Часть 14

Цирцея медленно и неохотно отстранилась от груди Посейдона. Мысли путались, по телу гуляли отголоски удовольствия, и она не смела поднять растерянные глаза. «Зачем все это? Зачем так? — вновь крутилось в голове, мешая расслабиться. — Боги так не…» — Ты голодная? — участливо спросил Посейдон. — Хотя, конечно, голодная, раз не обедала, — он, не дожидаясь ответа, легко подхватил ее на руки, закутав в плащ. Цирцея обвила руками его шею, уткнулась носом в теплую кожу, вдыхая запах моря. В груди что-то сжималось и щемило: нежность, недоверие, смущение. Желание быть ближе. Желание никогда больше не видеть бога. Несколько слуг, попавшиеся по дороге, несмотря на поздний час, проводили их многозначительными взглядами, а Фелия даже захихикала. Цирцея плотнее запахнула плащ, сгорая от стыда: она выглядела крайне порочно в плаще на голое тело и с алевшими следами щупалец на шее, руках и ногах. На этот раз Посейдон не отпустил её, усадил рядом на клинию, обнял щупальцами, довольно улыбаясь. Цирцея же без особого аппетита разглядывала разнообразные блюда. Хотелось сбежать в степенную прохладу библиотеки, разобраться, наконец, в себе, разрубить узел чувств. Посейдон играл с ней, пусть и нежно. Цирцея убила его сына — о какой симпатии могла идти речь? Мимолётное увлечение, вспышка желания — это всё пройдёт очень быстро. Странно, что от такого логичного заключения Цирцее было больно. Она ведь сразу обещала себе не поддаваться, не верить — но вот желала, чтобы Посейдон остался таким же ласковым, желала залезть к нему на колени, прижаться ближе и рассказать без утайки обо всём, что разрывало сердце. О прошлом, о подозрениях, о том, как дико и невыносимо хочется домой… Но какое богу дело до терзаний его игрушки? — Что-то не так? — спросил Посейдон. Внимательный взгляд ультрамариновых глаз прожигал Цирцею насквозь. — Всё нормально, — отозвалась она. — Да брось, я же вижу, что тебя что-то беспокоит, — не унимался бог. — Ничего. Аппетита нет, — Цирцея поспешно встала, собираясь все-таки осуществить план и уйти в библиотеку. Ей, определённо, стоило побыть одной, однако Посейдон мягко сжал щупальца и усадил ее обратно. — Держи, — он вложил в ее руки дымившийся отвар. — Попей хотя бы, раз не хочешь есть. Повелительным жестом бог отослал служанок, и они остались наедине. Цирцея сделала несколько глотков — сладость меда немного успокоила взволнованное сердце и согрела изнутри — и вновь попыталась удалиться, но Посейдон не отпустил. — Скажи, я сделал что-то не то? Почему ты хочешь уйти? — спросил он, поглаживая Цирцею по плечам. Комок встал в горле, Цирцея отвернулась, чтобы скрыть замешательство. Она не должна была откровенничать с богом. Отчего же тогда так сложно сдерживать эмоции? — Всё было прекрасно. Я хочу поработать над переводом, — бесцветным голосом отмахнулась Цирцея. Посейдон обнял ее руками поверх щупалец, словно хотел удержать. — Мне казалось, что мы начали понимать друг друга, — он старался поймать её взгляд. Цирцея упрямо отворачивалась, — но ты снова ускользаешь. Тебе не нравится мое общество после того, что случилось? Цирцея замерла, разглядывая мозаику с дельфинами