17. Это был не ты, Драко

Что недвижимо, то сотрут, Она ценит всё то, что ты же привык не считать за труд. *** июнь 1996 года, Хогвартс, больничное крыло Воздух в лазарете пахнет зельями, болью и немного спокойствием — слава богу, всё закончилось. Но всё же помещение нестерпимо хочется проветрить, а ещё больше хочется домой. Гермиона торчит в больничном крыле почти сутки: лежит на слишком белой, слишком жёсткой кровати и чувствует, как под повязкой на груди пульсирует нечто, чему она не готова дать определение. Но это определённо что-то, что не должно жить в ней, она такого не просила и уж точно не заслужила. Тонкие фиолетовые прожилки расходятся от эпицентра увечья на груди, как ядовитые щупальца. Наверное, кто-то увидел бы в этом свою эстетику, но Гермиона видит лишь уродство. Когда она сжимает кулаки от злости, рана (если её вообще можно так назвать) отвечает тупой болью. И никакие лекарства не помогут, сколько бы там видов зелий ни заставляли её пить. Потому что это не та боль. На мгновение лазарет пропадает. Воздух снова густой от дыма и пыли, а в ушах стоит оглушительный гул сражения в Отделе тайн. Она не видит самого Долохова, нет, перед ней только переливающееся фиолетовое пламя, которое не обжигает, а проникает куда-то гораздо глубже кожи. Падая, Гермиона слышит собственный сдавленный стон боли и отдалённый крик Гарри. Чёрт, как же... Занавеска отодвигается, и в проёме появляется Рон: бледный, с перевязанной рукой, но улыбающийся. Неважно, что улыбка выглядит нервной. — Миона? Реальность обрушивается обратно, вместе с белым постельным бельём, белым потолком и ширмой, которая ни от кого её не спасает. Рон выглядит обеспокоенным, когда его здоровая рука ложится на её плечо. — Ну что, как там твой... — он не договариваривает. Просто смотрит на повязку и на вылезающие из-под неё ветви заклятия. — Симпатично, да? — Гермиона усмехается собственному положению. — Будет напоминанием на всю жизнь. Напоминанием о чём? О том, что нет нужды геройствовать и сражаться с опытными тёмными магами, когда тебе всего шестнадцать? Точно, о таком забывать не стоит. — Думал, это у меня жутко, — Рон показывает свою перевязанную руку, из-под бинтов видны красные следы, оставленные щупальцами мыслей. — Но это... это вообще... Он тянется, будто хочет прикоснуться, но останавливается в дюйме от повязки. То ли боится причинить ей дискомфорт, то ли это выглядит настолько устрашающе — сложно сказать. Да и, пожалуй, Гермиона не хочет знать ответ. — Сильно болит? — Нет. Не так, как могло бы, выглядит хуже, — она отводит взгляд к окну, за которым в тёмном небе горят звёзды. Вроде бы всё как всегда, только вот... Нет, всё совершенно не так. — Оно будто шевелится внутри. Иногда. — Фу, — Рон морщится. У него это выходит так искренне и непринуждённо, что обижаться было бы глупо. Так что Гермиона неожиданно даже для самой себя выдаёт хриплый смешок. — Спасибо. Умеешь поддержать. — Всегда пожалуйста, — он ухмыляется было, но тут же возвращает лицу серьёзный вид. — Слушай, может, мадам Помфри... — Она уже пыталась, — Гермиона перебивает. — Говорит, должно само пройти. Со временем. Она в этом разбирается, так что нет поводов волноваться. На самом деле поводы ещё как имеются. Ведь мадам Помфри сказала лишь, что есть шанс, что со временем след станет менее заметным. Это лишь предположение, не больше. Проклятье, что использовал Долохов, оказалось авторским. И только сам Долохов смог бы помочь Гермионе с исцелением, но вряд ли он решит заняться добрыми делами на досуге. Когда Гермионе об этом рассказали, она лишь внутренне