Часть 11

Цирцея улыбнулась, завидев Посейдона в дверях. Она думала, он не зайдет больше: они виделись днём и за ужином, а ведь у бога множество своих обязанностей. Тем не менее он приветливо кивнул и привычно устроился в кресле из воды. Цирцея чувствовала удивительный прилив сил: она уже передала список ингредиентов Фелии и спланировала дальнейшие действия. Четко, методично, с запасными вариантами. Жаль, конечно, что Цирцея не присутствовала при первом знакомстве дельфина с новой стаей, да и в целом мало знала об обитателях подводного мира, однако новая задача вызывала не тревогу, а волнительное предвкушение, давно забытое. «Забавно, что именно сейчас мне выпал шанс поработать с кем-то необычным», — думала Цирцея. Она любила животных своего острова, только последнее время почти не экспериментировала, разве что немного. А тут целый океан существ, за которыми можно наблюдать, которых можно изучать, и потом, возможно, Посейдон даст позволение провести опыты? Ему нравились монстры и химеры, а Цирцея гарантировала, что животные не пострадают от ее рук. — Я сегодня перевела интересный кусочек, — все еще погруженная в мечты об экспериментах, Цирцея заговорила вслух. — Точнее, я надеюсь, что перевела правильно, потому что там речь о созданиях наполовину людях наполовину осьминогах. Я знаю, что у египтян боги изображены отчасти животными, но там верхняя половина. Очень нетипично, как мне показалось, — на ее щеках вспыхнул легкий румянец: Цирцее уже казалось, что она ошиблась и сказала глупость. Посейдон рассмеялся, поднялся со своего места — и мгновенно преобразовал свое тело. Теперь вместо ног у него были длинные лазурно-черные щупальца. Цирцея ошеломленно моргнула и тоже встала, разглядывая бога. — Это я перекупалась сегодня или у вас правда появились щупальца? — уточнила она и протянула руку, но тут же одернулась: не стоило даже думать о том, какие щупальца на ощупь. — Правда, — Посейдон откровенно развлекался, наблюдая за реакцией Цирцеи. Кончик одного щупальца завис рядом с ее животом. — Хочешь потрогать? — А можно? — Цирцея подозрительно поджала губы: в предложении, скорее всего, крылся какой-то подвох, но соблазн согласиться был слишком велик. — Тебе да, — Посейдон подошел поближе с довольной улыбкой. Цирцея аккуратно взяла кончик щупальца в руку и чуть погладила. Оно оказалось бархатистым, мягким, скользким и прохладным. Пальцем Цирцея коснулась крошечной присоски, шершавой и упругой. Несмотря на кажущуюся мягкость, в щупальцах чувствовалась скрытая сила. — Как они ощущаются? — не сдержала исследовательского любопытства Цирцея. Чересчур ново, чересчур много вопросов вмиг рождалось в голове. — Вы в них не путаетесь? С чем удобнее: с щупальцами или с ногами? Посейдон, видимо, не ожидал такого словесного потока. Его лицо приобрело задумчивое выражение, а другое щупальце медленно скользнуло по руке Цирцеи до локтя, словно бог сам пытался понять, как ответить. — Нормально ощущаются. И не путаюсь. Я могу не только щупальца отрастить, но для некоторых форм нужно больше места, — Посейдон подмигнул, не спеша убирать второе щупальце. Цирцея была слишком увлечена ощупыванием первого, чтобы его стряхнуть. Кроме того, Посейдон не делал ничего плохого, и Цирцея не назвала бы касание неприятным. — Так какая у вас любимая форма, в которой удобнее всего? И какие еще можете? Бог пожал плечами, щупальце ненавязчиво поползло выше локтя — и это не вызывало раздражения. Почти как в море. — Они все удобные, просто для разных сред и разных, м-м, дел. А какие могу, — Посейдон склонил голову на бок. — Там список на пару часов, пожалуй. Проще, наверное, сказать, во что не могу. — И во что не можете? В бабочек? — Цирцея хихикнула, представив бога с пестрыми крыльями. Воображение нарисовало абсурдную картину: бородатая синяя бабочка, плывущая в толще воды. «Наверное, чешуйки с крыльев такой усилили бы многие зелья. Жаль, проверить нельзя», — с долей мечтательности прищурилась Цирцея, наблюдая, как щупальце кончиком касается ее плеча, щекоча