на стене. Ей должно было не нравиться общество Посейдона. Она ненавидела, когда её вожделели — и сама с удовольствием ласкала его откровенно, принимала его касания. Неправильно. И всё же приятно. — Я… Я не знаю, — выдохнула Цирцея. — Я совсем не понимаю вас… тебя. Не понимаю, чего ты хочешь и зачем ведешь себя так. Зачем тебе моё доверие? Зачем ты сказал, что я тебе дорога? Посейдон прижал её ближе, щупальца оплели руки, будто защищая от всего мира. — О боги… Конечно, ты мне дорога. И не просто как любой из моих последователей. Ты мне нравишься. Очень нравишься, — его голос звучал уверенно и отчего-то немного печально. — И ты отдала мне свою жизнь. Неужели я недостоин твоего доверия? Я что-то делаю не так? Цирцея поежилась, коротко, искоса взглянула на его невозмутимое лицо. Её всю жизнь учили не доверять богам, и один месяц не мог изменить вбитые намертво убеждения. — Я убила твоего сына. Как я могу тебе нравиться? — наконец сказала Цирцея о том, что мучило её больше всего. Посейдон только вздохнул: — Ты отдала свою жизнь взамен. Это вполне справедливо, у меня нет больше к тебе претензий на эту тему. Вопрос закрыт, и я больше его не подниму. Цирцея потупилась. Наверное, это честно, если можно назвать честным наказание за месть. Однако, отдавая жизнь, Цирцея не рассчитывала на вечный плен. Безусловно, лучше так, чем вечный плен и пытки. Но всё же в голове не укладывалось, как можно говорить о симпатии, лишив права выбора и общения с семьёй. — Зачем тебе моя жизнь? Что ты будешь делать, когда я тебе надоем? — Ты предпочла бы умереть? — вздернул бровь Посейдон. — Я считаю, что всегда лучше обрести нового последователя. Тем более ты мне, правда, понравилась ещё тогда. Не думаю, что ты мне надоешь… А что бы ты хотела, чтобы я сделал? — с интересом уточнил он. — Какая разница? Ты все равно не сделаешь того, чего я хочу, так и разговаривать не стоит, — Цирцея сделала очередную попытку уйти, но Посейдон лишь обнял её крепче. — Надоем… Я не молода и не невинна. Тебе быстро наскучит такая игрушка. — А чего бы ты хотела? Почему вдруг считаешь, что это невозможно? Я же бог, я могу практически все! — будто издевательски сказал Посейдон и тихо рассмеялся. — Ты — самое необычное, что случалось со мной за долгое время, и невинность тут вообще не при чем. А как богиня ты молода навечно, — он ласково улыбнулся. Цирцея грустно вздохнула, не смея надеяться. — Больше всего я хочу домой… Неужели это не очевидно? Но ты же меня не отпустишь, — призналась она. — Домой? — удивлённо переспросил Посейдон. — Почему? Разве тебе тут плохо? — Там моя жизнь. Мой остров, мои дочери, моя лаборатория, мои животные… Все, чем я дышу, — сердце кольнуло болью. Как можно объяснить, что для неё дом? Как сказать, что разлука с детьми — самая страшная мука? — Тебе что, хорошо только там? Другие места не подходят? Поэтому ты такая печальная всегда? — Конечно, мне хорошо только там, это же мой дом… И я не всегда, — Цирцея хотела сказать, что не всегда печальная, но осеклась. Посейдон, действительно, почти не видел её улыбок. — У меня погибли дочери, я в плену у бога — что тут веселого может быть? Прости, я не