14. Вы очаровательны в своём невежестве

Везде сплошной бардак, но вы сплошное совершенство. *** апрель 1998 года, коттедж «Ракушка» Совсем близко морские волны упорно бьются о скользкие скалы, но звук кажется ужасно далёким. Словно стены коттеджа сейчас — как незримый купол между ними и опасностью. Только вот никакого купола на самом деле нет, разумеется. Гермиона уже и не верит ни в какие защитные чары, будь их хоть сотня. Кто захочет — найдёт и нападёт, раз даже надёжный Фиделиус подводил не раз. Но всё это ничуть не мешает ценить образовавшуюся — пусть и на краткий миг — иллюзию безопасности в «Ракушке». Всё же здесь в разы лучше, чем в Малфой-мэноре. Где угодно лучше чем в Малфой-мэноре, чёрт возьми. Но то, с какой тревогой на неё смотрят изредка заглядывающие Билл и Флёр, явно подозревая о пытках, пусть и не знающие подробностей... Это сложно. Сложно хранить тайну об их планах, успехах и неудачах. Но так решил Гарри. А Рон сидит на краю её кровати, пока его пальцы бессознательно мнут край шерстяного одеяла — те же пальцы, что так яростно сжимали палочку в лесу. Жаль, что ярость не всегда помогает в бою с егерями. В воздухе витает смесь влажности, надоевшей неуверенности и беспомощности, а ещё пахнет старой древесиной. Запахи можно было бы легко убрать взмахом палочки, но до этого никому нет дела. Ей — тоже. А на обоях — бледные полосы, на которые так удобно смотреть, когда встретиться взглядом с собеседником просто не можешь. Да и собеседник из Рона не самый продуктивный, учитывая повисшее молчание. Гермиона всего-то хочет знать, что делать. Хочет, чтобы больше ни один мужчина не посмел принуждать её к чему-то. Чтобы никто не рискнул причинить ей боль. Чтобы рядом был кто-то, кто не даст в обиду. Чтобы можно было думать не о целом мире, а о самой себе и своём будущем. Разве это так много? Обычная мирная жизнь. Пока Рон собирается с мыслями, Гермиона бесцельно смотрит в ту же стену. — Прости, Миона... — Рон наконец заговаривает. Голос такой, будто он до сих пор не может отдышаться после той лесной погони. Хотя прошла уже неделя, самое время выбросить это из головы. Навсегда. — Я видел... Тот ублюдок в лесу, что он хотел сделать… Мы должны были… — Он ничего не сделал со мной, — отрезает она поспешно. — Всё в порядке, Рон. Ложь. Ничего не в порядке. И вряд ли будет. — А Лестрейндж… — Всё в порядке, — повторяет она, не давая другу договорить. — Здорово. Ты такая сильная, Миона, — Рон поднимается и делает неуверенный шаг к изголовью, его рука замирает в воздухе, не решаясь коснуться её плеча. В пространстве между ними висит что-то невысказанное. — Ты... ты справилась. Как всегда. Если бы ты не наложила на Гарри жалящее, мы бы пропали. Она кивает — слишком резко, слишком быстро. Нет смысла развивать тему. А ночью, когда Рон начинает храпеть в соседней комнате, Гермиона закусывает кулак, чтобы заглушить рыдания. Кожа на щеках пощипывает, но это сущая мелочь. Гарри так тяжело принять смерть Добби, Луна и Олливандер пережили плен, но все как-то держатся. А она? Раскисла из-за ерунды. Сильная? Вовсе нет. Но утром Гермиона старательно улыбается и благодарит, когда Рон приносит ей чай с тремя (если не больше) ложками сахара — хотя она такой и не любит. — Всё нормально? — спрашивает друг. Наверное, лицо за ночь опухло, а глаза красные — она не успела умыться, хотя почти не сомкнула глаз. Как будто сама хотела, чтобы её раскусили. — Нормально, — отвечает Гермиона, пристально глядя на дно кружки. Смешно: она так и не научилась гадать даже на кофейной гуще, так к чему изучать остатки невкусного чая? Рон молчит, и они оба делают вид, что верят в её маленькую ложь. Потому что иногда притворство — единственный способ создать иллюзию нормальности и благодаря ей не развалиться на части. А правда — это шрамы на предплечье, дрожь в коленях, бессонница