Часть 7

Холодный поцелуй горел на лбу. Так не обращаются с теми, кто вызвал божественный гнев. Поцелуй — слишком сокровенное, личное, искреннее. Цирцея потерла лоб, стремясь избавиться от ощущения нежеланного прикосновения. Она не хотела подпускать Посейдона к себе. Не хотела позволять носить себя на руках, трогать, прижимать. Целовать. Даже аккуратно, даже со странной почти нежностью. Такое позволено близким, не постороннему богу. Только вот мнение Цирцеи не имело значения. Он мог использовать ее — и счастье, что пока был осторожен и спешил куда-то, что пока легким поцелуем все ограничилось. Цирцея содрогнулась от мысли о том, как Посейдон заходит дальше, как его руки срывают ее одежду, несмотря на сопротивление, и грубо скользят по телу, как кожа расходится под кинжалом или острыми когтями, а ярко-алая кровь сочится из порезов… А потом — боль, унижение, смятые простыни и сломанные кости. «Как же хорошо, что ему нужно уехать. Боги, пусть он совсем не возвращается», — в пустоту взмолилась Цирцея. Ее одиночество долго не продлилось: Талассион вплыл в комнату, сложив руки на объемном животе. Лекарь так и лучился снисходительным злорадством: был уверен в своей победе. Фелия же, выглядывающая из-за его плеча, наоборот, смотрела с сочувствием и робкой надеждой. — Ну-с, уважаемая, добрый день, — пробулькал лекарь. — Попытаетесь продемонстрировать нам действие своего чудесного зелья или не будете позориться и признаете, что ошибались? Цирцея смерила его надменным взглядом и села, пережидая приступ головокружения. Ничего. Бывало и похуже, и побольнее, и посложнее. Они спорили на то, что Цирцея пройдет через всю комнату, ни разу не остановившись. И пусть мир расплывался цветными квадратами — Тиресий и вовсе был слеп, это не мешало ему ходить. — Добрый день, господин Талассион, — елейно-сладким голосом, приводившем иных мужчин в бешенство, поздоровалась Цирцея. — Не спешите торжествовать: будет выглядеть глупо, когда вы проиграете, — она поднялась на дрожащие ноги. Комната качнулась, но Цирцея устояла. Сделала шаг. Ее зелье эффективно. Еще шаг. Она все рассчитала правильно. И снова, главное, не врезаться в мебель. Пусть голова кружится, это недостаток белянки и, видимо, не очень умелое приготовление. Ничего. С каждым шагом становилось легче, зрение прояснялось — и Цирцея улыбалась с триумфом, уже способная разглядеть досаду и ярость на позеленевшем лице лекаря. Она оставалась лучшей. И сейчас, стоя на подкашивающихся ногах, после того как дважды прошла через всю комнату, ни разу не остановившись, Цирцея поняла: ее не сломали. Пока она могла вновь встать, вопреки всему, пока она помнила, ради кого живет, она была собой. — Ну что, господин Талассион, — все так же сладко протянула Цирцея, — кажется, вы ошиблись в моих способностях, — кровь шумела в ушах, а мир вновь размазался и заходил под ногами ходуном, но Цирцея лишь расправила плечи сильнее, не позволяя себе проявить слабость и опереться на что-нибудь. Талассион же трясся от бессильного гнева, его жабры возмущенно вздулись на шее. — Это… Это… Это невозможно, — забормотал он. — Я ошибся в диагностике. Я не учел ваши способности к самовосстановлению. — И тем не менее, я победила, — подбородок выше и держаться, пока разговор еще не закончен. Талассион явственно заскрипел зубами. — И чего же вы хотите? — Во-первых, еще две порции моего зелья: сегодня и завтра вечером. Во-вторых, вам лучше записать. — Пришлите список с Фелией, — раздосадовано отмахнулся лекарь. Цирцея была только рада: она стояла на ногах лишь благодаря чистому упрямству, жар расползался по телу, а в горле пересохло. Диктовать нужные компоненты, думать об их количестве в таком состоянии — невыносимо. — В таком случае благодарю, что уделили мне время, — вежливо наклонила голову Цирцея. — Хорошего