призрак издал короткий, неуверенный вздох, скулит. Чимин помнил его оскал у больницы, помнил инстинктивную агрессию. Медленно, очень медленно он протянул руку, не сжимая в кулак, позволяя собаке снова уловить свой запах.       — Я тебя накормлю, — обещал он тихо, словно заключая договор.       Призрак принюхался и его бархатный нос вздрогнул. Он не рычал, но и не вилял хвостом, лишь поджал уши, все еще настороженный. Чимин скользнул в квартиру, двигаясь быстро и целеустремленно. Он нашел мешок с кормом, насыпал полную миску, поменял воду на свежую и прохладную. Звук, с которым Призрак набросился на еду, говорящий — громкий, жадно чавкающий, полный облегчения.       Пока собака ела, Чимин опустился на пол в сторонке, поджав под себя ноги, и прислонился спиной к стене. Только сейчас, в этой неестественной тишине чужого жилища, до него дошла вся тяжесть дня. Из-за ядовитой сцены с Юнги он почти забыл о легионере, об алом пятне на форме.       Как он? Почему его до сих пор не отпустили?       Призрак, употребив достаточно пищи, подошел к нему. Животинка больше не рычала, он просто сел рядом, тяжело фыркнув, уткнулся холодным влажным носом в его колено, будто чувствовал бурю в душе этого странного гостя.       — Потерпишь немного? — прошептал Чимин, проводя ладонью по гладкой белой шерсти. Прикосновение неожиданно успокоило его. — Я схожу в больницу, узнаю, как там твой папа…       Папа… Слово сорвалось само собой, неосознанно, и теперь весело в воздухе, смущая его своей непреднамеренной теплотой.       — А потом я вернусь и погуляю с тобой, — добавил он уже более твердо, вставая.       Призрак, состроив свои не по-собачьи умные, понимающие глазки, дернул ушами, давая понять, что согласен ждать.       Закрыв за собой дверь и пообещав Призраку вернуться, Чимин направился в местную больницу. Найти Чонгука не составило труда, ведь ночью в рагдонской больнице царило вынужденное затишье, дежурили лишь те, кому позарез нужны были день, или те, у кого не оставалось выбора. Длинные коридоры были погружены в полумрак, лишь кое-где мелькали тусклые лампы, отбрасывающие дрожащие тени на стены, покрытые плесенью и отслаивающейся краской.       На посту никого не было, но грязный журнал учета лежал раскрытым. Чимин быстро провел пальцем по списку, пока не наткнулся на знакомое имя. Номер палаты: 307.       Из соседнего кабинета вышел хилер, молодой парень с уставшим лицом, на халате которого ярким пятном выделялась засохшая кровь.       — Вам чего? — бросил он, оценивающе оглядывая Чимина.       — Чонгук… Легионер. Как он?              — А, Дракон… — хилер усмехнулся, вытирая руки полотенцем. — Упрямый черт. От услуг отказался. Сказал, что швов и пластыря ему хватит. Но врачи настояли — вкололи снотворного, пусть ночь отлежится. Нечего геройствовать.       Чимин кивнул. И когда хилер вновь пропал, принялся за поиски триста седьмой палаты.       Палата была двухместной, но вторая кровать пустовала, застеленная серым грубым бельем. Та, что у окна, занята. Чонгук лежал на спине, его лицо бледнее обычного, черные волосы растрепаны и раскиданы по подушке. Даже во сне его брови слегка сведены, будто он продолжал бороться с кем-то в своих грезах.       Чимин прикрыл за собой дверь, чувствуя, как неловкость затапливала его. Ему ведь сказали, что с ним все хорошо, можно было бы просто уйти.       Но…       Он сделал несколько неслышных шагов перед, останавливаясь в паре метром о кровати. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь грязное окно, Чимин увидел повязку на животе Чонгука, скрывающую швы.       Он отказался от помощи хилера.       Эта мысль не давала покоя.       Почему? Из гордости? или он действительно считал, что не заслуживает облегчения?       Чимин медленно опустился в небольшое, потрепанное временем кресло у стены. Скрип пружин казались оглушительно громкими в тишине палаты. Как же он устал… Но боль усталость была не физической, а моральной, будто его вывернули наизнанку раз сто за этот бесконечный день.       