и липкий страх, ставший до отвращения рутинным. *** ноябрь 1998 года, Эквадор В центре кабинета Нотта-старшего расположен массивный стол из тёмного дерева, на нём — ничего, кроме маленького хрустального шарика. На вид как что-то вроде бесполезного маггловского декора от прошлых хозяев дома. Так думает Гермиона, учитывая, что весь дом далёк от волшебства. Да и вряд ли Нотт-старший хоть раз был вынужден работать на этой вилле. Под этой крышей есть тостер, холодильник и даже музыкальный проигрыватель. И посреди всего этого — глава древнего чистокровного рода. Смотрит на неё, как на какую-то диковинку. Вот же чёрт. Гермиона сидит напротив Нотта-старшего. Надеется лишь, что он не замечает, как её пальцы нервно перебирают край сарафана — лучшего, что она смогла отыскать в своём гардеробе в утреннем хаосе. — И что вы скажете о моём сыне, мисс Грейнджер? — спрашивает мужчина, наблюдая за ней. Она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. Жаль, что так и не успела выпить свой кофе. — Думаю, вы воспитали его достойным человеком, несмотря на... — её взгляд скользит по комнате, как будто в интерьере можно найти подсказки, — несмотря на некоторые сложности, которые могли возникнуть в процессе. — Говорите как политик, — Нотт-старший усмехается. Сложно сказать, комплимент это или шпилька. Но Гермионе важно, что о ней подумает этот отстранённый мужчина, от которого веет силой и опасностью. И как у такого отца мог вырасти сын, от которого веет лёгкостью, комфортом и хвойными нотками? — Какие у вас планы на моего сына, мисс? Гермиона открывает было рот, но не находит слов. А потому тянется к шарику, желая отвлечься хоть на что-то, помимо тёмных глаз мужчины. Ей ещё повезло, что они сидят за столом, а то, судя по тому, что она успела увидеть, отец не уступает Теодору в росте. Гермиона чувствовала бы себя прибитой к земле, если бы они стояли и ей бы приходилось задирать голову. Как же хорошо, что с Теодором совсем не так. Как же плохо, что он сейчас не здесь. — Я боюсь строить планы, сэр, — её голос звучит твёрдо. Она гладит тёплую поверхность шарика, и это странным образом умиротворяет и придаёт сил. Может, стеклянная безделушка не такая уж и бесполезная? — Но я ценю Теодора и… Вообще-то я не уверена, что смогу без него. Понимаю, что мои слова можно воспринять как подростковый максимализм или нездоровую привязанность, но я действительно... Жалюзи слегка колышутся от ветра, что принёс океан. А Гермиона теряет все неозвученные тезисы. Возможно, ей следовало бы подготовиться к этому разговору: составить план, сформулировать возможные вопросы и ёмкие ответы на них. Потратить на это пару вечеров, да. Сделай она это, сейчас чувствовала бы себя как на экзамене по предмету, который знает на «Превосходно». — Вы называете его Теодор, — замечает Нотт-старший, собрав пальцы домиком перед лицом. Кажется, он наслаждается этим диалогом. Так же, как могла бы наслаждаться этим утром и Гермиона, если бы их завтрак не прервали так вероломно. — Это его имя, не так ли? — она слегка склоняет голову. — О, мой сын всегда упрекал меня за то, что я единственный, кто использует полную форму, — Нотт-старший делает театральную паузу. — За исключением, как он выражается, «этих чопорных профессоров». — Это своего рода шутка между нами. Потому что он вообще избегает обращаться ко мне по имени, то есть... — Гермиона резко обрывает себя, запоздало понимая, что сказала лишнее. Глаза Нотта-старшего загораются любопытством, а она лишь трусливо отводит взгляд, добавляя: — Впрочем, неважно. Теодор не упоминал, что у него настолько негативное отношение к полному имени. А теперь уже поздно. Она всё равно не станет звать его Тео. Ни за что. — Вы встречались с мистером Уизли, насколько мне известно. С Рональдом, — Нотт-старший меняет тему так резко, что Гермиона приходит в ещё большее