присосками. Посейдон мягко усмехнулся: — Угадала, да. Во что-то мелкое и далёкое от моря. — А в мелкое, но связанное с морем? — тут же уточнила Цирцея. — В маленького осьминога, например? Или рачка какого-нибудь? Или в крупное, но от моря далекое? Слона? Посейдон аж скривился: — Не люблю в мелкое, тесно, — и более спокойно продолжил. — А слоны — дальняя родня китов. Цирцея поймала себя на том, что рассматривает не только щупальца, но и лицо бога. Он стоял близко, и впервые Цирцея не пыталась защититься или сбежать. Она видела высокий лоб, а на нем едва заметные следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева, густые брови, длинные ресницы, прямой взгляд светящихся, странно теплых сейчас ультрамариновых глаз, ухоженную бороду, изогнутые в улыбке губы. Посейдон часто улыбался, как отметила Цирцея. Или он часто улыбался ей. От последней мысли Цирцея поскорее отмахнулась: симпатия бога пугала, а портить уютный вечер переживаниями не хотелось. Цирцея чуть сжала щупальце, которое держала в руках. — И от них прямо как от пальцев ощущения? Второе щупальце поддело лямку хитона. Посейдон широко улыбнулся: — В данный момент даже лучше, чем от пальцев. Цирцея мгновенно напряглась и попыталась передвинуть щупальце обратно. У нее бы ничего не получилось, если бы Посейдон сам не убрал его: щупальца были удивительно мускулистыми. Бог раскрыл их веером: черные и длинные щупальца шевелились, что могло показаться жутким. Но Цирцею затопило облегчение: он все ещё ее не тронет против воли. К тому же, в списке того, чего она боялась, щупальца стояли не на первом месте. Честно говоря, они бы вообще туда не попали. — Хочешь, обниму ими? Если не боишься, — Посейдон весело блеснул острыми зубами. Цирцея длинно выдохнула: для него это все игра. Богу, очевидно, по какой-то причине нравилось ее дразнить — что поделать? Весьма безобидное развлечение, если подумать. Цирцея посмотрела на извивающиеся щупальца. Ей, действительно, стало интересно, каково ощутить себя в них. — Если просто обнимете — не боюсь, — решилась Цирцея. Посейдон немедленно стёр последнее расстояние между ними. Сильные мускулистые щупальца осторожно обернулись вокруг тела, заворачивая в кокон, тяжёлые руки легли на затылок и на спину. Цирцея прикрыла глаза и сосредоточилась на чувствах. Пахло морем. Щупальца подрагивали, словно волны. Держали крепко, уверенно, но бережно и мягко. — Это так странно, — задумчиво протянула Цирцея, повела плечами, ощущая, как сжимаются и расслабляются щупальца, провела рукой по присоскам, которые в середине были гораздо крупнее, чем на кончике. Странно, — повторила она, не зная, как выразить свои впечатления и очень тихо, почти неслышно шепнула. — Мне нравится. Посейдон резко выдохнул над ухом и издал рокочущий удовлетворённый смешок. — Я рад, что тебе нравится, — в глубоком голосе слышалось мурлыканье крупной кошки. Цирцея повертелась в щупальцах, стремясь устроиться поудобнее. Выпутываться из объятий почему-то не хотелось, и она поддалась спокойствию. Ничего страшного не происходило, Посейдон не касался в неположенных местах, даже не пытался, так что опаска временно отступила, оттесненная любопытством. Бог морей казался надёжным, как скала, а щупальца были ласковы, как вода, — удивительное сочетание, россыпью мурашек проходившее по коже. «Не висни», — всегда одергивала Геката. Только Посейдон вроде не возражал против прикосновений. — А мне вас обнять можно? За шею? — Конечно! За что захочешь, — Посейдон посмеялся и ослабил щупальца, позволив достать руки. Цирцея повисла на его шее и расслабилась раньше, чем тревога и страх вонзили зубы в сердце и потребовали прекратить. Посейдон прижал ее крепче, забирая большую часть веса, и невесомо погладил по спине. Цирцея спрятала лицо на широкой груди, прижалась щекой к прохладной коже. Сила бога действовала гипнотически, внушала, что здесь, в его руках и щупальцах, в мощной, неумолимой и завораживающе-красивой стихии, безопасно. Что игривая волна не обернётся смертоносным штормом. Если же