Помешательство

      — Какое счастье, Риши, — трубка чуть не выпала из дрожащих от воодушевления рук Джаи. — Я сегодня же приеду навестить его! Если… если, конечно, мне разрешат…       — Я никому не позволю даже посмотреть на тебя косо, Джая, — голос младшего Дубея, несколько искажённый телефоном, звучал твёрдо и даже чуточку грозно. — Не посмеют не пустить тебя. Приезжай.       Из-за предательства отца семья её впала в немилость верхушки дюжины, и это сказывалось на самой младшей Банерджи тоже: другие благородные девушки, которые раньше охотно общались с ней, сейчас избегали такой неподобающей компании, а об удачной помолвке теперь не стоило и мечтать. Лишь Риши и Лалит оставались на её стороне, и Джая была им за это очень благодарна: сложившаяся ситуация хорошо показала, сколько настоящих друзей было у неё на самом деле.       С той самой ночи Банерджи была подавлена настолько, что не могла даже есть. Матушка заставляла, но кусок в горло не лез — она потеряла аппетит, сон и любой интерес к жизни. Киран, такой смешливый, добрый, отважный, за что судьба обошлась с ним так жестоко? И за что сделала Джаю причастной к его страданиям? Может, она была слишком наивной, раз не заметила в чрезмерной заботе Приянки нездоровую манию? Но было так радостно и отрадно видеть тётушку счастливой, ведь Джая знала, как сильно та хотела собственных деток, ведь с ней самой она всегда возилась с большим удовольствием.       — Заедем на рынок, а потом сразу к Дубеям, — поправив волосы, Джая бросила последний взгляд в зеркало и вышла вслед за подручным отца.       Долгожданное известие о том, что Киран пришёл в себя, стало для неё переломным моментом. Что-то щёлкнуло внутри, переключилось, и ей снова захотелось познавать мир и дарить людям тепло и заботу — ведь добра в жизни так мало, а зла так много, и пусть хотя бы она, Джая, сделает всё, что в её силах, чтобы окружающие были счастливы. А счастье, как известно, в мелочах, поэтому начинать стоило с малого: например, с любимых фруктов Басу. Придирчиво выбирая персики для Кирана, — она знала, что он просто обожал чуть перезрелые сочные плоды — Банерджи вдруг столкнулась с кем-то локтями. Она повернулась, чтобы извиниться за свою неуклюжесть, но все слова вдруг разом вылетели из головы: за какую-то жалкую секунду она с головой утонула в чуть прищуренных глубоких синих глазах. Незнакомец явно не был местным, об этом говорило в нём всё: небрежно уложенные каштановые волосы, усыпанная бледными веснушками ещё более бледная кожа, рваные джинсы, игривое колечко в нижней губе… Джая застыла, когда поняла, что он тоже рассматривает её с нескрываемым интересом. Её лицо тут же запылало, а юноша, бесстыдно усмехнувшись, снова отвернулся и принялся внимательно изучать фрукты.       — Вот эти и вот эти, пожалуйста, — почему-то Банерджи захотелось поскорее сбежать и спрятаться, поэтому она поспешила оплатить персики и ретироваться к машине, рядом с которой ждал её сопровождающий.       — Едем, госпожа?       — Пока нет, хочу ещё украшения посмотреть.       Подручный только кивнул и взял на себя ответственность охранять персики. Джая отошла к лавке с драгоценностями, задумчивым взглядом скользя по кольцам и браслетам, но внимание её привлекли необычные серёжки: крохотное золотое солнце справа и тоненький серебряный полумесяц слева, инкрустированные одинаковыми полупрозрачными камушками. Ей это показалось очень символичным, поэтому Банерджи взяла сразу два таких комплекта: один она планировала подарить Лалит, а второй — Риши, и пусть это была сущая мелочь, Джае казалось, что одинаковые аксессуары вполне могут стать тем мостиком, который соединил бы насильно разделённых брата и сестру.       — Я вообще-то тоже считать умею, — до Банерджи донеслась английская речь с явным британским акцентом, и она повернула голову, с удивлением обнаруживая, что иностранец, с которым она столкнулась, до сих пор стоит у прилавка с фруктами и ругается с торговцем. — Где сдача?       — Теперь едем?       — Да... или нет. Подождите минутку, пожалуйста.       Передав украшения озадаченному подручному, Джая зашагала обратно к лавке с персиками. Юноша больше не выглядел самоуверенным, и Банерджи не могла пройти мимо нуждающегося в помощи человека. Она ведь решила дарить людям добро, почему бы не начать прямо сейчас? И вовсе дело не в том, что он ей понравился, просто так будет правильно и всё.       — Послушайте, это ведь очень некрасиво — обманывать приезжих, — негромко начала Джая, но удивлённый и вместе с тем восхищённый взгляд синих глаз придал ей смелости. — Это бросает тень не только на вашу репутацию. Что подумают люди? Что в Индию не стоит ездить, потому что на каждом углу туристов готовы облапошить? Пожалуйста, верните молодому человеку всё, что взяли сверх настоящей цены.       Торгаш оскалился и собирался было осадить наглую девчонку невзирая на её состоятельный вид, но Банерджи вдруг поддержали и стоящие рядом покупатели, и даже владельцы соседних прилавков. Спорить с толпой было себе дороже, поэтому он только проворчал что-то нечленораздельное себе под нос и неприязненно впихнул добытые обманом деньги в руки британца. Джая неосознанно задержала взгляд на красивых длинных пальцах юноши, сжимающих купюры. Пробежалась глазами по синеватой сетке выпирающих вен на его бледных руках, увешанных браслетами: ей это почему-то показалось невероятно привлекательным. И вены, и браслеты, и пальцы…       — Если бы я верил в Бога, то решил бы, что это он послал своего ангела ко мне сегодня, — его голос прозвучал совсем близко, немного насмешливо, но вместе с тем добродушно.       — Ну что вы, — Банерджи зарделась, — я просто не терплю несправедливость. Разве так можно? Со мной был любезен, а вас попытался обокрасть.       — У вас очаровательный акцент.       «А у вас очаровательная улыбка», — мысленно ответила Джая. Она бы ни за что не осмелилась сказать это вслух, но незнакомец и правда был совершенно обаятельным. Его острые клыки чуть выпирали, но эта маленькая особенность играла ему только на руку: придавала какой-то мистический вид, будто он сошёл со страниц романа про Дракулу, которым Банерджи зачитывалась совсем недавно.       — Смутил вас? Простите. И я правда вам очень благодарен.       — Не стоит, — Джая улыбнулась, заправляя непослушный локон за покрасневшее ушко, — надеюсь, больше ничто не омрачит ваше пребывание в Калькутте.       — И я на это надеюсь, — юноша посмотрел куда-то позади неё, — потому что я тут, похоже, надолго.       — Госпожа, пора, — подручный отца скалой вырос за её спиной и одарил британца хмурым взглядом.       — Да, конечно… До свидания! Хорошего вам вечера, — бросив на загадочного молодого человека последний взгляд, Банерджи посеменила к автомобилю.       — И вам, ангел, — юноша сделал шаг в её сторону, но сопровождающий преградил ему путь, красноречиво давая понять, что к благородной девушке приближаться не стоит. — Надеюсь, мы ещё увидимся.       — Если судьбе так будет угодно, — пролепетала в ответ смущённая, но при этом страшно польщённая Джая.

***

      Всё-таки, он был готов к бабушкиной смерти задолго до того, как она на самом деле случилась. Скорбь по ней была тихой и смиренной, в отличие от истерического припадка, который накрыл его, когда мозг Кирана всё-таки признал смерть Амалы реальной и непоправимой. Его утешало, пожалуй, ещё и то, что бабушка ушла не в бешеном исступлении, как это случилось с сестрой, а тихо и мирно — во сне, наверное, даже не мучаясь. Просто уснула и решила не просыпаться: её последние слова оказались своеобразным прощанием, словно она цеплялась за жизнь изо всех сил, лишь бы продержаться до момента, когда он вернётся, а затем, высказавшись, отпустила себя. Это ли не благодать, это ли не самая желанная смерть? Если, конечно, она вообще может быть желанной.       Киллиан взял все связанные с кончиной Индиры хлопоты на себя: он сам настоял на этом, чтобы Лиме, которая и так тащила на себе всю заботу о Киране, не пришлось заниматься ещё и организацией похорон. Берг предложила Басу пропустить пару дней в школе, чтобы успокоиться и побыть наедине со собой, но это было, пожалуй, последнее, чего ему хотелось: стоило ему остаться в одиночестве, в его голову тут же начинали лезть навязчивые мысли, которые в конечном итоге только расстраивали его. Не было ни дня, когда Киран не вспоминал об оставшихся в Калькутте друзьях и не думал о том, как они пережили его исчезновение и что делают сейчас. Часть его сердца осталась там, с ними, ещё часть — умерла вместе с Малой и, теперь, бабушкой, а оставшегося в груди куска будто бы больше не хватало на то, чтобы Басу мог продолжать быть собой.       — Это нормальная реакция, закопать себя в рутине, я тоже всегда так делаю, — попытался успокоить Лиму Лайтвуд, когда Киран, огорошив её своим решением идти завтра на учёбу, поплёлся в ванную, чтобы умыться. — Если занят делами, времени на лишние страдания не остаётся.       — Это… какой-то не очень здоровый подход, — с сомнением протянула Берг и озабоченно всмотрелась в чёрный прямоугольник коридора, в темноте которого скрылся Басу. — Да и он — не ты, вы разные совсем. Ох, что-то тревожно мне…       Но Киран постарался не давать ей лишних поводов для беспокойства: он стойко выдержал все траурные мероприятия, день за днём исправно посещал школу и тренировки, истерик не устраивал и даже умудрился пару раз порадовать Лиму и Киллиана собственноручно приготовленным ужином: они обычно возвращались намного позже него, и Басу решил, что с него не убудет, если он возьмёт хоть какие-то обязанности по дому на себя. Кроме того, занятые руки отвлекали его от мрачных размышлений, так что и самому Кирану это шло только на пользу.       — Не знал, что в этом доме завёлся шеф-повар, — когда он встретил их дымом с кухни впервые, Лайтвуд и Берг сначала насторожились. — Какие ещё таланты ты от нас скрываешь, Кир?       — Ого, это что, карри? Как ты узнал, что я его просто обожаю?       — Я и не знал, — честно признался Киран, — просто ничего другого готовить не умею.       — А запах гари откуда?       — Да так, отвлёкся… и вода из риса выкипела. Но он только снизу подгорел, честное слово, всё остальное съедобно!       Традиционный рецепт карри был первой и последней попыткой Амалы научить брата готовить. Тогда он всем своим видом показывал, как ему этот вечер на кухне в тягость и вообще отвлекает от важных дел, но нехитрые действия за сестрой всё-таки повторял, хоть и неохотно — лишь бы она отстала. Какие такие важные дела его ждали, он уже и не помнил, зато в памяти навсегда отпечатался довольный вид счастливой Малы, втягивающей носом пряный аромат густого соуса, который он приготовил собственными руками под её чутким руководством.       Тогда маленькая кухонька в их квартире казалась ему самым уютным местом на планете, а сейчас нагоняла страху, как и другие комнаты: со смертью бабушки в этом плане ничего не поменялось. Киран предпочёл бы больше никогда не возвращаться сюда, поэтому стоило Лиме однажды упомянуть, что Басу остался единоличным собственником и квартиры, и магазинчика, он тут же предложил поскорее их продать.       — Ты уверен? — Берг немного оторопела от такой решимости. — Может, ты захочешь съехать от меня, когда поступишь в университет, разве тебе не пригодится свой уголок?       «Я лучше в собачьей будке буду спать… Какой угодно уголок, только не этот», — подумал Киран, но вслух сказал другое:       — Значит, перееду в общежитие. Или буду снимать квартиру поменьше.       — Это только твоё наследство, так что мы в любом случае сделаем, как ты скажешь. Но, Киран, обдумай всё хорошенько. Съём квартиры — дело недешёвое.       — Буду подрабатывать в свободное от учёбы время, так все делают.       — Но мы могли бы наоборот сдавать оба помещения и откладывать деньги на твоё образование, к примеру. Тогда ты сможешь начать жить самостоятельно в любой момент, когда захочешь, и на это не придётся тратиться. Ещё и университет сможем потянуть хороший.       — Мне не нужно будет оплачивать университет. Тренер говорил, что у меня есть все шансы получить спортивную стипендию, если не заброшу баскетбол, а она покрывает и учёбу, и проживание на кампусе…       — То, что ты описываешь — это идеальный сценарий, по которому, к сожалению, жизнь идёт далеко не всегда.       — По-твоему, это глупая идея, и у меня ничего не получится?       Лима покачала головой.       — Я верю, что у тебя всё получится, Киран. Честно. Но иметь запасной план никогда не помешает. Сейчас в тебе говорит юношеский максимализм, но… Ну же, не закатывай глаза! Я ведь стараюсь говорить с тобой, как со взрослым. Я от тебя ничего не требую, только прошу: не руби сгоряча.       