смятение. — «Встречались»? — она усмехается, неосознанно вспоминая недавнюю фразу и интонацию Малфоя. — Боюсь, этот выбор формулировки стал бы преувеличением века, сэр. — А что насчёт ваших отношений с мистером Крамом? Или с мистером Поттером? — Я смотрю, вы любите прессу, — её пальцы сжимают шарик так, что тот рискует треснуть. — Раз уж мы об этом заговорили, сейчас я встречаюсь с вашим сыном. И это мои первые настоящие отношения. — Ваши первые отношения, о которых не писал «Пророк», вы имеете в виду? — Я сказала, что это мои первые отношения, — повторяет Гермиона чётко. — И я ещё девственница, если вас это интересует. Она чувствует, как кровь приливает к лицу от этой ужасной откровенности. Дьявол, она даже Теодору не сообщала об этом так прямо… Да и вообще, может ли она в действительности считаться невинной, учитывая всё то, чем они занимались? Учитывая, как его бёдра бились о её ягодицы в той позе, в отеле. Учитывая, как его сперма покрывала её кожу столько раз. Учитывая, как его член умещался у неё во рту меньше суток назад. — Весьма откровенно, — замечает Нотт-старший. И он прав, чёрт бы его побрал. — Я весьма откровенна, мистер Нотт, — она кивает, делая вид, что контролирует беседу. Радуется уже тому, что он не прогнал её после таких неуместных заявлений. — Также мне хотелось бы сказать, что... Теодор джентльмен, и изначально мы не спешили с развитием наших отношений. Но это ненадолго. Вероятно, до сегодняшней ночи. — Вы очаровательны в своём невежестве, мисс Грейнджер, — мужчина наклоняется вперёд, а в его глазах мелькает насмешка. — Мне ведь не стоит знакомить вас с определённого рода заклинаниями или зельями, которые избавили бы нас от нежелательных последствий? Я бы не хотел узнать о незаконнорождённом внуке. Гермиона выпрямляет спину струной, где-то на краю сознания удивляясь тому, что он не сказал ни слова о статусе крови гипотетического внука. — Ваш сын должен быть знаком с такого рода заклинаниями. К тому же, если вы не в курсе, я тоже весьма хороша как в чарах, так и в зельях. — Я на это рассчитывал, — Нотт-старший улыбается, словно это самая обыденная светская беседа, словно его в этом разговоре ничего не смущает. В то время как Гермиону смущает абсолютно всё. — Полагаю, вы планируете в скором времени стать миссис Нотт? Она смотрит ему прямо в глаза, отвечая: — Я бы хотела быть с Теодором. При любых условиях. Шарик в руке странно нагревается, но Гермиона это игнорирует. Всё её внимание обращено на собеседника. — Хотите быть с ним, потому что?.. — Потому что люблю его, — говорит, сама не веря в то, что действительно произносит это. Нет. Нет! Гермиона отталкивает шарик, и тот катится к противоположному краю стола. — Что это за артефакт? Это вообще законно? Нотт-старший расслабленно откидывается в кресле. Выглядит так, словно махинации и угрозы — его стихия. Он перехватывает катящийся шарик двумя пальцами, будто они играют в какую-то незатейливую игру вроде бильярда. — Вы не станете сообщать в Министерство о чём-то настолько незначительном. О чём-то, что может навредить семье. В этот момент Гермиона неосознанно принимает для себя важное решение. — Если вы расскажете мне об этом артефакте подробнее, то, разумеется, я сохраню этот секрет. Он действует как Веритасерум, но более мягко? Можно ли ему противостоять? Подобные чары можно заложить в любой предмет? Губы мужчины растягиваются в улыбке — широкой, наверное, почти радостной. — От вас я услышал всё, что хотел, так что могу даже одолжить вам эту безделицу. И направлю в Хогвартс книгу, с которой вам, вероятно, будет интересно ознакомиться. И в этот момент Гермиона понимает абсурдную вещь: у них с Ноттом-старшим есть нечто общее. Возможно, их роднит умение находить красоту в странных, порой опасных вещах. А возможно, мужчина просто ловко ею манипулирует. Протягивая руку