Взгляд Чимина рассеяно скользнул по комнате цепляясь за детали: за грубую штукатурку на стенах, за трещину на потолке, за тумбу у кровати. На тумбе стояла простая металлическая кружка, маленький лоток с перевязочными материалами: инты, пластырь, пузырек с антисептиком.       Рука неосознанно поднялась, пальцы сжали переносицу, будто так он мог упорядочить хаос в голове. Чимин с легкостью мог создавать лед из ничего, чувствуя, как влага в воздухе послушано сжимается в кристаллы по его воле. Но то, что произошло в переулке… Это правда был он?       Чимин боялся, он боялся этой бурлящей силы, неизвестного океана внутри, пугающего и манящего одновременно. Он всегда знал, что его холод контролируемый и предсказуемый. А это… все это было похоже на землетрясение.       Поднять лоток?       Мысль пришла сама, навязчивая и безумная. Он сосредоточился на пластиковом лотке, сжимая кулаки до побеления костяшек. На лбу выступили соленые капли пота, по спине пробежала стайка мурашек. Чимин чувствовал что-то… Такое смутное шевеление на дне сознания, словно кто-то пошевелил спящего зверя.              — Это бред, — прошептал он себе, с силой выдыхая. — Я владею только криокинезом.       Лис отвел взгляд от лотка, чувствуя прилив стыда и разочарования. Возможно, все происходящее было игрой его воображения. Или… это был просто выброс адреналина.       Внезапно его взгляд упал на кружку с водой, почти рефлекторно, ища точку опоры в привычном, он протянул руку. И в этот момент, когда кончики его пальцев почти коснулись металла, кружка с глухим стуком прижалась к его ладони, будто ее кто-то подтолкнул.       Чимин просто хотел, чтобы кружка оказалась у него в руках… Просто мысленно потянулся к ней, устав от хаоса в собственной голове.       И она рванулась к его ладони с такой силой, что вода едва не расплескалась, а металл болезненно ударил по пальцам.       Чимин резко поднялся, как ошпаренный. Он поставил кружку на пол с глухим стуком, который пронесся по тихой палате. Приложил ладонь к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Святые… — вырвалось у него сдавленное, почти молитвенное обращение.       В коридоре послышались голоса, Чимин замер, вжимаясь в спинку кресла, боясь дышать. Мысль, что его сейчас найдут здесь, в палате легионера, и вышвырнут пинком под зад, заставила кровь холодеть. Но когда шаги и голоса оказываются прямо за дверью, Чимин задерживает дыхание.       — Мы вкололи ему двойную дозу. Повезло, что был на нулевом этаже, — сказал один голос.       — Нужно срочно отправить его в Ноктон, — прозвучал второй, более резкий и настойчивый голос. — Телепатия и пирокинез в тандеме уничтожит тут все к чертям. Никто не должен знать о происходящем. Если перед посещением правительства мы не подчистим все хвосты… Нам конец.       — Случаи участились, и я не могу понять почему, — вздохнул первый.       — Больше факторов для провокации способностей. Не знаю. Это уже не наша работа.       Чимин прикрыл глаза, стараясь уловить знакомые нотки. Один из голосов был до боли знакомым, но он никак не мог понять кто…       Он медленно и бесшумно прижался к стене, аккуратно приоткрывая дверь на сантиметр. В дальнем конце коридора под мерцающей лампой виднелись две удаляющиеся фигуры в белых халатах. Инстинкт выслеживания, отточенный годами работы на Юнги сработал мгновенно. Он должен был проследить за ними.       Но едва Чимин сделал шаг из палаты, как сзади на его талию обрушалась железная хватка. Его резко дернули назад, в полумрак палаты, и грубая горячая ладонь с характерными шрамами и мозолями прижалась к его губам. К телу прижалось другое тело, твердое и пахнущее лекарствами.       — Какого черта? — прозвучал низкий, хриплый шепот у самого уха.       Чонгук…       Чимин дернулся, пытаясь вырваться, но рука легионера сильнее впилась в него, прижимая спиной к его груди. Тогда, Чимин мысленно извиняясь за жестокость, резко ударил локтем точно в то место на животе Чонгука, где под повязкой скрывались свежие швы.       Хватка ослабла, и он, не теряя ни секунды, впился зубами в мягкость его ладони у большого пальца.       — Черт!       — Ты с ума сошел? — зашипел Чимин, отскакивая от него на шаг и вытирая губы. — Я думал, ты в отключке!       — А ты что, пришел меня добить? — Чонгук стоял слегка согнувшись и прижимая покусанную ладонь к окровавленной повязке.       — Какой догадливый! Пришел, чтобы прикончить легионера, который спас мне жизнь! Идиот! Я пришел проверить, не сдох ли ты тут, чтобы твоя собака не осталась голодной.       Чимин тяжело дышал, адреналин снова заставил сердце бешено колотиться, в ушах все еще стояли слова враче из коридора, которых он упустил.       — Ты слышал, что они говорили? — Чимин, шагнув ближе, понизил голос до резкого шепота. — Про Ноктон? Про двойную дозу? Они кого-то хотят сплавить и делают это в спешке.       Чонгук медленно выпрямился, его взгляд стал более сосредоточенным, солдатским. Боль отступила перед лицом новой угрозы.       — Слышал… И я, кажется, узнал один из голосов.       — Доктор Ким.       Тот самый хилер, который помог на дознании. Тот самый, который был знаком с Юнги. И тот, кто пытался предостеречь Чимина.       Ледяная волна пронеслась по его спине.       — Не понимаю…       Чимин посмотрел на Чонгука, встречая его бледное лицо и все обиды, злость моментально ушли на второй план, сменившись трезвой практичностью.       — Тебе нельзя здесь оставаться. Если они решили кого-то убрать, больница — первое место, где начнутся несчастные случаи.       — Причем тут я? — удивился Чимин.       Но ответа он так и не дождался, Чонгук лишь наклонил голову набок и в его глазах мелькнула небольшая скука, но и яркое, острое напоминание о произошедшем в переулке.       — Поможешь выбраться отсюда, призрак? — в его голосе прозвучал слабый отголосок знакомой насмешки.       Чимин окинул взглядом палату, в его голове уже крутились шестеренки, просчитывая варианты отступления.       — У меня что есть выбор? — Чимин бросил колкий взгляд на Чонгука. — Но учти, если ты решишь потерять сознание посреди побега, я оставлю тебя гнить в канаве. Договорились?       Уголки губ Чонгука дернулись в подобии улыбки.       — Договорились.       Чонгук сделал шаг от кровати и тут же негромко выругнулся, схватившись за бок. И почему-то именно в этот момент Чимин с удивлением осознал, что легионер все это время стоял перед ним в одних штанах. Тот самый Чонгук, всегда застегнутый на все пуговицы, облаченный в безупречную форму, сейчас… обнажен по пояс.       Взгляд Чимина против воли скользнул по обнаженному торсу, широкая грудная клетка, мощные плечи, каждый мускул был подчеркнут игрой света и тенью от уличного фонаря за окном.       Бледные, давно зажившие шрамы рассекали ребра, еще один, что выглядел хуже, тянулся через ключицу. След от пули? Шрамы были повсюду: на плечах, на предплечья, поверх которых темнели татуировки. Чимин заметил дракона на плече, что тянулся тенью по все руке. Куча других символов, которые он попросту не понимал. Но каждый из них говорил о жизни, полной боли, которую Чимин не ожидал увидеть под безупречным фасадом. И прямо сейчас в центре этой картины алела свежая уродливая повязка.       Которая предназначалась ему.       Внезапная волна стыда обожгла Чимина изнутри.       Стоять и разглядывать человека, который бвл на волосок от смерти, который сейчас страдал из-за него… Это неправильно, грязно. Как-будто он воровал что-то, на что не имел права.       Но вместе со стыдом предательски пробивалось другое чувство, такое жгучее и неловкое любопытство. Ему хотелось узнать историю каждого шрама, каждой черное линии на этой коже. Что же за человек скрывался за всем этим?       Чимин ощутил, как кровь прилила к его щекам, и резко отвел взгляд, уставившись в потолок.       — Эм… — он прокашлялся, отвечая с хрипотцой. — Твоя… твоя рубашка. Вся в крови. Они ее, наверное, выбросили.       Чонгук проследил за взглядом маленького призрака, и на его лице мелькнуло понимание. Он давно почувствовал, как этот парнишка смотрит на него, а Чонгук даже не пытался прикрыться. Правда что его по-настоящему удивило, так это смущение Чимина. Чонгук прекрасно понимал, что он не первый голый мужчина перед ним, но откуда такая стеснительность?       