дня. Ответа лекаря она не слышала — в ушах зашумело. Хлопнула дверь. Талассион ушел. Ноги подкосились, Цирцея упала бы на пол, если б Фелия не подхватила ее. Цирцея хотела приказать не звать лекаря вновь — язык не слушался. Вслепую она схватила Фелию за запястье, пережидая момент дурноты. — Все… нормально… Я… сейчас, — хрипло, с трудом шептала Цирцея. — Принеси воды, пожалуйста. — Конечно, госпожа, только отпустите руку, — в голосе Фелии звенела тревога. — Извини, — Цирцея разжала пальцы. Стакан прохладной воды улучшил самочувствие. Фелия обтерла лицо и шею влажной тканью, не переставая сочувственно ворковать. — Все в порядке, — уже спокойнее улыбнулась Цирцея. — Скажи, а где мой пеплос? Сама запачканная копотью одежда ее не интересовала, однако к поясу с внутренней стороны были привязаны браслеты, сплетенные руками ее дочерей, и еще один — ее единственного друга, потерять их совсем не хотелось. К счастью, чистый пеплос сложили в сундук, и Цирцея вздохнула с облегчением, намотав на руку пояс с браслетами. На своем острове она всегда их носила, но образ жрицы Гекаты и сестры царя требовал определенной строгости, разноцветные ленты и бусины не вписывались. — Это магические амулеты, госпожа? — поинтересовалась Фелия. — Вроде того, — хмыкнула Цирцея и прикрыла глаза, сосредотачиваясь. — Будь добра, напиши список ингредиентов. Они нужны мне как можно скорее. — Конечно, сейчас, — по шороху одежды Цирцея поняла, что Фелия устроилась рядом и готова писать. — Лунный камень, лучше сразу штуки четыре. Если будет, толченый, лучше толченый, если нет — мне нужна ступка и пестик, — начала диктовать Цирцея, нахмурилась: на остров лунный камень, использовавшийся во многих зельях, приносила Геката. Без нее будет сложнее. — Чемерица, настойку, раз уж господина Талассиона так беспокоит возможная ядовитость. Зверобой, свежий, но можно и сушёный, листьев десять-пятнадцать, — перечисляла Цирцея ингредиенты сразу для нескольких зелий. Фелия покорно записывала, не задавая вопросов. Цирцея же надеялась, что лекарь не заметит подвоха. Если вспомнить репутацию Посейдона, количество его любовниц и детей, странное поведение и холодный поцелуй, становилось до боли очевидно, что он мог сделать с женщиной, оказавшейся в его власти. Цирцея этого не хотела — и не намерена была сдаваться, однако стоило позаботиться о себе, если станет совсем плохо. Когда Фелия ушла, Цирцея провалилась в зыбкий сон, свойственный всем больным. Спала она плохо, с кошмарами и часто просыпалась. Цирцее даже пришлось встать и сделать несколько шагов до сундука, чтобы выпить обезболивающее — всего каплю, не шесть. «Надо бы экономить, — подумала Цирцея, рассматривая флакон на просвет. — Вредный старикашка ни за что не даст мне готовить зелье, способное убить при передозировке или неправильном приготовлении. «Опасно». Ха! Да я в три года такое могла сварить с закрытыми глазами. Ну, возможно, не в три и не с закрытыми, но сейчас-то!» Зависимость, пусть частично преодоленная, раздражала, как заноза, от которой невозможно было избавиться. Излишние предосторожности лекаря раздражали больше, и Цирцея принялась беспокойно расхаживать по комнате, бездумно растирая грудь, словно это могло ускорить возвращение магии. Отдельные ее искорки уже чувствовались, но недостаточно, чтобы поговорить с Ириной. — Давай же, ещё чуть-чуть, — пальцы перебирали браслеты, так и привязанные к поясу. Нелепые, кривые, с торчащими кое-где нитками, неказистые, поистершиеся от постоянного ношения, несмотря на защитную магию, браслеты хранили в себе тепло любви, детской, неподдельной. Кричали о том, что Цирцея нужна. Им, своим названым и самым родным девочкам. Перезвоном ручейка звенел смех наяд. Шелестели ветви: дриады о чем-то перешептывались между собой. С кухни тянуло вкусным и немного