за артефактом, она бросает шарик в карман сарафана, тут же забывая о нём. — Вы сами упомянули прессу, мисс Грейнджер. Помнится, Рита Скиттер была чрезвычайно заинтересована в вашей персоне во время Турнира трёх волшебников, — продолжает Нотт-старший, словно ничего не произошло, словно его не поймали за использованием незаконного — ну, скорее всего — артефакта на девушке сына. — А сейчас... Она могла бы заработать состояние на любой сплетне о вас. И всё же в её писанине — лишь скупые упоминания. Учитывая, что вы с моим сыном не являетесь образцами скрытности... Он делает паузу, позволив невысказанному обвинению повиснуть в воздухе. — Я шантажировала её. Скиттер не напишет ни обо мне, ни о Теодоре без моего согласования. — Она невольно улыбается, вспоминая об этой своей маленькой победе на четвёртом курсе. — А я не планирую согласовывать ни строчки. На пару секунд в комнате повисает тишина, а затем Нотт-старший неожиданно принимается хохотать. У него низкий, удивительно бархатный смех. Чем-то напоминает смех Теодора, и от этого всё становится чуть проще. — Шантаж? — Его глаза блестят любопытством. — Неплохо. Я вас недооценивал... Даже с учётом того, что пишут в прессе. — Не стоит верить всему, что пишут, мистер Нотт. — Разве я сказал, что верю? — Но вы предвзяты. — А разве вы — нет? Она не знает, что на это ответить, а потому резко встаёт. — Значит, мы так и будем? Перебрасываться обвинениями? Или вы хотели обсудить нечто действительно важное? — Например? — Что угодно, — Гермиона старается не выдавать нервного трепета в пальцах. — Либо я попрошу меня простить. Это прекрасно, что вы прибыли сюда из самого Уилтшира ради общения со мной, сэр, но меня ждёт Теодор. Мы собирались на пляж. Тут Нотт-старший неспешно достаёт из ящика стола пергамент (кажется, с печатью Слагхорна?) и разворачивает его с невыносимой медлительностью. Его пальцы скользят по буквам, будто проверяя их на подлинность. — Я запросил данные об успеваемости Теодора за два месяца. Перебросив вес тела с ноги на ногу, Гермиона всё же возвращается в кресло напротив, пальцы вновь незаметно сжимают подлокотники. Она слишком хорошо знает, сколько раз Теодор ускользал с занятий пораньше, чтобы встретить её у другого кабинета, в другой части замка. Знает, как часто он писал ей сообщения на галлеоне во время уроков. Знает: вместо того, чтобы работать над эссе в библиотеке, иногда он просто сидел рядом, мурлыча под нос какую-то навязчивую мелодию. — Показатели выше, чем в последние годы, — продолжает Нотт-старший, выдерживая паузу, будто в ожидании аплодисментов. — Он всегда был в топе рейтинга, — осторожно замечает Гермиона, проводя языком по пересохшим губам. — Почти всегда, — поправляет Нотт-старший, и его взгляд тяжелеет. — Но он несобранный. Ему нужен кто-то, кто будет его мотивировать. Вам дисциплина, кажется, даётся легче, мисс Грейнджер. Вы хорошо справляетесь с учёбой. Гермиона вспоминает, как Теодор шутливо комментировал её расписание, испещрённое цветными пометками. Называл его шедевром, который следовало бы выставлять в галерее. — Я справляюсь сносно, — соглашается она, вспоминая оценку её утреннего кофе, и — о чудо — уголки губ старика поднимаются. Не улыбка, но близко. — Вы умны и организованы, — продолжает он. — А мой сын... просто умён. — Это лишь потому, что у Теодора не было потребности доказывать что-то всему миру, — говорит она. — Его любили и так. — Да, — наконец произносит он. — Возможно, в этом и заключалась моя ошибка. — Нет же, это вовсе не ошибка, наоборот! — горячо возражает Гермиона, ловя взгляд мужчины. — Если сравнивать их с Драко... — Она делает паузу, собираясь с мыслями. — Не уверена, что имею право комментировать его воспитание, но... Вообще-то он вёл себя как последняя задница все шесть лет в школе… Так что, вероятно, всё-таки могу. Нотт-старший