Занимательно.       — Не привыкать, — коротко бросил он, но в глубине глаз мелькнула насмешка над смущением Чимина. — Найдешь мне что-нибудь, пока твой взгляд вновь не наткнулся на что-нибудь еще… более интересное.       Сухой тон легионера сочился язвительностью, и от этого уши Чимина налились жаром. Он кивнул слишком быстро, отворачиваясь, чтобы обыскать комнату, сгорая от стыда, любопытства и раздражения на самого себя.       Покинуть больницу оказалось проще, чем Чимин ожидал. Проведя Чонгука через зданий выход, где пахло хлоркой, они нырнули в ночь, точно призраки города. Дракон шел, сжимая зубы и опираясь на плечо Чимина с такой силой, что тому приходилось напрягаться, чтобы удержать равновесие. Через каждые несколько сотен метров они останавливались, чтобы Чонгук мог немного перевести дыхание. Чимин видел, как алое пятно медленно, но верно проступало сквозь марлю повязки и больничную кофту.       Дорога до квартиры Чонгука растянулась в вечность.       Но когда они наконец добрались до нужной двери, Чонгук был почти без сознания, его лицо покрылось испариной, губы побледнели. Чимин дрожащими руками вставил ключ и втолкнул его внутрь.       Призрак встретил их тихим, встревоженным скулением.       Чимин игнорирую слабые протесты Чонгука, уложил его на кровать, и принялся за работу: срезал старую, пропитанную кровью повязку, обнажив уродливый, но аккуратно зашитый порез. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, дрожали, когда он очищал рану и накладывал свежий бинт. После Чимина нашел в шкафу простую черную футболку и с трудом помог легионеру облачить в нее.       — Полежи, — тихо попросил Чимин, отступая назад. Его собственная рубашка была вся в пятнах крови. — Я… я позабочусь о Призраке.       Лис уже почти ушел, когда голос Чонгука, слабый и разбитый остановил его.       — Чимин.       Тот обернулся и увидел, что Чонгук уже лежал с закрытыми глазами, а дыхание его было неровным, рваным.       — Я никому не скажу, — шепнул он. — Про твои силы. Про странную множественность.       — Когда-то… давно… — его голос был едва слышен, — я знал женщину. Она умела все. Огонь, телепатия, второе зрение. Она умела все. Но я… я потерял ее.       Голос дракона оборвался, он погрузился в тяжелое лекарственное забытье. А Чимин стоял, не находя сил пошевелиться, пока понимание сказанного медленно расползлось по его жилам.       Чонгук обещал хранить его тайну? Но почему?        Где-то в прошлом этого сурового легионера была женщина, такая же, как он. И он ее потерял?       Тишину комнаты нарушало лишь тяжелое дыхание Чонгука и тихое поскуливание призрака, что тыкался мордой в ладонь Чимина. Тот смотрел на спящее лицо Дракона и понимал, что ничего не понимает…       Эта неопределенность была страшнее любой прямой угрозы.       — Пошли, Призрак. Пора гулять.       Прошло полчаса. Час, а может, больше?       Чонгук не спал, болеутоляющее, вколотое в больнице, отступило, как прилив, оставляя после себя сырую ноющую боль в боку и пронзительную ясность мысли. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где тени от уличного фонаря за окном рисовали неузнаваемые узоры.       Чонгук прислушивался к звукам за окном. К далеким приглушенным голосам, к вою сирены где-то на окраине Рагдона. Он вслушивался в эту какофонию, пытаясь уловить в ней знакомый легкий шаг, шуршание куртки, тихий голос, отдающий команду собаке.       Но слышал лишь гул чужого города.       В этот гул вплетались его призраки.       Сначала это были просто обрывки, запах дыма, едкий и паленный. Затем вспышка огня, до такой степени яркая, что он невольно зажмурился. И звук…       Тихи, сдавленный женский крик.              Она…       Ее образ всегда был размытым, как старая фотография, выцветшая на солнце. Он не помнил цвета ее глаз, не помнил звука ее смеха. Но он помнил ощущение, искру, что пробегала по воздуху, когда она была взволнована. Легкий морозец, окутывающий ее кожу в гневе. И всепоглощающий жар, пожирающий все вокруг, когда она теряла контроль.       Как Чимин.       