горелым. «Ах, говорила же быть внимательнее!» Белокаменный дворец, таинственный и темный лес, широкое поле наливающейся пшеницы, сад с деревьями и травами, огород, небольшие озерца — все это так ясно предстало перед внутренним взором Цирцеи, что на душе стало светло и жарко и глаза защипало от слез. — Мама? — Ирина будто не верила, что взаправду чувствует внимание Цирцеи. — Мама, это ты? Как ты? — по связи, лишь немного заглушенная расстоянием и толщей воды, донеслась дикая радость вперемешку с облегчением. Цирцея улыбнулась. Колени подкосились вновь — она села прямо на пол, не думая ни о чем, кроме дочери. — Ирина, дорогая моя, любимая, — Цирцея протянула руки, словно хотела заключить дочь в объятия, послала волну нежности и одобрения. — У меня все в порядке, меня никто не тронул. Как ты, как твои сестры? Как Перс? Вы уже дома? — Все хорошо, мам, сестры тоже нормально, — Ирина на секунду замялась. — Перс нас защищает. Мы спали у него, все втроём. Ты не подумай, мама, он нас и пальцем не тронул! — поспешно прибавила она. — Все хорошо, — Ирина вздохнула спокойнее. Цирцея послала ещё одну волну тепла, внутренне холодея от тревоги. От чего Персу пришлось защищать ее девочек? У Цирцеи был ответ, и он ей не нравился. — Мы уже дома, да. Приплыли буквально пару часов назад. Здесь все тревожатся о тебе… Перс не разрешил никому спускаться на берег, угрожал, что эти земли защищены самой Гекатой и любой, кто ступит на них без дозволения, погибнет в муках. Знаешь, они — остальные то есть — здорово испугались, кажется. Перс проводил нас до дворца, попросил припасов в дорогу, ему девочки собирают, а я прилегла отдохнуть. Хотя, если совсем честно, сбежала. Не хочу ни с кем говорить, — Ирина всхлипнула. — Мамочка, что нам теперь делать? Мы не справимся без тебя! — отчаянно крикнула она. Сердце Цирцеи обливалось кровью. Она понимала, что ее дочерям гораздо сложнее и больнее, чем ей, — но не могла помочь. — Тише, дорогая, — Цирцея не выдала обуявших ее чувств, заговорила ласково. Хорошо, что никто не видел лица, по которому текли слезы. — Будет трудно, милая моя, иногда очень трудно. Но вы у меня сильные, вы со всем справитесь. А я буду рядом, столько, сколько смогу. Вы справитесь, — повторила Цирцея. — Мы справимся. «Все будет хорошо», — бесполезным и вязким комком застряло на языке. Вместо этого Цирцея собиралась рассказать о тайниках, о журналах наблюдений, о книгах рецептов, которые прятала от слишком юных дочерей. Она хотела объяснить многое, слишком многое, однако понимала, что Ирина просто не в состоянии слушать. Цирцея успокаивала ее и слушала о последних событиях, пока не иссякла магия, и лишь на прощание попросила: — Скажи Персу, чтобы он не тревожил владыку Посейдона больше. Пусть принесет необходимые жертвы по возвращении, а обо мне не просит. Сама разберусь. И вы тоже не творите глупостей, ясно? Я запрещаю, — Цирцея почти ничего не запрещала дочерям, оттого ее слова прозвучали весомее. — Я не перенесу, если с вами что-то случится. Берегите себя. — Мама, подожди, постой, — Ирина наверняка вскинула голову или даже встала. — Прости, родная, я ещё слаба, — с невыносимой болью призналась Цирцея. Она могла бы поговорить чуть дольше, но тогда бы вновь надорвалась и лишилась связи ещё на пару дней. — Дорогая, я лечусь. Я позову, как только смогу, ладно? Будь осторожна, приглядывай за сестрами. Люблю тебя. Люблю вас всех. — И я тебя люблю, мам. Мы будем осторожны и не подведем, обещаю! — обречённо сказала Ирина. Цирцея мягко приглушила связь, чтобы не тратить магию, вытерла мокрые щеки и с трудом поднялась на ноги, без сил упала на кровать. Она надеялась, что у нее еще будет время наставить дочерей, ведь пока Ирина не могла спокойно слушать. Как же Цирцея виновата, что оставила их, что им придется справляться без нее!