хмыкает. Судя по всему, одобрительно. — Так вот, — Гермиона всеми силами старается звучать уверенно, — я думаю, к нему предъявляли завышенные требования. И, полагаю, поэтому он обесценивал окружающих. — Вы говорите так, будто знаете это наверняка. — Я знаю Драко. И я знаю Теодора. Разница между ними очевидна. Теперь Нотт-старший смотрит на неё как на ещё большую диковинку, пока его пальцы стучат по столешнице. — Возможно, вы правы. — Я обычно бываю права, — Гермиона улыбается. — Но вряд ли вы позвали меня сюда ради советов по воспитанию. Вы проверяете меня на... — На честность, — заканчивает за неё мужчина, а его пальцы медленно скользят по краю стола. — В конце концов, вы же не хотите, чтобы я думал, будто мой сын связался с очередной охотницей за состоянием? Очередной? А были другие? И почему она не в курсе? — Ваш сын умён, красив и обаятелен, — тут Гермиона выдерживает паузу, глядя прямо в тёмные глаза Нотта-старшего. — Он мог бы быть нищим, и всё равно покорил бы... Шарик в её кармане снова нагревается, отчего она забывает все слова. Зачем-то вынимает его, кладя обратно на стол. — Вас? — подсказывает Нотт-старший. — Меня, — кивает Гермиона, всё ещё не отрывая пальцев от артефакта. И добавляет куда громче, ведь это никакая не тайна: — Да, он покорил бы меня, сэр. — Что ж, — мужчина делает вид, что отвлекается на блик солнца в окне. Со стороны кажется, что он внезапно теряет весь интерес к этому разговору. — Мы поняли друг друга, мисс Грейнджер. Вам к лицу эти серьги. *** Гермиона сидит на краю гамака, пока её босые ступни касаются влажного песка. Солёный ветер играет с её непослушными кудрями, а закат растекается по океану, окрашивая воду в красный. Но Гермиона смотрит не на закат, а на Теодора, что устроился по соседству. Гамаки качаются на самом стыке воды и суши, подвешенные между пальмами так, что во время прилива волны почти касаются свисающих кисточек. Но сейчас — отлив, и нет нужды даже мочить щиколотки. Холщовая поверхность одного из гамаков удерживает Теодора, а лёгкое покачивание от ветра будто пытается убаюкать его. Он лениво потягивается, закинув руки за голову. Солнце золотит его кожу, подчёркивая рельеф мышц. Боже, эта картинка могла бы стать рекламным постером. И от её лицезрения у Гермионы почти получается очистить мысли от хлама. Вроде бы Нотт-старший не стал задерживаться в Эквадоре дольше необходимого и уже отбыл в Англию. Вроде бы разговор с ним прошёл не так уж плохо. По крайней мере, никто не умер. Но в голове Гермионы всё равно сплошной бардак: из-за того, что она ему наговорила, из-за того, что вбежала на кухню в бикини, из-за того, что произвела такое неоднозначное первое впечатление. — Ложись ко мне, — Теодор тянется к ней, обнимает её за талию и увлекает к себе, ухмыляясь. — Этот гамак не намного меньше нашей кровати в Хогвартсе. Нашей кровати. — Знаешь, я... — её пальцы ухватываются за край гамака, хотя когда рядом Теодор — она не боится не то что упасть, нет, она не боится ничего на свете. — Я очень ценю, что ты познакомил меня со своим отцом. Но тебе не кажется это поспешным? Он приподнимает бровь. — Думаю, самое время. — А ты знакомил отца со своими девушками раньше? Теодор лишь крепче прижимает её к себе одной рукой, другую закидывая обратно за голову. — Не думаю, что у меня раньше были девушки, с которыми старик стал бы вести диалог. — Что это значит? — Гермиона приподнимается на локте, отчего гамак чуть раскачивается. Плавно, безмятежно. — Если бы я привёл в семейный дом любую из тех, что трахал, — его голос звучит откровенно, но без намеренной грубости, — он вряд ли стал бы с ними здороваться. — Ты был не особенно избирателен, — Гермиона фыркает, но в тайне одобряет Нотта-старшего — кто бы мог подумать. Теодор смеётся, переворачиваясь в гамаке так, что они меняются позициями. Теперь он нависает над