В конце концов Басу пообещал подумать: легче было молча согласиться с доводами Берг, чем пытаться объяснить ей, в чём конкретно причина его столь категоричного настроя. Лима оставила объявление о поиске арендаторов, и на пару недель они вообще забыли об этом вопросе, но потенциальные съёмщики вдруг принялись наперебой названивать в дом Берг, игнорируя и рабочие, и ночные часы. Это стало для них обоих большой неожиданностью, потому что ни Киран, ни Лима всерьёз не верили, что кто-то вообще обратит внимание на крохотное объявление в местной газете.       Разумеется, Лайтвуд снова вызвался заняться очередной проблемой Басу вместо Берг. Кирану было неудобно, что он доставляет Киллиану и Лиме столько головной боли, но он очень надеялся, что в будущем станет кем-нибудь достаточно значимым, чтобы сполна отплатить тем, кто не только не бросил его в трудную минуту, но и продолжал относиться к его тяготам как к своим собственным — ответственно и бескорыстно.       — Риелтор подъедет с минуты на минуту, — оповестил Кирана Киллиан и поднялся с дивана. — Я спущусь, встречу его. Ты пока ещё раз пройдись по комнатам, ладно? Вдруг что важное забыли.       Басу молча кивнул и тоже встал на ноги. Они с Лайтвудом потратили все выходные на то, чтобы освободить квартиру от старого хлама, который когда-то был неотъемлемой частью жизни всего семейства Кханов: весь коридор и часть гостиной были заставлены коробками. Находиться здесь с Киллианом было не так уж и страшно, да и вообще в этот раз Басу не почувствовал ничего особенного и окончательно утвердился в том, что собственное подсознание сыграло с ним злую шутку. Возможно, выдуманный Лимой невроз оказался ничуть не выдуманным, и смерть Амалы действительно травмировала его значительно, раз это вылилось в какие-то вздорные галлюцинации.       Комната сестры, теперь совершенно пустая, всё ещё навевала воспоминания, но они были мутными и блеклыми, словно сделанные на дешёвый фотоаппарат кадры. Киран провёл ладонью по пыльному подоконнику и тут же с отвращением тряхнул рукой и обтёр её о джинсы, не понимая, что на него нашло и зачем он вообще это сделал. Из окна было видно соседний многоквартирный дом, такой же заурядный и невзрачный, как этот. А вот в резиденции Дубеев его окно выходило на пышную зелень сада, всегда ухоженного, в отличие от заднего дворика в доме Лимы. Пару раз Кирану даже довелось застать сидящего на скамейке в тени деревьев Риши: то с книгой, то с листом бумаги, но в обоих случаях Дубей был предельно сосредоточен на своём занятии и не замечал украдкой наблюдающего за ним из своего окна Басу. С такого ракурса было невозможно разглядеть, что он читает или рисует, но Киран находил какое-то своеобразное упоение в том, чтобы рассматривать поглощенного своими мыслями Риши. Без какой-либо задней мысли: это просто приносило ему душевное спокойствие.       — Забудь уже, ну, — Киран обратился сам к себе, выискивая очертания собственного отражения в тусклом стекле, которое так давно никто не протирал.       Он не думал, что сказал это вслух, но громкий тяжёлый вздох за спиной будто стал ответом на его вымученную просьбу. Басу напрягся и замер, с утроенным усилием вглядываясь в окно и пытаясь понять, отражается ли там кто-то кроме него самого, или звук ему просто почудился. Убедившись, что видимых признаков чужого присутствия нет, Киран развернулся, чтобы покинуть комнату, но тут же с пронзительным воплем отпрыгнул назад, больно ударяясь спиной о треклятый пыльный подоконник. Изогнув губы в пугающей ухмылке, на него внимательно смотрела притаившаяся в углу комнаты сестра.       — О чём ты хочешь забыть, обо мне? — несмотря на наводящую ужас кривую улыбку, голос её звучал кротко и печально, словно она была искренне расстроена желанием брата.       Сражённый увиденным Киран с запозданием осознал, что ему нечем дышать: вся попрятавшаяся по тёмным углам жуть, дождавшись, пока он снова останется один, разом выплеснулась на него, как кипяток из прорванной трубы. Он попытался закричать, но из открытого рта вырвался только сиплый выдох. Бред, какой-то бред, это всё не по-настоящему, уговаривал себя Басу, но невероятно правдивое видение не желало исчезать. Амала не сводила с него своего пронзительного взгляда и выглядела такой реальной, что Басу даже засомневался: вдруг это была и не галлюцинация вовсе? Что, если сестра, вернее, её душа или что там от неё осталось, и правда находилась сейчас здесь, с ним? Не дождавшись от брата ответа, она медленно двинулась в его сторону, так плавно, словно парила по воздуху или плыла. Кирана захлестнула волна отчаяния, и единственным работающим инстинктом остался только тот, что велел ему бежать без оглядки. Он не хотел узнавать, что случится, когда Амала приблизится к нему вплотную.       