восхитилась: как же увлекательно, должно быть, самой создавать чары. Были бы они ещё светлые. — Ну и отлично, — наконец реагирует Рон. — Думаю, всё быстро пройдёт, ты и не заметишь. Он выдаёт это с детской уверенностью, как будто речь о синяке после тренировки по квиддичу, а не о следе, оставленном Пожирателем. — Ты не понимаешь, — всё же возражает она, не обращая внимание на то, что голос предательски дрожит. Вырывается правда: — Я как будто чувствую его тьму. Рыжие брови Рона сдвигаются так, словно он пытается решить сложную задачку. — Тогда, — он пожимает плечами так невозмутимо, словно только что всё же решил её, — просто постарайся это игнорировать, ладно? Ты ведь не превратишься во второго Квирелла? После этих его слов Гермиона чувствует, как ком в горле медленно рассасывается. — Не превращусь. Только не рассказывай об этом Гарри, ладно? — она натянуто улыбается: что угодно, лишь бы не заплакать. — Почему? Он тоже волнуется, просто его забрал на разговор Дамблдор, вот я один и заглянул. — Именно потому, что он волнуется, — Гермиона нервно прикусывает губу, — ему и не стоит знать подробности о моей травме. А Гарри и так тащит на себе весь мир. Не стоит добавлять ему ещё один камень в груз. Учитывая то, что именно он настаивал на необходимости отправиться в Министерство, именно он не сумел отличить реальность от вымысла, именно он... Нет, он не виноват, конечно. Иногда самая большая помощь — это делать вид, что всё в порядке. Фиолетовый рисунок на её груди по-прежнему пульсирует. Но теперь кажется, что он стал чуть-чуть бледнее. Может, на полтона. Ну ничего: в этом узоре и правда есть своя эстетика. И Гермиона её обязательно найдёт. *** декабрь 1998 года, Хогвартс В спальне царит тишина: слышно разве что дыхание Теодора — ровное и уверенное, как прибой. Гермиона лежит, устроив голову на его плече, и много думает. Пожалуй, даже слишком много. Я люблю тебя. Я так люблю тебя, Теодор. Слова жгут язык, просятся наружу едва ли не с самого сентября. Но было бы нелепо признаваться в любви спящему бойфренду, верно? Но столь же верно и то, что Гермиона трусит и в моменты, когда Теодор бодрствует. Страх оформлен во вполне конкретные тревожные мысли: а вдруг он в ответ лишь отшутится со своей фирменной небрежной ухмылкой, или, что ещё хуже, сделает вид, что не расслышал? Что тогда? Нет уж, она такого не вынесет. Её новый мир, всё ещё такой хрупкий, рухнет без шансов на реставрацию. Единственная её стратегия — верить, что однажды он озвучит признание в любви первым. И всерьёз, а не с шутливым блеском в глазах, без дурацких шуток о помолвке и будущих детях. Гермиона прикрывает глаза, позволяя томительной надежде согревать её изнутри. Затем мягко отстраняется от Теодора, доставая палочку из-под подушки, и сбрасывает с себя маскирующие чары. Поднимая футболку, смотрит на поблёкшие сиреневые прожилки и вспоминает, какими они были всего три месяца назад. Тогда, на исходе лета, когда все дни как один проходили в тумане недосыпа, след от заклятия просвечивал сквозь кожу почти неоновым сиянием, будто что-то ядовитое. Теперь же, в тепле и безопасности, рядом с Теодором, узор будто спит. Он не исчез, нет, но больше походит на старый выцветший синяк, чем на свежую рану. Иногда, когда Теодор смешит её до слёз или когда они часами спорят о нюансах трактовки древних рун, Гермионе кажется, что фиолетовый оттенок и вовсе становится бесцветным. Странно, учитывая, что она его не видит, вечно пряча под чарами, и всё это лишь на уровне ощущений. Гермиона быстро накладывает свежие маскирующие чары в районе рёбер и на