ней, его лицо — в дюйме от неё. И оно так совершенно, что не оторвать глаз. Раньше Гермиона подумала бы, что он слишком привлекателен, но теперь ей кажется, что в таких категориях, как красота или харизма, невозможно переборщить. Разве может быть слишком красивым закат у океана? Вряд ли. — Прости, у меня не вышло встречаться только с самыми выдающимися ведьмами поколения. — Его пальцы осторожно отодвигают прядь волос с её лица. — Такая принцесса только одна. Гермиона закатывает глаза, но не может скрыть улыбку. — И эта принцесса со мной. Буквально подо мной сейчас, — он целует её в кончик носа. И это, пожалуй, единственное, что действительно важно. В этот момент всё на своих местах. Да, даже если она под ним. Но кое-что из вороха мыслей всё же продолжает тревожить Гермиону с самого утра, и наконец она решается озвучить: — Твой отец… Вероятно, он опасается моей меркантильности по какой-то причине. Возможно, причина — ваши горы золота в Гринготтсе, но я не возьмусь утверждать. — Что сказать: ты умеешь выбирать, даже среди слизеринцев. У многих из нас счета опустошили за это лето, — Теодор наконец отрывает от неё взгляд и ложится сбоку — они действительно легко умещаются рядом. — У семьи Драко вообще изъяли поместье. — И где он живёт? — Осталось имение во Франции. Есть пара квартир в Лондоне. Может, ещё что-то, — Теодор неопределённо машет рукой. — Всё не так плохо, принцесса, ты пока можешь не передавать все свои оставшиеся сикли в фонд бедных и несчастных Малфоев. Гермиона хочет стукнуть его за неуместный юмор, но вместо этого тянется к нему рукой, и её пальцы касаются его запястья — чуть ниже вытатуированного черепа со змеёй. Когда-нибудь она привыкнет к этому тёмному рисунку, но не сегодня. — Я с тобой не из-за денег, ты же знаешь? — Конечно. Ты со мной из-за моего необъятного очарования и большого достоинства. — Эй! — она всё-таки шлёпает его по плечу. — Только не вздумай никому сказать такое! — Ну, тогда хотя бы из-за моей невероятной красоты и умелого языка? — Ты невыносим, знаешь? — Гермиона опять закатывает глаза, но в то же время чувствует, как кровь прилила к лицу. Теодор ухмыляется, перехватывая её руку и прижимая к губам. — Мне как-то говорила об этом одна принцесса. — Что ж, — она высвобождает пальцы только для того, чтобы обхватить ими его ладонь. Крепко. — Тебе следовало бы прислушиваться к ней чаще. Теодор смеётся, а где-то там, куда они давно не смотрят, солнце опускается за горизонт. На пляже становится совсем темно, но всё ещё тепло. — Да и какая из тебя охотница за состоянием — мне пришлось самому искать тебя в экспрессе. — Ну и зачем ты искал? — интересуется Гермиона, не глядя на него. Вроде она уже спрашивала его о той истории с купе? Когда, в тот самый день или чуть позднее? До их первого поцелуя или после? Память предательски стирает детали, оставляя только послевкусие. — Потому что мог. Она поворачивается к нему, допытываясь: — Ну уж нет, расскажи правду. Это было от скуки? Или я выглядела такой одинокой? — Ты выглядела... — Его палец медленно скользит по её предплечью, там, где под чарами прячутся шрамы. — Как единственный интересный экспонат в музее. Я ведь обошёл все вагоны, принцесса. — Это поэтично. Но на ценные экспонаты обычно просто смотрят, их нельзя касаться, — говорит она. Теодор поворачивает голову так, что его губы почти касаются её уха. А горячее дыхание обжигают её кожу, когда он спрашивает: — Но какая в этом радость? *** Долгожданные шёлковые простыни скользят под её бёдрами, а свечи отбрасывают мягкие дрожащие тени на стены. Пальцы Теодора тем временем сжимают её бёдра — крепко, но до невозможности нежно. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, — его голос звучит напряжённо. — Но я совсем не хочу, чтобы ты останавливался. — Я сказал если. — Я не захочу... Гермиона уверена: быть ещё более влажной она не в состоянии. Они в спальне около часа — по её личным ощущениям, поводов засекать не было и не предвидится, — и Теодор сделал уже чертовски много своими пальцами и языком. Он исследовал её так тщательно, будто составлял карту — каждый изгиб, каждую родинку, каждый вздох и каждый стон. Он сделал настолько много, что Гермиона чувствует себя вымотанной этим наслаждением. Она уже была бы готова уснуть. Если бы не их особенные планы на эту ночь. — Тебе может быть больно. Я постараюсь сделать всё очень аккуратно, но... — Боже, Теодор, я не боюсь боли, я... «Меня пытали Круцио», — неозвученная фраза повисает в воздухе. — Я тебе доверяю, — шепчет она вместо этого. И он целует её — медленно, глубоко, так, что у неё перехватывает дыхание. А потом делает осторожный толчок, и тут её ногти впиваются ему в плечи. Как будто со стороны Гермиона слышит свой крик. — Теодор... — шепчет она. — Подожди... Дьявол. Она ведь знала, что будет больно, была готова к этому. Так почему же сейчас это ощущается так… — Принцесса? — Он замирает, его лоб покрыт испариной. И в этот момент Гермиона думает, что ему приходится даже сложнее. — Мы можем остановиться и продолжить в другой раз. — Нет! — её пальцы вцепляются в него. — Тогда постарайся расслабиться и обхвати меня ногами, хорошо? — Теодор мягко проводит рукой по её бедру, помогая ей обвить его талию. — Да, вот так… Мы можем продолжить. И он двигается снова, медленно. Теперь это ощущается куда лучше, но её тело всё ещё сопротивляется, сжимается, не спросив её мнения по этому поводу. Может, им всё-таки стоило выпить вина? Или использовать какое-нибудь расслабляющее зелье? Пусть бы даже с эффектом афродизиака… — Насколько сейчас больно по шкале от одного до десяти? — он задаёт строгий вопрос. — Всё хорошо, я просто... — Назови число, принцесса. Гермиона закусывает губу. — Может, на пять, если брать за максимум то, что было в начале. Теодор вздыхает, его пальцы осторожно убирают локон с её лба. — Только не вынимай... — просит она, а в ответ встречает лишь фирменную широкую улыбку. Он ждёт. Позволяет ей привыкнуть. А потом снова двигается — всё так же плавно, неторопливо, осторожно. — Ты... весь внутри? — Гермиона решается спросить, когда чувствует себя уже невероятно наполненной. А Теодор лишь сдавленно смеётся, чуть морща нос — верный признак его редкого вранья. — Почти, принцесса. Не думай об этом, всё просто прекрасно. И Гермиона понимает, что он в ней даже не наполовину. Она бы поставила мешок галлеонов на то, что он безумно хочет толкнуться глубже, быстрее и сильнее. Но вместо этого целует её в шею, в плечо, в уголок губ — медленно и терпеливо, пока её тело наконец не расслабляется и не принимает его легко. Удовольствие растекается по телу только активнее от осознания, что в такой момент с ней его терпение действительно могло бы стать бесконечным, будь в этом необходимость. Даже если пришлось бы ждать ещё час. Ещё ночь. Ещё вечность. А в какой-то миг боль и вовсе испаряется, и Гермионе становится так хорошо, что она боится, что не вынесет этого. Того, как он шепчет ей что-то на ухо, щекоча тёплым дыханием. Того, как внизу живота скапливается ком напряжения, что вот-вот разорвёт её на кусочки. Того, как из её рта вырываются неконтролируемые протяжные стоны. Это точно её голос? Гермиона внезапно выгибается, всё её тело напрягается, будто готово сгореть от этого невыносимого напряжения, перетекающего в наслаждение. — Т-Тео... — её голос срывается на высокую ноту, когда волна удовольствия накрывает её с головой. Окончательно и бесповоротно. Она не узнаёт собственный крик, а её бёдра непроизвольно дёргаются, в то время как ладони отчаянно цепляются за любимые мужские плечи. В ушах остаётся лишь отзвук гула крови и хриплого дыхания Теодора, и в этот момент Гермиона отчётливо ощущает, как её мышцы