жалуюсь. Я благодарна уже за то, что ты обходишься без пыток, — поспешно прибавила Цирцея. — Это не плен! И я не пытаю собственных последователей! — громогласно возмутился Посейдон, заставив Цирцею вздрогнуть. — С чего мне вообще тебя пытать? Ты все это время считала, что заперта тут? Тон его был мрачен, почти зол, и Цирцея ежилась, пытаясь слиться с клинией воедино. — Ты бог, — едва слышно шепнула она, вспомнив уроки Гекаты. — Боги любят причинять боль. А разве я не заперта? Разве могу уйти? — Цирцея пожала плечами, словно речь шла не о ней, словно сердце не замирало, боясь надеяться. Посейдон нахмурился сильнее. — Да с чего вдруг? Может, и есть такие боги, но не все же. И не со своими, — Цирцея поспорила бы, однако её волновал совсем другой вопрос. — Ты вольна уйти, если хочешь. Достаточно было попросить. Цирцея не поверила ушам. Разыгрывать её так было бы ужасной жестокостью. — Правда, могу? Сейчас? — Цирцея прикусила губу, еле сдерживая слезы. — Конечно, можешь. Хочешь, чтобы я отвёз тебя туда? Цирцея кивнула, подрагивая. Одна слеза все-таки прочертила мокрую дорожку по щеке, и Цирцея поспешно стёрла её, чтобы не раздражать Посейдона пустыми истериками. — Разумеется, хочу! Ты не шутишь? — радость была настолько сильной, что почти причиняла боль. Цирцея не могла поверить, что сегодня, уже совсем скоро увидит своих дочерей, прижмет их к груди, что этот кошмар останется позади. — Только позволь, пожалуйста, я заберу свои вещи из комнаты? Я быстро, обещаю. — Конечно, забирай. Не спеши, я не передумаю. Ослепленная внезапным счастьем, Цирцея не обратила внимания на мрачный вид Посейдона. Весь мир поблек, сузился до осуществившейся мечты, и Цирцея, как на крыльях, долетела до уже не своей комнаты, распахнула сундук, наспех надела хитон и пеплос, не тратя время на драпировку, быстро, но аккуратно разложила зелья в сумке, чтобы они не разбились в дороге, венец Гелиоса, поколебавшись, Цирцея тоже отправила в сумку, не желая заниматься причёской. — Ну вот и всё, — вслух сказала она, оглядывая комнату. Цирцея не сожалела и не собиралась скучать по этому месту, так и не ставшему привычным и родным. На кровати она спала только во время болезни, ванную комнату использовала больше для варки зелий, а в сундуки заглянула разок, да так и оставила их. Нет, никаких тёплых чувств к комнате она не испытывала. — Ирина, — Цирцея осторожно тронула мысленную связь с дочерью, — милая, у меня для тебя новости. Посейдон вернёт меня домой, к вам, сегодня. От Ирины донеслась целая гамма чувств: радость, недоверие, опаска, облегчение. — Ох, мама, я так рада! — в голосе дочери звенели слезы. — Какие лекарства подготовить? — Никаких, — улыбнулась Цирцея. — Я совершенно здорова. Приготовь что-нибудь на ужин, если Посейдон вдруг решит задержаться. И, — прибавила она строже, — не показывайтесь ему на глаза ни в коем случае! Маленькие могут меня поприветствовать, но старшим не выходить. И тебе тоже. — Хорошо. Мам, ты точно цела? — Да, дорогая, да. И очень скоро ты убедишься в этом сама. Цирцея бросилась обратно в обеденный зал, но остановилась на полпути. Был кое-кто, с кем ей хотелось попрощаться.