предплечье, а затем снова прижимается к Теодору, чувствуя себя невероятно счастливой. Пусть он не признался в любви. Но зато познакомил её с отцом — важный шаг. Нотт-старший, как и обещал, прислал ей посылку пару недель назад. Сложно описать, что чувствовала Гермиона, когда крупный чёрный филин залетел в Большой зал и не промчался мимо, а замедлился прямо над ней, опустив в самые руки свёрток. — О, Тенебрус, дорогуша, — улыбнулся тогда Теодор, глядя на филина. — И как давно мой старик пишет тебе? — Это, наверное, ошибка, — предположила Гермиона растерянно. — Отец нечасто бывает щедр на подарки без повода. В этом мире вообще остались волшебники, которых ты не покорила, принцесса? — Теодор продолжил, словно пропустив её замечание мимо ушей. — Если что, ответ можем отправить с Тенебрусом. Слышишь, друг? Не вздумай улететь с пустыми лапами... Только вот Гермиона боялась не то что отвечать, а вообще вскрывать посылку. Свёрток лежал на столе в спальне, аккуратно перевязанный тёмной лентой. Спустя несколько часов сомнений Гермиона развязала её с той же осторожностью, с какой прикасалась к редким книгам в запретной секции библиотеки. Внутри, на мягкой ткани, лежали две вещи: древний фолиант и тот самый артефакт, который развязал ей язык и вытянул из неё всю правду на вилле в Эквадоре. Оба предмета, вероятно, запрещены. Или утеряны. Или и то, и другое. Даже спустя столько дней Гермиона не может не думать об этой книге. Тонкий, но, вопреки законам физики, невероятно тяжёлый том в потёртой коже. Без названия, без имени автора и каких-либо иных опознавательных знаков. Текст написан на древнекельтском, и, день за днём прячась в дальнем углу библиотеки за широкой спиной Теодора, Гермиона медленно занимается переводом первой главы. О заклинаниях, влияющих на волю. Не Империус — нет, это было бы примитивно. Тут описано нечто куда более тонкое. Ужасно. Ужасно интересно. Чисто в теории, разумеется. Гермиона почти уверена, что хрустальный шарик — магия того же рода, но создан он больше для развлечения. Как безделушки из магазина близнецов Уизли, только с другой целевой аудиторией. Очевидно, Нотт-старший и правда развлекался, используя артефакт на ней. И не случайно так легко с ним расстался. Ещё больше смятения добавляет, что к посылке прилагалась короткая записка, выведенная изящным острым почерком: «Сила, оставившая свой след, редко бывает уникальна. То, что было предназначено для разложения, можно перенаправить. Некоторые из Пожирателей смерти были искусными магами, но их ограничивала собственная ненависть. Насколько я могу судить, у вас этого ограничения нет, мисс Грейнджер. Считайте эту книгу моим вам подарком. И напоминанием: некоторые двери, будучи открытыми, уже не закрываются». Гермиона лишь вздыхает, вспоминая эти загадочные строки. Не знает, чего хочет больше: провести ещё немного времени в обнимку с Теодором или поскорее умчаться в библиотеку для продолжения работы? А может, и вовсе пообщаться с Ноттом-старшим? Первое, конечно. Если бы Гермионе Грейнджер, самой рациональной ведьме своего поколения, вдруг сообщили, что весь мир вот-вот исчезнет и сохранить можно лишь один-единственный крошечный его кусочек, то она бы, не колеблясь, выбрала это пространство, здесь и сейчас. Под балдахином их кровати. Разум подсказал бы ей миллион более логичных вариантов. Библиотеку с бесценными фолиантами. Теплицы с магическими растениями, способными прокормить. Источник чистой воды. Да что угодно, что гарантировало бы выживание. Но её сердце — а оно в последнее время всё чаще брало верх над разумом — выбрало бы