Их силуэты начали накладываться друг на друга в его воспаленном сознании. Рыжие волосы Лиса сливались с ее темными. Ее испуганные, полные слез глаза становились его разноцветными, полными того же самого животного страха перед монстром внутри.       Он видел ее в последний раз, не в постели, не за разговором. Она стояла посреди комнаты, а вокруг нее вздымались и кружились стихии, языки пламени лизали стены, вода закипала в стакане. Она смотрела на него, и в ее взгляде была не просто паника. Было осознание, осознание того, что она больше не может это сдерживать.       «Уходи!» — кричала она, но ее голос тонул в грохоте падающей штукатурки. — «Уходи, Чонгук! Я не могу… я не могу остановиться!»       Но Чонгук не уходил.       Он пытался подойти ближе, схватить, вытащить из этого ада. И тогда… тогда случилось то, чего он боялся больше всего.       Вспышка. Ослепительная, белая. Жар, опаливший ему кожу. И тишина. Гробовая тишина, нарушаемая лишь треском тлеющих обломков.       Все говорили, что это был несчастный случай. Самовозгорание.       Бред.       Ярость поднималась в нем, горькая и знакомая, жгучая, как тогдашний огонь. Она сжимала его горло, заставляя кулаки сжиматься так, что ногти впиваются в ладони.       Дракон ненавидел этот город, его законы, его чистеньких сытых жителей Райнесса. Он ненавидит всех. Райнесс, Рагдон.       Взгляд упал на стакан с водой на тумбочке. На конденсат, стекающий по стеклу. На некую память о том, кто только что был здесь.       «Не позволю это снова», — пронеслось в его голове с железной, неоспоримой ясностью. — «Не позволю забрать. Никому».       И в этот момент скрипнула дверь. Собака вернулась, тяжело дыша, подошла к кровати, утыкаясь холодным носом в свисающую с кровати руку Чонгука. Дракон не шевелился, но его пальцы медленно разжались, почти машинально, погружаясь в короткую шерсть.       Он смотрел в потолок, но больше не видел теней.       Он видел лишь хрупкую, надломленную фигуру рыжего мальчишки с необычными глазами. И он знал. Его личная война обрела только что нового, самого главного заложника.       И самое страшное оружие — причину, по которой он готов проиграть эту войну.       Чимин заглянул в комнату, обращая внимания на сидящего Чонгука. Его поза все еще выдавала военную выправку. Одна рука была прижата к боку ладонью, с тем самым шрамом от его зубов. Неужели он так сильно прокусил кожу?       Никто не произносил лишних слов.       Не хотелось вспоминать о диких силах Чимина, ни о поцелуе с Юнги, что до сих пор дег губы, как клеймо. Они не говорили о стали, что вошла в плоть Чонгука, вместо Чимина. Но все это витало в воздухе, но оба предпочитали игнорировать все.       Чимин молча вернулся на кухню, его ботинки глухо стучали по голому полу. Взгляд упал на простой электрический чайник, покрытый мелкими царапинами. Он взял его, ощутив прохладу пластмассы, наполнил водой из-под крана.       Пока чайник закипал, Чимина стоял, глядя в темное окно, в котором отражалась его искаженная тень. Наконец, чайник с шипением выключился, Чимина налил воду в простой стеклянный стакан, пар поднялся над ним, затуманивая поверхность.       Он вернулся в комнату, ощущая на себе тяжелый изучающий взгляд Чонгука, но старался не встречаться с ним глазами. Чимин поставил стакан на тумбочку, их пальцы разминулись в сантиметре друг от друга, но Лис ощутил исходящее от легионера тепло, словно от раскаленной печи. И запах… который кажется въелся в него навсегда.       Ветивер и нотки лекарств.       Затем он заставил себя поднять взгляд на него.       Их глаза встретились в полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым светом уличного фонаря за окном. Молчаливый диалог был оглушителен. Чонгук всматривался, и Чимин видел, как тот сканирует его лицо.       Голос Чонгука нарушил тишину.       — Призрак слушался?       Чимин отвел взгляд на спящую собаку, чувствуя, как что-то в его груди неловко и тепло сжимается.       — Как ангел.       — Врешь, — парировал Чонгук беззлобно, и в его голосе прорывалась едва слышимая уставшая теплота.       