обернется… Дочь океаниды не утонет. А переплетение яростных волн, рев моря, дикая, неукротимая мощь по-своему прекрасны. Сердце забилось быстрее, по телу прошла трепетная дрожь. Лечь на воду. Без опоры, без берега — зачем они, когда океан поддерживает сам? Качаться на теплых волнах и ни о чем не тревожиться. «Это все ложь, притворство, игра», — напомнила себе Цирцея, но не отстранилась, когда пальцы Посейдона бережно зарылись в волосы на затылке. «Сколько он возьмет за свою нежность? Чем придется платить за переводы, за ложе у стены, за дельфинов, за эту демонстрацию, в конце концов?» — она вздохнула. Боги всегда забирали больше, чем давали. Но кое-что она могла предложить. — Как вы относитесь к поэзии? — поинтересовалась Цирцея, разбивая молчание, пока оно не стало значить слишком многое. Пока оно не заговорило громче слов. — К поэзии? — удивленно переспросил Посейдон. — Внезапно. Хм, гимны, которыми мне надоедают, обычно стихотворные. Да и здесь немало свитков со стихами, есть даже неплохие. А к чему ты это? Хочешь почитать? Вряд ли у тебя на острове есть библиотека. Цирцея смущенно потупилась. Объяснить ее логику было сложно. — Благодарю, в другой раз, — Цирцея все-таки собиралась хоть отчасти отплатить за все, а не заставлять Посейдона делать что-то для нее. — У меня самой библиотека весьма обширная, так ещё и уникальная: большая часть текстов не написана. Кое-что я забрала у Миноса в качестве оплаты. Некоторое… подарки, — по лицу прошлась тень, когда Цирцея подумала о той, кто был к ней столь щедр, а тоска по дому привычно сдавила грудь. — Те ненаписанные тексты — там не только стихотворения — от моего друга-пророка. Я подумала, — Цирцея запнулась. — Вспомнила, что мне нравилось узнавать что-то, неведомое больше никому. Хотя это было забавно, — она тепло улыбнулась, — потому что тот пророк использовал пока не придуманный язык и сам понимал не все слова. Однажды мы переводили поэму, и вместо слова «прекрасный» или «великолепный» по ритму подходило только «бестолковый», — Цирцея рассмеялась. — Тиресий говорил, что важнее сохранить ритм, я же считала, что нужно написать верно по смыслу. Простите, это все не важно, — осеклась она. — Просто… Может, вам было бы любопытно услышать что-то из произведений будущего. Они сильно отличаются от того, что пишут сейчас, и совсем не похожи на приевшиеся вам гимны. Посейдон расхохотался, но прежде чем Цирцея почувствовала себя наивной глупышкой, пояснил: — Какое необычное применение пророческих способностей! Подозреваю, ни один другой оракул до такого не додумался. Конечно, с удовольствием послушаю. Поскольку он не собирался выпускать Цирцею из объятий, она начала читать прямо так, чуть отклонившись, чтобы свободно дышать и придать голосу должную интонацию. Цирцея выбрала стихотворение покороче, неуверенная, что бог оценит форму: А эта страница — морская, На ней не увидишь земли. Крутую волну рассекая, Проходят по ней корабли. Дельфины мелькают, как тени, Блуждает морская звезда, И листья подводных растений Качает, как ветер, вода. На дне этой синей страницы Темно, как в глубинах морей. Здесь рыбы умеют светиться Во мраке, где нет фонарей. На лице Посейдона проступило некоторое удивление, и Цирцея могла это понять: греческие стихи разительно отличались, а уж гимны богам и вовсе были куда более длинными и метафоричными. — М-м, необычно, — вынес вердикт Посейдон. — Вроде бы просто, но мило. И откуда они знают про светящихся рыб? Смертные не погружаются так глубоко, их сил не хватит доплыть. Цирцея тепло улыбнулась: она каждый раз засыпала Тиресия вопросами, и про светящихся рыб тоже спрашивала. Как наяву вспомнилось: жаркий воздух, до предела напоенный ароматами тропических цветов, какая-то бурда, которую Тиресий со смехом называл «латте на кокосовом молоке или что-то похожее», его голова на ее коленях, золотистый закатный свет, льющийся из окон, и разговоры обо всем на свете, жаркие споры о том, как лучше перевести на современный язык то, что видел в будущем Тиресий, и абсолютное, неподдельное