мягкий матрас и простыни, пропахшие ими, и иллюзорных светлячков, что наколдовал Теодор ещё вечером, которые всё ещё лениво кружат сверху. — Доброе утро, Теодор, — шепчет Гермиона, видя, что он всё же проснулся. Редкость — обычно она спит дольше и крепче. Она медленно гладит его сжатые в кулак пальцы, чтобы переплести их со своими. Теодор что-то бормочет, едва осознавая происходящее со сна, и притягивает её ещё ближе. Да, это иррационально. Непродуктивно. Безумно. Но это единственное место во всей вселенной, где Гермиона позволяет себе не быть умной, не быть сильной, не быть героиней. Где она может оставаться собой — испуганной, неуверенной, живой девушкой, которую ценят просто так. Где она, устроившись на груди у своего парня, лениво перебирает его волосы. — Люблю твои кудри, Теодор, — говорит она задумчиво. — А я твои, принцесса, — он не открывает глаз. — Мои никому не нравятся, — Гермиона фыркает, хотя в её голосе нет настоящей обиды, лишь надетая как доспехи неуверенность. — Даже мне самой. Теодор на это приоткрывает один глаз, уставившись на неё с наигранным недоверием. — Мне нравятся. Беспокойные. Непослушные. Совершенные. Это чистая правда: посмотри на мой нос. Гермиона лишь смеётся. Теодор знает, как легко его поймать на редкой лжи — он забавно морщит нос каждый раз, когда, например, придумывает отговорку, чтобы пропустить урок, или вроде того. — Значит, только тебе одному во всём мире. — О, так ты проводила масштабный опрос среди всех семи миллиардов магглов и нескольких тысяч волшебников? — Теодор даже переворачивается на бок, чтобы лучше видеть её лицо. — Скажу по секрету: даже Драко твои кудри нравятся. Гермиона замирает, её пальцы застывают в его волосах. — Ну нет, — она качает головой, улыбка медленно сползает с её лица. — В это я точно не поверю. — А зря, — Теодор поднимает бровь, его глаза весело блестят в бликах светлячков. — Он был раздосадован, когда ты их выпрямила на Святочном балу. Что? — он делает невинное лицо, но чёртики так и пляшут в его зелёных радужках. — Я ведь говорил, что он давно в тебя влюблён? Кажется, говорил. — Прекрати! — в её голосе звучит настоящая тревога. — Это ничуть не смешно! Лицо Теодора быстро становится слишком серьёзным. — Не смешно, ты права, — тут же соглашается он. Протягивает руку, проводя пальцем по одной из её упрямых прядей, и молчит, давая словам повиснуть в воздухе. Обычно Гермионе комфортно молчать рядом с ним, но сегодня не тот случай. — Вообще-то сегодня первый день зимы, — произносит она невпопад, лишь бы только нарушить тишину. — У нас есть какие-то традиции на этот счёт? — Теодор потягивается, словно забыв, о чём они говорили пять минут назад, и рука его мягко ложится ей на талию. — Помимо того, чтобы плавать в Чёрном озере наспор с сумасшедшими слизеринцами? — она усмехается, поворачиваясь к нему. — Не припомню. — Ну, мы ведь сами создаём традиции, верно? Как насчёт... Пропустить первый урок? Вместо зельеварения было бы просто прекрасно остаться в постели и сообщить друг другу что-то секретное. То, что никогда не сказали бы никому другому. Это оно? Неужели? Сердце делает маленький кувырок в ожидании признания. — Например? — Например... — Теодор наклоняется, и его губы почти касаются её уха. — Что я иногда засыпаю с мыслью о том, как пахнут твои волосы, — он произносит это с необъятной нежностью. Но это не оно. — Тогда моя очередь, — Гермиона касается его щеки. — Мой секрет в том, что я иногда специально провоцирую споры с тобой, просто чтобы посмотреть, как горят твои глаза. И… Я люблю тебя. — Я хочу тебя, Теодор. Спустя