* * *

— Сейчас? Ночью? — Фелия растерянно захлопала глазами. — Да, сейчас, — кивнула Цирцея. Служанка сделала тоскливое лицо. — Как жаль! Вы такая добрая госпожа… А вы уже закончили перевод? — Нет, — вздохнула Цирцея. По Фелии она точно будет скучать. И по дельфинам, и по обширной библиотеке, ведь ей удалось коснуться лишь одного текста. — Вернешь господину Талассиону котлы? Я их оставила в ванной комнате, ты видела, где я их храню. — Хорошо, госпожа. Я буду очень по вам скучать. Может, хоть до утра останетесь? Разве вам не хочется провести последнюю ночь в объятиях владыки Посейдона? Цирцея дернула плечом. Она слишком сильно, слишком отчаянно рвалась домой, ведь там ее ждали те, кто от нее зависел. Промедление казалось мучительным. — Мы провели множество ночей вместе, — «в библиотеке», — еще одна не сыграет особой роли. Ну, не грусти, милая, — Цирцея положила руки на плечи Фелии. — Ты можешь навещать меня, если, правда, хочешь. Остров Ээя в моей власти, и ты всегда будешь там желанной гостьей. — Спасибо, госпожа, — улыбнулась Фелия и обняла Цирцею в ответ. — И еще кое-что, — Цирцея взяла служанку за запястье и сосредоточилась. Миг — и вокруг руки Фелии обернулся тонкий золотой браслет в виде цветка ириса — в отличие от венца Гелиоса совершенно не колючий. — Ого! — Фелия с восхищением поднесла запястье к глазам, рассматривая подарок. — Благодарю! И я обязательно загляну к вам, если владыка Посейдон будет не против. Ой, госпожа, у вас пеплос сбился, позвольте, я поправлю… Несмотря на слабые протесты Цирцеи, служанка не отпустила, пока не привела ее внешний вид в порядок, и к Посейдону Цирцея вернулась не так быстро, как стоило бы. — Извини, задержалась немного, — она улыбнулась, не в силах скрыть переполнявшую ее радость. — Ничего, я же говорил, что не передумаю, — в противоположность Цирцее бог был мрачен, однако она, ослепленная счастьем, не придала этому значения. — Идем в конюшни. Где, говоришь, твой остров? Идти Цирцее пришлось на руках Посейдона, но она не возражала, наоборот, обняла его за шею, вдохнула полной грудью исходивший от него запах моря, соли и водорослей, объясняя, как найти ее затерянный дом. — Скажи, что тебе угодно взамен? — спросила Цирцея, втайне опасаясь услышать слишком большую цену. Но Посейдон решил вновь удивить. — Ничего, — он улыбнулся с оттенком печали в ответ на ее взгляд. — Правда, ничего. То, чего мне хочется, не берут силой. Цирцея не стала уточнять, чего же хотелось Посейдону. Все ее внимание захватила просторная конюшня, в стойлах которой нетерпеливо били плавниками гиппокампы. Их гладкая шерсть лоснилась в неярком свете, грива сбегала по спине пенными волнами, чешуя переливалась всеми оттенками синего, а глаза сияли подобно жемчужинам. — Какие они великолепные! — выдохнула Цирцея. — Они еще и вредные, любят шутить. И пугать, если чуют неуверенную руку, будь осторожна, — предупредил Посейдон и сам вывел четверку жеребцов, запряг их в колесницу из неизвестного Цирцее серебристого металла с изящными золотыми узорами — наверняка работа Гефеста. Несмотря на предупреждение, Цирцея, пока бог был занят, шагнула к одному из оставшихся в стойле гиппокампов и приветливо улыбнулась, протянув руку. Конь потянулся в ответ к ее волосам, пытаясь понюхать, а может, и пожевать, но Цирцея отступила чуть в сторону и погладила его по могучей шее. — Хороший мальчик. — А вы подружились, — не без удивления обернулся Посейдон. — Иди сюда, все готово. Если ты не передумала, — его взгляд словно просил о чем-то. Цирцея же видела только запряженную колесницу и протянутую руку — путь домой. Она послушно оперлась на бога, встав на колесницу перед ним. — Не передумала, — Цирцея хотела вновь поблагодарить Посейдона, но тут колесница резко рванула с места, ветер и мельчайшие соленые брызги ударили в лицо, в ушах засвистело, и от скорости Цирцею вжало в бога. Она вскрикнула от неожиданности, зажмурилась — и вскоре открыла глаза, осознав, что ей ничего не угрожало. Они неслись сквозь темную, застывшую воду, потом вынырнули на поверхность — холодная ночь негостеприимно дернула одежду — и звезды мерцали в вышине, и сияла Селена-луна, равнодушная и бесстрастная, и Цирцея счастливо рассмеялась от скорости, от сухого после пребывания под водой и такого сладкого, желанного воздуха, от знакомого с детства неба. «Домой, домой, домой», — стучало в груди. На горизонте мелькнула черная линия, стремительно приближаясь. Цирцея узнала и лес, и пляж, и родное присутствие нимф. Магия, окутывавшая остров, потянулась к создательнице. С тихим звоном восстановились, срослись узы, чары контроля скользнули в руки Цирцее — она вновь была полноправной владычицей. Вновь была собой. Посейдон затормозил колесницу на мелководье, и Цирцея спрыгнула сама, не дожидаясь его помощи. Она обернулась — поблагодарить, попрощаться, — но из кустов раздалось громкое «Мама!» и навстречу Цирцее вылетела растрепанная Калианте. Цирцея рухнула на колени прямо в прибой, распахнула объятия — и дочь упала в них, крепко прижалась к Цирцее. — Мама! Мама! — примеру Калианте последовали остальные дети, и вскоре Цирцея была окружена маленькими дочерями. Она целовала их, обнимала, гладила по головам, по плечам, по спине, проверяла магией здоровье, и жалела, что тусклого света Селены слишком мало, чтобы наглядеться на дорогие лица. — Мама, мы венок тебе сплели! — Я сама сделала, посмотри! — Нет, у меня лучше! — А у меня браслет! — Ай! Мама, она меня толкнула, ну скажи ей! Цирцея надела сразу все: и несколько цветочных венков на голову, и ожерелья на шею, и браслеты на руки и ноги. Отстранила Ионию от Аэрифы, запахнула Элефтерии сбившийся хитон, внимательно вслушиваясь в гомон малышек. — Потом мы пошли в лес… — Меня курица укусила, знаешь, какие у нее зубы! — И сделали из шерсти браслет. Как здорово, что овцы разноцветные теперь… — Лютоцветник закончился. Совсем. Нечаянно, мы немного увлеклись. — А сарай старый был, сам рухнул, правда-правда… Цирцея не ругалась. Она смеялась и плакала, прижимала к себе дочерей, ерошила их волосы, вдыхала запах. Девочки тоже плакали, просили больше никогда-никогда не уходить, Цирцея обернулась, чтобы попросить Посейдона… И обнаружила, что бог уже скрылся обратно в море. Ей стало неловко: стоило попрощаться с ним хотя бы, поблагодарить за то, что не мучил, что отпустил. Возможно, даже поцеловать на прощание. Но Посейдон ушел, и Цирцея больше его не увидит. Никаких больше ночей в библиотеке, попыток прикоснуться, насмешливых улыбок, объяснений, ласкового переплетения щупалец, неожиданных экспериментов. Никаких сомнений, никаких встреч — все мечты исполнились, Цирцея дома, в безопасности, дочери рядом и боги больше не побеспокоят. Почему же она ощущала не только счастье? На плечи опустился теплый шерстяной плед, а сзади прижались крепко, всхлипнули, роняя слезы в изгиб шеи Цирцеи. — Мама… Как же я скучала. — Я же говорила не выходить, — Цирцея отвела руку, гладя Ирину по голове. — Посейдон ушел. А я беспокоилась, — магия Ирины прошла сквозь Цирцею в поисках травм. Не нашла, успокоилась, и рыдания усилились. — Моя храбрая сильная девочка, как же тебе было сложно. Все закончилось, все позади, — шептала Цирцея. — Идем домой. Ирина неуловимо изменилась. Черты лица стали взрослее, строже, во взгляде плескалась усталость. Цирцея вздохнула: слишком многое пришлось пережить ее старшей дочери, слишком большая ноша легла на хрупкие плечи. — Все позади, — повторила Цирцея, обняв Ирину. — Идем. Цирцея взяла двух малышек-нимф на руки, еще одна устроилась у нее на спине, но эта ноша была легка и желанна. Ирина шла рядом, ведя остальных детей. Непривычно сухой воздух царапал горло. Нимфы все так же говорили наперебой, спеша рассказать последние новости. Цирцея знала: впереди много, очень много работы. И несмотря ни на что, она была наконец счастлива.