Воздух вокруг него сгустился патокой — такой же приторной, как любимые духи сестры, запах которых он раньше обожал, — но Басу, стиснув зубы, рванул вперёд на пределе сил, пулей вылетая из пустой комнаты. Виски сдавило болью, но он, не останавливаясь ни на секунду, помчался на чердак: в прошлый раз бабушкина мансарда показалась ему самым безопасным местом во всей квартире. Там теперь тоже было пусто, и спрятаться было негде, но он почему-то надеялся на то, что туда этот мираж пробраться не сможет. Бесконечная лестница отняла у Кирана последние силы, но стоило ему потянуться к ручке двери, как та сама с оглушительным грохотом распахнулась, являя взору младшего Басу грозно возвышающийся силуэт старшей. Облачённая в пропитанные кровью ритуальные одежды, в которых он видел её в последний раз, сестра замахивалась зажатым в ладони клинком… но на него ли? Смотрела Амала будто поверх его головы, и ненависть в её горящих глазах была почти осязаемой. Не могла же она испытывать её к родному брату, которого любила больше жизни? Не в силах отвести от неё взгляд, Киран неудачно оступился и, неуклюже взмахнув руками, кубарем покатился вниз, пересчитывая ступеньки всеми частями собственного тела.       — Кир?.. Кир! Что за херня? — Басу свалился прямо в руки Киллиана, но даже такому крепкому мужчине, как Лайтвуд, пришлось приложить определённое усилие, чтобы удержать отчаянно брыкающегося Кирана на месте. — Спокойно, тихо, в чём дело?       Трепыхнувшись по инерции ещё пару раз, Басу вдруг ощутил, что его отпускает так же стремительно, как и накрыло. Он вздёрнул подбородок и вперился взглядом в лестничный проём, где действительно была открыта дверь в бабушкину комнату, но на пороге, разумеется, уже было пусто.       — Ни в чём, — стараясь звучать как можно увереннее, хрипло ответил Киран. — Дверь… сквозняком распахнуло, вот и споткнулся.       Киллиан нахмурился, безошибочно уловив в дрожащем голосе ложь, но прежде чем ответить поставил Басу на ноги и внимательно его осмотрел: каким-то чудом Киран не переломал себе все кости, однако синяки и пара шишек ему точно были обеспечены.       — Сказки будешь Лиме рассказывать, а я этот взгляд хорошо знаю.       — Какой ещё взгляд?       — Такой, — Лайтвуд передёрнул плечами, подбирая подходящее слово, — ошалелый. Вы с сестрой на одно лицо.       — Неправда, мы же с ней не похожи совсем, — попытался отшутиться Киран, растягивая губы в притворной усмешке как можно шире, но Киллиан его попытку не оценил:        — Кир, я серьёзно. Если у тебя тоже… видения, так скажем — лучше признайся сразу.       Басу тут же перестал выдавливать из себя улыбку и отвёл взгляд в сторону. Он не хотел, чтобы Лайтвуд и Берг помимо всего прочего волновались ещё и за его неокрепшую психику, которая — Киран теперь был однозначно уверен — дала трещину. О чём-то таком, наверное, и предупреждал Риши, когда говорил, что нервные потрясения могут ухудшить его состояние, но Басу не воспринял его слова всерьёз. Отнёсся к ним легкомысленно и беспечно, ведь помимо кошмаров, которые он едва помнил наутро, его больше ничего не беспокоило. Но тогда он регулярно пил тот мерзкий отвар и спал в насквозь пропахшей загадочными благовониями комнате, а теперь его тело и разум должны были справляться самостоятельно. Но не справлялись. Грудь тут же сдавило чувством вины: он ведь скрыл от Лимы истинную причину, по которой решил оставаться в резиденции Дубеев вместо того, чтобы перебраться к ней в отель. Решилась бы она на такой серьёзный шаг, как оформление опеки, если бы знала, что он нездоров? Получается, он привязал её к себе фактически обманом?       — Молчишь? Ладно. Я пока вызову скорую.       — Нет! — тут же вынырнув из топящих его в угрызениях совести мыслей, Киран подскочил. — Не надо никакую скорую, это один раз было, клянусь. Пыли надышался, пока коробки таскали, вот и почудилась какая-то ерунда. И я уже в порядке, даже не сломал ничего, видишь?       — Убедительная версия, ничего не скажешь. А главное, Лиму наверняка успокоит.       — Не говори ей, Киллиан, — срывающимся голосом попросил Басу, умоляюще заглядывая в серые глаза Лайтвуда, — она без этого постоянно из-за меня переживает. Я и так ненавижу себя за то, что постоянно доставляю вам неприятности.       Киллиан ответил не сразу. Наверное, он тоже заметил, насколько близко к сердцу Берг принимала каждую мелочь касательно Кирана, и не мог не признать, что это мешало ей спокойно жить. Лима не проявляла какой-то излишней опеки и не относилась к Басу, как к ребёнку, но на все его проблемы реагировала болезненно и жутко переживала, если не могла сразу их решить.       — Хорошо, это останется между нами. Но если подобное повторится… обещай, что расскажешь мне, — тактильность была чем-то совсем несвойственным Лайтвуду, но тем не менее он призывно развёл руки в стороны, и Басу тут же шагнул в его объятия. Киллиан ободряюще похлопал его по спине. — И не надо ненавидеть себя, это лишнее. Поверь мне, как человеку, который по молодости наворотил дел и линчевал себя каждую секунду после: и тебе, и всем вокруг от этого будет только хуже. Мы с Лимой взрослые люди и знали, на что шли, когда обязались заботиться о тебе.       «Нет, не знали», — с горечью подумал Киран, с трудом обхватывая большого, тёплого и такого надёжного Лайтвуда руками. Тот не строил из себя строгого взрослого и не пытался заменить ему отца или что-то в этом роде, но его участие значило для Басу куда больше, чем Киллиан мог себе вообразить. Киран никогда не говорил этого вслух, стесняясь подобной сентиментальности, но в какой-то момент жизни он вдруг понял, что стал воспринимать Лайтвуда как авторитетного старшего брата, которого у него никогда не было, но в котором, как оказалось, он так отчаянно нуждался.       — Извините, у вас тут всё нормально? — в дверном проёме с толстой папкой бумаг показался пухленький низенький мужичок. — Подъезд в приличном состоянии, но я хотел бы детально осмотреть квартиру. И как можно скорее, у меня не так много времени.

***

      Первое время после эпизода в квартире Кханов Лайтвуд следил за Кираном пристально, куда внимательнее, чем обычно. Вероятно, держал в голове слова Рэйтана, но время шло, а инцидент так и не повторился: Басу вёл образцовую жизнь обычного школьника без каких-либо намёков на одержимость. К моменту, когда Киллиан отпустил ситуацию и позволил себе немного расслабиться, мимо уже пролетели рождественские каникулы, а затем и его собственный тридцать первый день рождения. Спустя пару недель они отпраздновали и первый в кругу новой «семьи» день рождения Кирана: тридцатое января в этом году выпало на будний день, и выдохшийся после тренировки Басу предпочёл бы неподвижно лежать лицом в подушку, а не отмечать. Его пожелания были учтены, однако без сюрпризов вечер всё равно не обошёлся. Поддатый Лайтвуд пообещал научить его водить, о чём наверняка пожалел на следующее утро, а Лима подарила Кирану дорогущие навороченные кроссовки, которые чуть позже стали предметом зависти и восхищения всех парней в команде.       Вскоре маленький забавный риелтор вновь дал о себе знать и оповестил Киллиана о том, что с ним связались крайне заинтересованные покупатели, которые были настолько серьёзно настроены, что даже распугали остальных претендентов на столь заурядные помещения. Берг согласилась продать квартиру и магазинчик Кханов, во многом благодаря тому, что это решение поддержал Лайтвуд: Киран поделился с ним опасениями по поводу своей старой квартиры и окутавшей её пугающей ауры. Киллиан, помозговав, согласился с тем, что возвращаться в вызывающее подобные ощущения место определённо не стоит, а Лима, возможно, подумала, что они оба — законченные идиоты, но обещание сдержала и сделала всё так, как попросил Киран. Вырученные за продажу деньги они положили под небольшой процент на личный счёт Басу — вернее, как записали в банке, Кхана, — чтобы в будущем у него была хоть какая-то подушка безопасности перед вступлением во взрослую жизнь.       