И тогда Чимин не сдержался, короткая сбитая улыбка лишь на мгновение тронула уголки его губ.       — Попытался съесть бродячую кошку. Мелочи.       Послышался смех Чимина, за ним Чонгука. И в комнате стало по-странному тепло.       Никаких упреков за непослушание пса, никаких приказов и насмешек. И в этой смешной лжи о попытке собачьего преступления и в этом крошечном островке нормальности посреди хаоса родилось что-то новое. Хрупкое, как первый лед на луже, готовый треснуть от любого неверного шага.       — Я скажу боссу, что ты не сможешь сражаться.       — Это будет проигрыш.       — Ты чуть не сдох.       — Я справлюсь, — стиснув зубы, сказал Чонгук.       — Чонгук! — Чимин не выдержал. — Собрался истечь кровью на ринге? Тогда воспользуйся услугами хилера.       — Я сам решу.       — Самостоятельная единица, — огрызнулся Лис. — Делай тогда, что хочешь.       — Ты будешь там?       — Видеть как тебя добивают? Я не животное, Чонгук. Меня не будет в эту пятницу там.       Чимин направился прочь из комнаты, из квартиры.       — Ищи меня в церкви.       Раздался оглушительный хлопок двери, и Чонгук прикрыл глаза.       Недолго их перемирие длилось.                     

✸︎✸︎✸︎✸︎

      В клубе «Шрамы Воронов» царила привычная, шумная игорная лихорадка. Под низкие гулкие ритмы джаза звенели фишки, шуршали купюры, слышались взрывы смеха и азартные возгласы. В полумраке, подсвеченные неоновым светом бара, девочки и мальчики из «Калла Лилии» и «Золотой Клетки» сидели на коленях у гостей. Они были частью декора, частью этого вечного карнавала, где забываются горести Рагдона.       Юнги восседал в своем привычном кресле у дальней стены, откуда ему открывался вид на весь зал. В руке он медленно вращал бокал с виски, лед тихо звенел о хрусталь, но его взгляд был пустым и отсутствующим. Он видел не веселящуюся толпу, а иную картину: бледное, искаженное болью лицо Чонгука и испуганные, полные смятения глаза Чимина.                    Этот образ сжигал его изнутри, как яд.       К нему бесшумно подошел Бозигер. Его массивная фигура отбрасывала тень на стол.       — Босс, информация по больнице. Легионера там нет, выписался или сбежал — неясно.       Юнги не двинулся, лишь его пальцы чуть сильнее сжали бокал.       — И еще, — Бозигер слегка наклонился. — Наши ребята видели Лиса. На улице возле легионерского общежития. Гулял с той собакой, с доберманом-альбиносом которого вы притащили из Райнесса.       Внутри у Юнги что-то екнуло.       Ревность, старая, уродливая и знакомая сжирала его.       Он представлял это: Чимин, его Чимин, спокойно выгуливает собаку того, кого Юнги считал не более чем дрессированным псом Райнесса. Возле его дома, в то время как сам он сидит здесь, в своем королевстве, и ждет, когда его Лис вернется в свою клетку.       Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он медленно поднес бокал к губам, сделал небольшой глоток. Обжигающая жидкость не приносила больше ни удовольствия, ни облегчения.       — Ясно. Не трогать его и следить за легионером. Мне нужно знать, во что ввязался мой Лис.       Бозигер кивнул и растворился в толпе так же бесшумно, как и появился.       Юнги отставил бокал.       Он больше не мог пить. Глядя на веселящихся гостей, на улыбающихся бабочек, он видел лишь одно — рыжие волосы, скрытые под капюшоном, и спину, повернувшуюся к нему в том заброшенном цеху. Он ревновал. Не как любовник — как собственник. Как хозяин, чье самое ценное, самое выстраданное приобретение вдруг начало ускользать, тяготеть к чему-то чужому, неподконтрольному.       И это было невыносимее любой физической боли. Он спас Чимина из грязи, дал ему все, а теперь этот мальчишка предпочитал общество того, кто всего лишь принял за него удар ножа.       Глупо. Наивно. И чертовски опасно.       Юнги взял сигару, пламя зажигалки осветило на мгновение его лицо. Он сделал глубокую затяжку, выпуская густое облако дыма, словно пытаясь им задушить тлеющее внутри пламя. Игрушка решила поиграть с огнем. Что ж, скоро он напомнит ей, кто в этом городе держит в руках все спички.