* * *

— Скажи, владыка Посейдон обычно надолго отлучается? — поинтересовалась Цирцея, когда Фелия принесла поздний обед. — М, не знаю, — служанка задумчиво приложила палец к губам. — Иногда на несколько дней, иногда и неделями здесь не бывает. Но это когда гостей нет обычно. Я скажу ему, что вы скучали, — лукаво улыбнулась она. Цирцея заставила себя поднять уголки губ в ответ. Скучать по тому, кто оторвал ее от семьи, Цирцея явно не собиралась. — Покажи лучше мне библиотеку, — она отставила едва тронутую тарелку с едой и поднялась. В ушах почти не шумело, голова не кружилась. — Я не голодна, потому что плотно позавтракала, — пояснила Цирцея, заметив недоверчивый взгляд Фелии. — И читать точно могу. Мне гораздо лучше. Цирцея взяла с собой пояс с браслетами от дочерей и, опираясь на руку Фелии, наконец добралась до библиотеки. Дубовые двери открылись по воле мрачных и молчаливых охранников, и глазам предстал на удивление заурядный вид: стеллажи, сверху до низу набитые свитками в кожаных футлярах и восковыми табличками. В Колхиде была примерно такая же библиотека, лишь немногим уступающая размером, а на острове Ээя — превосходившая благодаря записям пророчеств Тиресия. — В главном дворце библиотека гораздо больше, просто огромная, — пояснила Фелия. — Но она под водой. А здесь тексты, которые под воду нельзя. У одной из стен расположился громоздкий прямоугольный стол и массивное глубокое кресло, явно принадлежавшее Посейдону. Цирцее пришлось попросить принести ей пару подушек, чтобы устроиться в нем. Надписи на свитках были по большей части на иностранных языках: Цирцея узнала только египетский, который немного изучала когда-то. Она долго бродила среди стеллажей, пытаясь прочесть хотя бы ярлыки на свитках, и наконец нашла полузатертую надпись, гласившую что-то об Исиде — египетской богине, связанной с исцелением, насколько помнила Цирцея. «Возможно, это записи лекаря? Или что-то вроде того. Будет обидно, если я смогу перевести только гимны чужой богине», — подумала Цирцея и осторожно достала футляр со свитком. Папирус оказался очень длинным — явно не просто восхваление Исиды, а что-то большее. Может, все-таки рецепты? Делать нечего: Цирцея забрала свиток на стол, отыскала несколько пустых восковых табличек и что-то вроде переводчика с египетского и погрузилась в перевод. Это оказалось не сложно, а очень-очень сложно. Иероглифы могли означать разное. Иероглифы меняли смысл в зависимости от положения в тексте. «Кто вообще придумал такую издевательскую систему?» — возмущалась Цирцея, продираясь через запутанные правила. Она не ушла дальше первой строки — а первая строка, судя по всему, не несла смысла и являлась красивым предисловием. Как и еще несколько — знать бы точное количество! Лишь врожденное упрямство не позволило Цирцее бросить все и пойти поискать чтение полегче: вдруг где-нибудь встретился бы интересный и, главное, понятный текст. Вечером Фелия застала Цирцею, страдающую над первой строчкой. — Уже поздно, госпожа. Желаете поужинать? — Не сейчас, — отмахнулась Цирцея, не поднимая головы. — Мне нужно понять, как в данном случае перевести скарабея. — Это же просто жук, разве нет? — удивилась Фелия. — Никуда не уползет. Вы больны, а я за вас перед владыкой отвечаю. Пойдемте, пожалуйста, вам нужно отдыхать. — Я не устала, — вздохнула Цирцея. — А скарабей это не просто жук. Он священный для египтян и символизирует не только себя, но и силу солнца, жизненный путь, а также воскрешение. И это чисто скарабей, без сочетаний с другими иероглифами, а вот с ними он может означать… — Госпожа, пожалуйста, давайте