Призрак Амалы — или что это вообще такое было — Кирану больше не мерещился, но головные боли, которые и начались, и прекратились ещё в Калькутте, вновь вернулись к нему вслед за приходом обозлённой сестры и последующим за ним падением с лестницы. Снова стали приходить к нему по ночам и леденящие кровь кошмары, в которых он будто от её же лица проживал какие-то разрозненные фрагменты жизни Амалы. Они мучали его не каждый день, но когда всё-таки снились, неизменно доводили Басу до угнетённого состояния. Иногда он просыпался до рассвета в холодном поту и с чувством, будто вот-вот задохнётся, а иногда даже будил своим криком Лиму, спящую в комнате напротив. Она каждый раз прибегала к нему, полусонная, взъерошенная и босая, но никогда не оставляла его с тьмой один на один. Когда паника сходила на нет, он раз за разом извинялся перед ней за то, что не даёт спать, а она раз за разом шептала, что всё в порядке, бережно поглаживая его по кудрявой голове.       Помимо чудовищных видений, в которых фигурировала в основном Амала, его начали посещать и совершенно другие, непристойные, но при этом тоже очень будоражащие сны, главным героем которых была уже не сестра. Они вызывали в Киране трепет не менее сильный, чем кошмары, но этот трепет был совсем иной природы. Такой, которую открыть Лиме было никак нельзя. Нет, он не боялся, что она осудит его своеобразные наклонности, окончательно разбуженные бунтующими гормонами, ведь Берг сама была воплощением свободомыслия, поэтому уж кто-кто, а она наверняка приняла бы его любым. Но Басу не хотел давать ей ещё больше причин переживать за себя: за несколько месяцев совместной жизни он успел уяснить, что Лиме только дай повод, и она тут же в красках вообразит себе, как с Кираном происходит что-нибудь эдакое. Например, как его в переулке за школой избивают ногами за то, что он как-то не так посмотрел на какого-нибудь мальчишку из класса.       Мальчишки из класса, впрочем, его не интересовали, равно как и девчонки, хотя от последних по-прежнему не было отбоя. Даже Ясмин, которая воротила от него нос, когда сам Басу ещё преданно бегал за ней хвостиком, вдруг передумала, стоило ему только оставить её без внимания. Какая злая ирония: они будто поменялись местами, но Кирана теперь не волновала симпатия хорошенькой девочки из группы поддержки, за которой он когда-то ушивался. Сейчас его куда больше занимали собственные чувства, которые он пока плохо понимал, потому и не представлял, что с ними делать.       Если бы полгода назад кто-нибудь сказал Басу, что он будет заниматься подобными непотребствами, он бы рассмеялся этому кому-то в лицо. А скажи ему этот кто-то, что причиной его навязчивых грёз станет не милая одноклассница, а какой-то несносный бенгальский аристократ, существующий в восьми тысячах километров от него — ещё громче хохотал бы. Но сейчас ему было совсем не до смеха: бестолковое тело вдруг начало жить собственной жизнью отдельно от мозга и вытворять невесть что.       — Это всё пубертат, — он шёпотом пытался убедить самого себя в кромешной темноте, отказываясь принимать, что размытые воспоминания о Риши заставляют его лицо гореть, — просто я пока ни с кем больше не целовался, вот и не получается представить кого-то другого, — но стоило закрыть глаза, и собственное воображение тут же воссоздавало его образ до мельчайших деталей, кожа вспоминала каждое случайное и не очень касание, а непослушная рука против воли тянулась вниз, под одеяло. — Нет, меня всё-таки надо лечить. Ещё и болтаю сам с собой…       Несмотря на участившиеся сны сомнительного характера, которые Киран благополучно запирал за дверьми своей новой спальни, в остальном его жизнь вернулась в привычное русло. Он заново распробовал некогда обожаемый баскетбол на вкус и теперь проводил всё свободное время на тренировках, и даже после них в любую погоду торчал с сокомандниками на площадке, где от потрёпанной временем корзины осталось одно лишь кольцо без сетки. Спорт здорово помогал отвлечься от лишних мыслей, и хотя возможность стать капитаном была окончательно упущена, Басу был безмерно рад и тому, что его вообще оставили в команде и не стали вышвыривать оттуда с позором. Тренер имел на это полное право после нескольких бездарно проигранных по вине Кирана матчей, но сжалился над мальчишкой, травмированным потерей всей своей семьи за такой короткий промежуток времени. Продолжать пользоваться чужим состраданием, однако, Басу был не намерен, поэтому взял себя в руки и стал выкладываться на тренировках полностью.       