счастье. — Тиресий — мой друг — говорил, что люди придумают специальные штуки, которые позволят погружаться на большие глубины. Как лодки, но подводные. С их помощью можно будет исследовать дно, — объяснила Цирцея. — Надо же, лодки под водой, — хмыкнул Посейдон, чуть сжимая щупальца. — Додумаются ведь… А что еще интересного смертные сочинили о моей стихии? — Разное есть, — уши Цирцеи слегка запылали, когда она вспомнила о стихотворениях, в которых море восхвалялось. Это было красиво, но, пожалуй, Посейдон мог увидеть намек, чего Цирцее не хотелось бы. Как назло, в голову лезло именно про «ласку океана» и нежную любовь к нему. — Некоторое совсем странное. Есть целое направление, хайку. Оно не только о море, конечно, но отличается тем, что в каждом произведении всего семнадцать слогов — и этими семнадцатью слогами автор выражает законченную мысль. Например: Волны сплетают Водоросли в косы И пахнет йодом Посейдон задумчиво наклонил голову на бок, перебирая волосы Цирцее. — Действительно, странное. Можешь еще парочку прочитать? Цирцея кивнула, воодушевленная тем, что Посейдон не сразу махнул рукой на нестандартную поэзию. Сама Цирцея долго не могла понять, что Тиресий нашел в этих хайку. Она прочитала еще: Знойная дымка Между морем и небом Стерся горизонт Здесь — твердь земная Там — стихия моря И жизнь на грани… Темнеет вода Пятнают гладь моря Тени облаков — Похоже на маленькие картинки, — решил Посейдон. — Впрочем, неплохо, я бы послушал еще. Только подожди немного, сделаю так, чтобы нам обоим было удобнее, — и с этими словами он легко поднял Цирцею на руки и опустился в кресло, усадив ее в переплетение щупалец, тут же окутавших упругим коконом. Цирцея напряглась и попыталась выбраться: такого сближения она не желала. Посейдон лишь сжал щупальца, не причиняя боли, но мешая отстраниться. — Нет уж, я тебя никуда не отпущу, а то опять сбежишь, — он посмеивался, однако Цирцее стало не до веселья. — Разве что ты умеешь превращаться в змею. — Мне нужны ингредиенты и пара недель для расчетов и проверок, тогда сумею, — нервно выдохнула Цирцея, хватаясь за любую возможность поменять тему. Посейдон улыбнулся: — Да я сам могу, если не испугаешься. Превратить? Цирцея всерьез задумалась. Боги превращали неугодных в разных зверей и в растения — явно против воли и навсегда. Предложение звучало, как угроза, но страх давил, склоняя чашу весов в пользу рискованного решения. Кроме того, в Цирцее подняло голову любопытство: она никогда не пробовала менять облик на нечеловеческий. — На какое время? — Да сколько захочешь! — улыбнулся Посейдон, явно не считая эту идею устрашающей. Что ж, возможно, Цирцея зря беспокоилась: до этого момента она без особых усилий избегала нежелательного внимания, и у Посейдона не было причин менять свое отношение. — Пять минут для начала, — решила Цирцея. — Ладно, — глаза бога вспыхнули голубым светом. Это было не больно, но неприятно, как будто по каждой мышце, по каждой кости проводили тупым концом иглы. Цирцея старательно обмякла, чтобы превращение прошло легче. Звуки исчезли, словно их никогда не бывало, мир растворился, контуры предметов расплылись пятнами — пятнами разных цветов тепла и холода. Цирцея не понимала, откуда она знала, что это именно тепло и холод, но всем существом чувствовала. Сотни запахов окружили ее: морская соль, гораздо более ощутимая, чем раньше, разные водоросли, старый папирус, дым свечи и дразнящий, неуловимый аромат нагретой солнцем ткани… Посейдон был на поверхности? Цирцея затрясла головой, пытаясь привыкнуть к новой реальности, где привычные чувства уступили место… Странным. К боку притронулось что-то теплое — хищник? Цирцея инстинктивно дернулась всем телом, стремясь сбежать — но не смогла пошевелиться, лишь вздрогнула. Новое тело не слушалось, остро не хватало рук и ног. Ловушка! Тревога заставила сердце застучать гораздо быстрее, Цирцея предупреждающе зашипела, приподнявшись на хвосте, готовясь… Она что, действительно, собиралась укусить? Это осознание пригасило