какую-то стремительную минуту Гермиона, сидя верхом на бёдрах Теодора, опирается ладонями о его грудь. — Если ты продолжишь в том же духе, — его голос низкий, с хрипотцой, а пальцы впиваются в её бока, — я кончу в штаны, как неопытный третьекурсник. Она наклоняется к нему так близко, что её губы касаются его уха. — Меня бы это устроило, — парирует с улыбкой, и её таз непроизвольно дёргается, заставив их обоих вздрогнуть. Гермиона приподнимается, ощущая под собой твёрдость его эрекции, и лишь радуется, когда Теодор без просьб и намёков с её стороны ловко направляет свой член в нужном направлении. Что ж, это вообще-то и в его интересах тоже. Хмыкнув в ответ на собственные мысли, она начинает медленно опускаться. Но тут же застывает, боясь совершить фатальную ошибку: они впервые пробуют эту позу, дьявол. — Скажи, а… — её голос звучит тихо. — Когда мы занимаемся любовью, и ты во мне… Ты ведь не полностью? Ты же не… Не до конца? Его руки немедленно меняют хватку со страстной на поддерживающую. И Гермиона почти уверена, что он не станет сейчас шутить о том их разговоре, когда она боялась, что он в ней не поместится. Это тоже в его интересах, определённо. — Тебе не обязательно опускаться полностью, — Теодор успокаивает её, пока его большие пальцы нежно гладят бёдра. — Двигайся так, как тебе комфортно, принцесса. Ровно настолько, насколько ты хочешь. — Но я хочу до конца, — протестует она. — Но я не уверена, что это получится. — Всё из-за позы, — мягко объясняет Теодор, не прекращая успокаивающих движений. — У тебя напряжены мышцы. Здесь, — он аккуратно проводит руками по внешней стороне её бёдер, — и здесь. Держись за мои плечи, давай, обопрись на меня. И расслабь ноги, позволь им просто… Вот так… Она слушается, перенеся вес на него, и тогда что-то меняется. Напряжение уходит, и она опускается чуть глубже, принимает его чуть больше. Неожиданное чувство полноты заставляет её резко втянуть воздух, и она инстинктивно впивается зубами в его плечо, чтобы заглушить стон. — Тебе не больно? — тут же пугается она, отрываясь и глядя на розовый след от укуса. На его лице нет и тени страдания — только интенсивное напряжение. — Я весь в тебе, принцесса, — Теодор вымучено выдыхает, игнорируя необходимость в ответе. — Как ты? — Я просто… — Гермиона задыхается, пытаясь найти слова. — Я очень наполнена. Это… удивительно. — Больше подробностей, молю. — Я подготовлю тебе эссе, — она считает это подвигом — сумела пошутить в таком положении, вот что на самом деле достойно Ордена Мерлина. А Теодор улыбается, и тепло и безмерно терпеливо. — Ты можешь двигаться, — говорит он, а его руки скользят вниз, чтобы поддержать её бёдра, помогая, но не направляя. — Начинай с небольшой амплитуды. Крошечной. Вроде как вырисовывай спираль и… Ты поймёшь. Я здесь. Я никуда не денусь. Ну ещё бы он куда-то сейчас делся. Гермиона кивает, ещё не вполне понимая технику, но уже желая попробовать. Она делает робкое движение вверх, затем вниз — всего на дюйм. Потом ещё одно. И ещё. — Да, принцесса… — его одобрение похоже на низкий стон. — Да… Именно так… Просто… Двигайся… Вот так… Её ритм постепенно становится более чётким, уверенность растёт с каждым его вздохом, с каждым его ободряющим шёпотом. И вскоре её сомнения растворяются в тёмной тишине комнаты, оставив только двух людей, которые учатся любить друг друга. Пусть и не говоря об этом прямо и вслух. Когда её движения становятся совсем частыми, а дыхание срывается, Гермиона ощущает внутри тёплую сперму. Не выходя из неё, Теодор притягивает Гермиону к себе, и вдруг произносит на ухо: — Знаешь, я сейчас подумал… Мы ведь могли бы так здорово проводить время в пустой классной комнате. Как насчёт кабинета трансфигурации? В сознании Гермионы тут же возникает настолько яркая и вызывающая картинка, что по её горящей коже пробегают мурашки. — Это неприлично, Теодор. Я бы сняла с тебя баллы за такое. — А я бы снял с тебя трусики, — его пальцы оглаживают её кожу. — Но их на тебе уже нет. *** Профессор Уолш, молодая ведьма с острыми чертами лица и слишком яркой помадой, ходит туда-сюда между рядами парт. Её оценивающий взгляд скользит по студентам, пока не останавливается на Драко. Гермиона замечает это, потому что следит за ней. Уолш хоть и преподаёт чуть больше месяца, но уже действует на нервы — почти как Амбридж в своё время, хоть и в меньших масштабах. — Мистер Малфой, — её голос режет воздух. — Продемонстрируйте, пожалуйста, защиту от Империуса. Есть мнение, что ваша семья имела некоторый опыт, связанный с подобными ментальными вторжениями. В классе повисает напряжённая тишина. Драко без промедлений поднимается. — Я... — он начинает, но голос некстати срывается. — Простите, профессор, — раздаётся чётко с другого конца класса. Гермиона встаёт следом, продолжая куда увереннее: — Разве школьная программа предусматривает использование личного опыта студентов в качестве учебного пособия? Видите ли, у нашего курса уже был такой инцидент. И можете себе представить: в прошлый раз, когда на уроках практиковали «непростительные», оказалось, что вместо профессора Муди здесь стоял беглый Пожиратель смерти под Оборотным зельем. Тишина становится почти давящей, даже Уолш на секунду теряет дар речи. Случай с Краучем-младшим вроде как стал мрачной легендой Хогвартса, одной из сотен, Уолш должна была о нём слышать. Тонкая улыбка трогает губы профессора, когда та переводит взгляд на Гермиону, но глаза её остаются стальными. — Ценю вашу бдительность, мисс Грейнджер, это похвально. Но могу заверить: я именно та, за кого себя выдаю. И мы изучаем практическую защиту, а значит, реальный опыт бесценен. Кому знать, если не вам. — Реальный опыт должен быть добровольным, — парирует Гермиона, не опуская глаз. — Вы ведь не спрашиваете меня о том, как ощущаются пытки Круцио. Или я забегаю вперёд, и это наш следующий вопрос? Тогда прошу прощения, что вторглась... Насмешка Гермионы столь очевидна, что глаза Уолш вспыхивают. — Опыт, о котором вы говорите, мисс Грейнджер, — это испытание, к которому привели ваши выборы. А опыт мистера Малфоя — это политическая реальность, которую, боюсь, Министерство предпочитает замалчивать в угоду фальшивому примирению сторон, — её тон одновременно отдаёт и ядом, и чем-то отвратительно-приторным. — Я же пытаюсь научить ваш класс одной простой вещи: пониманию, что тёмные искусства не приходят из ниоткуда и не испаряются в воздухе, даже если пресса торжественно сообщает об этом. Нет, всё куда сложнее: тёмная магия зарождается, растёт и развивается в фамильных особняках. И если мы не найдём в себе отвагу, чтобы смотреть неудобной правде в лицо, то история повторится. — Вы правы в одном, профессор, — Гермиона сама удивляются тому, насколько звонко звучит её голос. — Тёмные искусства действительно часто культивируются в чистокровных семьях. Но не стоит забывать о том, что в этих же семьях воспитываются дети, у которых нет возможности выбрать себе правильных родителей. Вы пытаетесь судить солдата, которого в окопы привели в наручниках. Даже если он и стоял по ту сторону, то уж точно не по своему желанию. — Краем взгляда Гермиона видит, как Драко выходит из кабинета, даже не собрав