вы расскажете это за ужином? — Фелия состроила умоляющее выражение лица. — Я за вас беспокоюсь, и владыка тоже будет. Цирцея сильно сомневалась, что Посейдону всерьез есть дело до ее здоровья: разве что хотел сам его ухудшить, но огорчать Фелию не хотелось. — Только ради тебя, — Цирцея позволила себя увести, накормить и даже полежала в ванне, наслаждаясь отсутствием Посейдона. Но стоило Фелии уйти после заверения в том, что ее помощь не требуется, Цирцея поняла, что не в силах оставаться в комнате. Просторная, широкая, мягкая кровать давила, напоминая об одиночестве. Цирцея не спала одна: сначала к ней прибегали братья, в основном Перс, затем сестра. Долго она слушала ночами дыхание Тиресия, готовая разбудить его в случае кошмаров. На Ээе в постели Цирцеи спали кошки: и они были уверены, что это Цирцея спала в их постели. Дочери также прятались у нее от дурных мыслей и снов. Вокруг не бывало тихо: что-то шуршало, ерзало, дышало, сопело, пихалось — и это помогало уснуть с осознанием того, что все по плану, все хорошо, что ее счастье — вот, спит под боком и в безопасности. Здесь же все казалось пустым, холодным и чуждым. А может, Цирцея выспалась днем. В любом случае, она не хотела больше ложиться на шелковые простыни и бесшумно выскользнула из комнаты, направившись в библиотеку. Свет там равнодушно горел в любое время суток.

* * *

Цирцея вышла из библиотеки только в середине следующего дня, несмотря на многочисленные напоминания Фелии о завтраке. Есть не хотелось. Цирцея и в комнату-то вернулась лишь потому, что принесли ингредиенты, которые она просила. Настроение было приподнятым: с утра Цирцея поговорила с Ириной и Эригеей, наядой помладше, и теперь предвкушала работу с зельями. Конечно, оборудование оставляло желать лучшего: лекарь, казалось, отыскал самые старые и проржавевшие котлы, заставшие, небось, расцвет титанов, а дрова для розжига «забыл» прислать. Цирцея могла бы и послать за ними, но зачем? Ее магия послушным жаром текла по жилам и вполне могла прогреть небольшие котелки до нужной температуры. — Господин Талассион просил передать, что вообще-то не положено такие травы давать гостьям, но вам он бы отдельно их рекомендовал, — доложила Фелия. — О чем это он? Цирцея, отмывавшая котлы от присохшей грязи, внутренне заледенела. Она недооценила лекаря? Он все-таки понял, какие зелья Цирцея собиралась варить? С другой стороны, старик, каким бы вредным ни был, все же отдал все необходимые травы и даже одобрил ее идею. — Видимо, господин Талассион имел в виду, что я слишком неуравновешенная и успокоительное мне не помешает, — отшутилась Цирцея. — А зачем вам целых пять котлов? И успокоительное? То есть, простите, это не мое дело, — Фелия потупилась, но любопытство так и сверкало в ее глазах. Цирцея тепло улыбнулась, вытерла руки и, не удержавшись, погладила ее по плечу. — Некоторые ингредиенты нужно варить одновременно, но по отдельности, а смешивать лишь на определенном этапе. Например, чемерица разъест лунный камень, если их в один котел ссыпать, но если замочить порошок камня в настойке таволги, а чемерицу нейтрализовать иглами дикобраза, то они сохранят свои свойства, — руки помнили, что делать, и во время объяснения Цирцея расставляла котлы и раскладывала все, что ей принесли. Она подробно рассказывала Фелии о каждом компоненте успокоительного — и молчала о том, что в трех котлах из пяти варится противозачаточное. Главное, отвлечь внимание — и это получалось. Фелия даже попросила говорить помедленнее и не задавала новых вопросов. Потом Фелия сама вспоминала разные истории из