Учёба, как ни странно, тоже пошла в гору: его оценки были довольно далеки от идеальных, но Киран действительно старался впитать в себя как можно больше знаний из самых разных областей науки в надежде, что это поспособствует его пока ещё туманному, но предпочтительно блестящему будущему. Мотивация стать успешным у него была, и вполне серьёзная: Басу страшно хотелось доказать Киллиану и Лиме, что они не зря с ним возятся и никогда об этом не пожалеют.       Дни сменяли друг друга с бешеной скоростью, и теперь уже события минувшей осени казались ему то ли сном, то ли выдумкой. Какие убийства, какие ритуалы? Если бы те события не отняли у него сестру, он и правда бы поверил, что всё произошедшее в Калькутте ему просто привиделось. Киран упорно старался запихнуть все воспоминания о том времени в самый дальний уголок собственного сознания, но мысли об оставшихся там друзьях то и дело вытесняли повседневные заботы: уставившись в потолок, Басу всё гадал перед сном, виден ли уже животик у Лалит и не заставил ли его побег плакать чувствительную Джаю.       Думать о Риши вообще было тошно, и не только потому, что Кирана с завидной регулярностью настигали неприличные фантазии, в которых главная роль неизменно отводилась младшему Дубею. В глубине души Басу догадывался, что его внезапное исчезновение принесло больше всего страданий именно Риши, и спорить с собственной интуицией было без толку. Теперь, став немного старше, Киран запоздало осознал — младший Дубей, очевидно, был с самого начала влюблён в него. Чувство вины, каким бы сильным оно не было, не могло заставить человека жертвовать тем немногим, что у него осталось, ради того, кто его якобы раздражает. И уж тем более никакое желание искупления не побудило бы его с таким энтузиазмом отвечать на поцелуй другого юноши. И даже если списать их неумелый обмен слюной на лихорадочный выброс адреналина или временное помутнение рассудка, то, каким Риши был после, практически не оставляло сомнений. Был… а остался ли? После того, что учудил Басу, с Дубея сталось бы никогда больше не смотреть в его сторону, не говоря уже о чём-то ином.       Когда Киран, изведённый очередным влажным сном с предсказуемой концовкой и последующим за этим неукротимым полётом мысли, вышел из своей комнаты ничем не примечательным апрельским утром, он застал Лиму за чашечкой кофе с корицей и разбором почты. Это не было чем-то из ряда вон, поэтому Басу не обратил на стопку конвертов никакого внимания — лишь как обычно пожелал Берг доброго утра и направился в сторону ванной комнаты. Он собирался пойти в душ перед школой, чтобы хоть немного смыть с себя дурные мысли, но Лима вдруг окликнула его, озадаченно приподнимая брови.       — Тут… для тебя письмо.       — Для меня? — Киран не представлял, кто мог бы ему написать, тем более, на адрес Берг. — От кого же, интересно?       — Взгляни сам.       Лима передала ему оба конверта, которые до этого держала в руках. На том, что побольше, размашисто было написано, что оно отправлено Лиме Берг неким Алистером Уэсли из Калькутты, а тот, что поменьше, был прикрыт неаккуратно выдранной половинкой тетрадного листа, на которой всё той же уверенной рукой было написано всего два предложения.       Мисс Берг, если вы действительно такая святая, как о вас тут говорят, вы не откажете мне в столь простой просьбе, я уверен, она вам под силу. Пожалуйста, передайте вложенное в этот конверт письмо человеку, чьё имя указано в графе «получатель».       Отложив тетрадный листок в сторону, Киран провёл большим пальцем по красивым орнаментам на конверте поменьше и, разумеется, в первую очередь обратил внимание на собственное имя, вписанное уже другим, куда более изящным почерком. Остальную информацию на конверте он перечитал трижды, прежде чем поверить собственным глазам. Может, он просто ещё не очнулся окончательно, вот и не соображал спросонья? Но стопроцентное зрение его ещё ни разу не подводило, и вряд ли обмануло в этот раз. «Отправителем» действительно значилась Джая Банерджи.