страх, хотя змея всё ещё стремилась подальше от возможной угрозы. Цирцея сделала пару вдохов, пробуя воздух на вкус — оказывается, так можно — и осторожно попыталась пошевелиться. Неохотно тело все же поддалось, свилось в упругое кольцо, потом ещё в одно, потом Цирцея решила проползти через себя же. Гибкость змеи поражала и восхищала, чешуя легко скользила по чешуе. Ровно до определенного момента. Цирцея рванулась сильнее, но, кажется, только больше себя запутала. Ужас ядом растекся по жилам. Что происходит? По огромной теплой вещи рядом прошлась вибрация, к ней вновь прикоснулось что-то. Опасность, беспомощность! Цирцея отчаянно забилась в клетке нового обличия, зашипела вновь. Змеиные чувства взяли верх над разумом, она сделала резкий выпад вслепую, намереваясь защищаться до последнего. — Тихо-тихо, — Посейдон обратился к Цирцее мысленно, минуя отсутствующий слух. Его слова холодной водой прошлись по сознанию, успокаивая. — Я тебя распутаю, только не дергайся. Цирцея послушно расслабилась, осознавая, что та вибрация была смехом, звеневшим и в голосе бога. Невольно стало обидно, что она настолько бестолковая и неловкая и не может справиться с собственным, хотя и измененным телом. Посейдон легко развязал узел, в который Цирцея свернулась, но не убрал руки. Змея внутри беспокоилась, желала залезть повыше, хотя выше была только та теплая вещь — Посейдон. Цирцея точно не собиралась ползать по его руке, но змею это не волновало, и Цирцея обнаружила себя, обвившейся вокруг чего-то твердого… шеи? Волосы цеплялись за чешую, под кожей чувствовалось спокойное биение божественной жизни. Теплое снова прошлось по телу, Цирцея напряглась, крепко сжала то, на чем сидела, шипение родилось внутри помимо воли. Ее силой попытались оторвать от удобного места, Цирцея бросилась на угрозу, но укусить не успела. — Тебя обратно-то превращать? — полный веселья голос бога достиг разума. Цирцея кивнула надеясь, что он заметил. Стоило прекращать испытание, пока она всё-таки не пустила в ход клыки. — Тогда дай я тебя сниму. Шипение ещё вырывалось из груди, но Цирцея ослабила хватку и стекла в подставленные руки, вытягиваясь, чтобы облегчить богу задачу. Обратное превращение прошло легче, почти незаметно, и через несколько секунд Цирцея уже нервно ощупывала себя, пытаясь осознать произошедшее. Ее трясло от шока и холода, мысли путались, часть разума словно осталось в том, змеином состоянии, и Цирцея даже не понимала, что сидит голая, пока Посейдон не накинул на ее плечи одеяло, придержав его щупальцами. Цирцея вцепилась в шерстяную ткань до побелевших костяшек, задышала глубже, чтобы прийти в себя. — Как тебе опыт? — мягко спросил Посейдон. Он смотрел внимательно и будто немного обеспокоенно. — Любопытно, — Цирцея прикусила губу, раздумывая, как получше облечь ощущения в слова. — Но странно и немного страшно, — призналась она и самокритично добавила. — А еще стоило бы подготовиться, упорядочить сознание, а то инстинктами кроет так, что думать сложно. Все-таки змеи сильно отличаются от нас, я, — она вздохнула, все еще сотрясаясь от холода, — не была готова к такому резкому изменению восприятия. Но в любом случае спасибо, это было интересно, — Цирцея слабо улыбнулась. — В следующий раз нужно заранее настроиться, да и я уже буду примерно представлять, чего ожидать. Брови Посейдона удивленно взлетели, но в голосе звучало удовлетворение. — Рискнешь ещё раз пробовать? Можем выбрать что-то менее экстремальное, кстати, — он намекающе пошевелил щупальцами. — Почему нет? — пожала плечами Цирцея и машинально провела рукой по щупальцу. — Надо просто нормально подготовиться, а не с наскока, — «И без страха». — Хм, я бы хотела попробовать частичные модификации, если вы не против. Но не сейчас, наверное? — Конечно, не против. И мы не спешим, обращайся в любой момент, — Посейдон со странной ласковостью поцеловал ее в висок. — Ты дрожишь. Не холодно? Цирцея поежилась. — У вас здесь всегда прохладно, — призналась она. — Хотя сейчас, действительно, как будто холоднее. Вообще-то