ритмично сжимаются вокруг его члена, снова и снова. — Просто насладись, это лучшая часть, принцесса. После этих слов она позволяет себе полностью отпустить ситуацию — с тихим всхлипом и с каплями слёз на ресницах. Её тело обмякает, но Теодор всё ещё продолжает двигаться в ней — бережно, давая ей доплыть до берега в этой неге. Гермиона лежит, широко раскрыв глаза и глядя в потолок. Все мысли сбегают, будто за ними гонится какой-то монстр. Она даже не шевелится, когда чувствует, как его член выходит из неё. И ощущает ужасную пустоту. — Эй, — смеётся Теодор, проводя пальцем по её влажному лбу. — Не забывай дышать, принцесса. Она делает глубокий вдох и только тогда осознаёт, что действительно задерживала дыхание. — Это... — она пытается найти слова, но язык не слушается. — Это нормальная реакция, — целует он её в нос. — Хотя для первого раза ты впечатляюще громкая. Жар разливается по щекам. Хочется сказать, что это не то чтобы её первый оргазм с ним, но вместо этого она прикрывает лицо руками, но Теодор мягко отводит их. — Не прячься. Мне нравится твой голос во время оргазма, — его пальцы стирают слезинку с её щеки. — И твои глаза. Она не может скрыть улыбку. Потом замечает липкость между бёдрами, которую не может игнорировать. — Возможно, твой отец был не так уж и неправ насчёт меня... — бормочет она, проводя пальцем по бедру. Теодор, полулежащий рядом с довольной ухмылкой и с этими его ямочками на щеках, хватает её за талию и притягивает к себе. — Ну что ты, принцесса, ты сама невинность. — У меня сейчас по бедру стекает твоя сперма. — Она указывает на блестящую полосу. — Это не очень-то благочестиво. Он прижимает губы к её плечу. — Разве? На мой взгляд, это невероятно благочестиво. — Его рука скользит вниз, пальцы очерчивают липкую дорожку. — Я буквально поражён твоей непорочностью. Гермиона фыркает, но её ноги непроизвольно раздвигаются, когда его пальцы добираются до внутренней поверхности бедра. А потом он нависает над ней и опускается ниже, слизывая с её кожи собственную сперму. Боже. Очень благочестиво. — Ты невозможен. Я уже говорила это сегодня? — Зато эффективен, — он целует её в ключицу, а затем в основание шеи. — Разве принцессы не должны быть чисты? Я просто помогаю тебе поддерживать репутацию. Она хочет возразить, но её тело само выгибается навстречу его прикосновениям. — Ты извращаешь саму концепцию чистоты. — О, принцесса, — его губы находят её ухо, — ты вообще представляешь, какие грязные вещи я могу сделать с тобой? Она представляет — и в этом вся прелесть. Потому что в этой комнате есть только они — её смех, его руки и липкие следы греха, которые никто, кроме них, никогда не увидит. — И я теперь обязан на тебе жениться. А ты обязана стать моей женой. Ты ведь это осознаёшь? — Кажется, ты говорил что-то о помолвке на Рождество? — Верно, не раньше, чем ты станцуешь со мной на Святочном балу. — Пора бы начать присматривать платье. — На бал или на помолвку? — он хитро щурится. — Хотя не спеши так с одеждой, мне нравишься ты и без неё... — целует её в обнажённое плечо, спускаясь к животу. — Теодор, ты же не… — Как ты себя чувствуешь? Животик не болит? — Всё в порядке. — Подробнее. Я не собираюсь записывать тебя на неплановый приём у целителя, просто хочу понимать твоё состояние. Видишь ли, мне сложно судить, ведь в меня никогда не засовывали член. Гермиона не сдерживает смешок. Кажется, именно этого Теодор и добивался. Хотя продолжает смотреть пристально, ожидая ответа. — Было больно в самом начале, а сейчас… Всё в порядке, как я и сказала. — Ноль из десяти? — допытывается он. — Ну... Может, один из десяти. — Тогда я сбегаю за обезболивающим зельем и будем спать, договорились? — Один из десяти, Теодор. Мне не нужно зелье, я усну за минуту. Усну, потому что ты рядом. — Тогда я принесу зелье и оставлю на тумбочке, принцесса.