своего детства и жизни дворца и больше интересовалась прошлым Цирцеи, чем достаточно однообразным процессом приготовления зелий. — На самом деле, растить двух братьев — это ужасно, — смеялась Цирцея, помешивая в одном котле и мысленно считая, чтобы вовремя добавить зверобой в другой. — Живешь, как во время войны, и никогда не знаешь, нападут ли на тебя сегодня с мечом, попытаются пристрелить из лука или пойдут в рукопашную. — Какой кошмар! — Да ладно, это же игрушечное оружие, и я была сильнее, — Цирцея улыбнулась с оттенком грусти. — Вот когда они друг с другом дрались или устраивали соревнования, тогда уже приходилось часами у котлов стоять. Я с тех пор ранозаживляющее могу приготовить в любом объеме и пропорции для него считаю в уме — и, честно говоря, это мое нелюбимое зелье. Сколько ни сделай — эти два героя потратят влет, — она не сказала, сколько заживляющего тратила сама, но уже позже. Ни к чему такая откровенность. Они закончили, судя по ощущениям, поздно вечером. Фелия откровенно клевала носом, но уходить отказывалась, пока Цирцея, пропустившая завтрак и обед, не поужинает. Делала ли это Фелия из искреннего беспокойства или из опаски перед Посейдоном — она слишком напоминала Цирцее нимф, чтобы можно было отказать.

* * *

К такому существованию можно было привыкнуть. Все возможное время Цирцея общалась со старшими наядами, просила рассказывать обо всем, что происходит на острове, давала наставления и советы и безумно скучала. Когда же силы начинали истощаться или дочери уставали, Цирцея садилась за перевод египетского текста. Сначала она думала, что это все-таки записи жрецов — не зря же там упоминались боги — и надеялась, что среди иероглифов найдутся какие-нибудь интересные рецепты зелий, но потом поняла, что разбирает, скорее, легенду. Это не умалило рвения Цирцеи, и перевод очень медленно, но двигался. Изучение нового всегда вдохновляло ее, поэтому и египетский язык потихоньку поддавался, а значения некоторых иероглифов Цирцея уже знала без справочника. «Так к концу текста я и просто читать смогу», — подбадривала себя Цирцея, обложившись папирусом и восковыми табличками. Главное, не думать о том, что она здесь не по своей воле. Не думать, что Посейдон в любой момент мог вернуться и разрушить даже худо-бедно устоявшийся порядок. Не думать, что дочери умалчивают о проблемах, а верить, всем сердцем верить, что ее девочки со всем справятся. Не оставаться в выделенной ей комнате — Цирцея так и не смогла заставить себя лечь на широкую холодную кровать и уснуть. Боялась, что во сне вновь услышит крики дочерей, увидит их слезы и боль, несмотря на успокоительное. Боялась тишины, одиночества, разъедающей кислотной вины. Цирцея занимала себя каждую минуту, лишь когда перед глазами расплывались цветные пятна и черные точки, устало клала голову на руку и проваливалась в черное ничто без сновидений прямо в библиотеке, за столом. Фелия только иногда тоскливо напоминала о необходимости поесть и поспать. Да, Цирцея смирилась: разговоры с дочерями, перевод текста, немного походить по дворцу, чтобы размять ноги, зайти в свою комнату и сделать вид, что она готовится ко сну, а потом — вновь перевод и горькая пустота внутри и снаружи. Не пытки, не насилие, не маленькая темная камера. Намного лучше, чем могло бы быть. Цирцея обнимала себя за плечи, чтобы согреться, и почти не плакала. Она была жива и здорова, как и ее дочери где-то там, на острове. Она была нужна им в рассудке и способная на сострадание. Значит, нужно было определить, что символизировал скарабей в очередной строчке, и не думать об остальном.