Цирцея могла согреться и сама: магия солнца, послушная воле, ровно горела внутри, и стоило только обратиться к ней, однако Посейдон оказался быстрее. Он прижал ее к себе и вдруг поднял температуру, стал, как море на исходе лета, теплое, такое, откуда не хочется выходить. Цирцея еле заметно выдохнула от пришедшего на ум сравнения, но у нее уже не было сил выпутываться и спорить. Посейдон не причинял ей вреда, так пусть делает, что хочет, пока это не приносит боли. Он обращался с ней, как со своевольным питомцем: кормил, следил за здоровьем, развлекал так, как считал нужным, пытался тискать — и при этом держал в прочной клетке, не думая о том, что ничто не заменит свободы. Конечно, лучше так, чем насилие и боль. Цирцея слишком устала, чтобы сопротивляться, но ситуация горчила на языке, даже когда голова тяжело склонилась к божественному плечу. — Всегда мерзнешь? — Посейдон слегка нахмурился. — Хм, мне казалось, здесь нормально. Найти тебе одежду теплее? Хочешь сейчас согревающего отвара? — Благодарю, одежда была бы кстати, а вот отвар не стоит, слуги спят. Ни к чему будить, мне уже тепло, — Цирцея сжала в руке кончик щупальца. Горячего, как и остальные, укутавшие на манер одеяла. В груди расползался жар от прикосновений бога, душащий, тревожный, неправильный. Они сидели в тишине. Он больше не спрашивал ни о чем, а Цирцея растеряла желание говорить. Слишком не туда завели ее попытки. Слишком уютно было просто находиться в его руках — уютно, но все еще опасно и немного унизительно, если учесть, что больше ей не с кем общаться и эти объятия, эта покорность происходила не от симпатии, а от безысходности. Цирцея думала о несчастном одиноком дельфине, который тоже искал хоть какой-то компании. Об оставшихся на острове дочерях, которым придется учиться защищать себя самим. О братьях, не имевшим возможности с ней связаться и узнать о ее состоянии. О Пасифае, о Тиресии, обо всех, кого она потеряла. Что бы они ей сказали, увидев сейчас? Поняли бы ее погибшие девочки тихий покой этого вечера, пробудившееся любопытство, отблески улыбок? Не сочли бы оскорблением притупившуюся ненадолго скорбь? «Цици, если будешь винить себя в моей смерти, клянусь, я стану мстительным призраком и не оставлю тебя в покое, пока не выбросишь дурь из головы, хоть десять раз похорони меня, как подобает, — раздался в голове голос Тиресия. — Я люблю тебя — и не хочу, чтобы ты страдала. Те, кто любит, не желают другим боли. Можешь записать мои умные мысли, выучить наизусть и повторять почаще. Что бы ни случилось, ты будешь счастлива. Потом. Даже если кажется, что мир рухнул, и счастье больше невозможно». «А ведь он знал, — вздохнула Цирцея. — Знал, что меня ждет боль, знал, что случится… И не сказал. Но почему?» «Я не обо всем могу тебе рассказать, — оправдывался когда-то Тиресий, и на его мутных глазах выступали жемчужины слез. — Прости. Прости, если сможешь. Мне жаль. Но помни, я всегда с тобой, Цици». Цирцея прикусила губу, радуясь, что Посейдон не видит ее лица. Она многое вспоминала, о многом сожалела, но в то же время слова Тиресия, позабытые до поры, зажгли в ней искорку надежды. Цирцея могла сомневаться во всем и во всех, однако пророчества друга были для нее аксиомой. Раз он говорил «потом», значит, это «потом» наступит. Когда-нибудь. Когда боль утихнет. А пока Цирцея могла притвориться спящей, чтобы Посейдон бережно опустил ее, закутанную в одеяло, на ложе у стены и тихо притворил дверь, не докучая беседой. Потом Цирцею ждало много дел, но сейчас она вздохнула свободнее, в полусне шепча стихотворение, которое первое пришло ей на ум в объятиях бога: Какой простор, какой покой, какая власть, Какая бесконечная отрада! Я нагляжусь на море нынче всласть, И большего сегодня мне не надо. Прохладной влагой обними меня, Укрой волной, качай, как в колыбели! Как притягательна мелодия твоя! Как утешительны волны твоей качели! Люби меня и остуди мой пыл, Спрячь от людей, от жадности и лжи. Возьми меня с собой, чтоб я забыл, Какие ждут на суше виражи!