вещи. Но продолжает так же решительно: — Вы называете это политической реальностью? Что ж, а я называю это трагедией нашего общества. И использовать чужую травму как наглядное пособие — это не преподавание, а фарс. — Вы переняли слизеринскую склонность к оправданиям, мисс Грейнджер? — Уолш смотрит на неё с ледяным спокойствием. — Жертва обстоятельств? Миллионы становятся жертвами, но не все надевают маску Пожирателя. Где-то в уголке сознания Гермиона успевает подумать о том, что вряд ли у Драко была своя маска, как у его отца. Или была? И какая? Как часто он её надевал и надевал ли вообще? И важно ли это вообще в текущих реалиях? Правильный ответ — нет, ничуть не важно. — Не все, — кивает Гермиона. — Но те, кто надел эту маску не по своей воле, заслуживают шанса её снять и забыть. — Ваши эмоции понятны, — тон профессора становится ещё слаще. — Учитывая ваши... особые любопытные обстоятельства. — Она бросает многозначительный взгляд на Теодора. — У каждого в этом классе есть свои особые обстоятельства, профессор. А насчёт степени их любопытности... Не вам судить, простите, — с этой фразой Гермиона возвращается на своё место. Пока она пытается справиться с опустошением от этого диалога, Теодор кладёт руку ей на колено — успокаивающее прикосновение, которое ощущается как нечто бесценное. Но в голове продолжает звенеть тихая паника. Особые. Любопытные. Обстоятельства. О чём именно знает Уолш? Связь Гермионы со Слизерином? Её ночёвки в мужском общежитии? Её проблемы со сном и питанием? Мысль о том, что Уолш может публично намекнуть на это, заставляет кровь отхлынуть от лица. Предпочитая удобную неопределённость, Гермиона изменила собственной дотошности и решила не проверять, есть ли в школьном уставе прямой запрет на интимную близость для совершеннолетних студентов. Ирония ситуации поражает: она, лучшая студентка, всегда ставившая правила выше желаний, теперь прячется в их серых зонах. И если Уолш решит атаковать с этой стороны... Впрочем... Адреналин отступает, сменяясь знакомым чувством упрямой уверенности. Пусть только попробует. Может, у Гермионы и нет влиятельных родственников или солидных счетов в Гринготтсе, зато есть привилегия, которой она никогда не пользовалась и даже стеснялась, — привилегия героини войны. Один разговор с МакГонагалл, одно упоминание о «психологической травме» и «необходимости стабильной поддерживающей среды», и любая спорная ситуация будет трактована в её пользу. Грязно? Возможно. Но то, что делает Уолш, — куда хуже. Гермиона чуть вздрагивает, ощутив, что с её колена пропала тёплая ладонь: Теодор медленно поднимается. Она не привыкла видеть в его широких плечах и внушительном росте угрозу, но сейчас в его позе столько силы, что Уолш непроизвольно отступает на шаг. — Наши обстоятельства, профессор, раз уж вы их упомянули, — голос он не повышает, но звучит так, что каждое слово отчётливо слышно, — включают в себя уважение к личным границам. И к профессиональной этике преподавателя. Возможно, вам стоит сосредоточиться на учебной программе, а не на приватной жизни студентов, — он добавляет с опасной ухмылкой. — Мистер Нотт, ваша речь трогает... — Уолш с силой выдыхает, её пальцы сжимают палочку так, что, кажется, та вот-вот треснет. — Открываем учебники на странице сто сорок. Итак, теория противодействия Империусу... Профессор что-то пишет на доске, пока её спина напряжена, а линия плеч выдаёт сдерживаемую ярость. Гермиона наблюдает за ней с удовлетворением, которого, возможно, стоило бы стыдиться, ведь нет ничего похвального в том, чтобы пристыдить профессора. Но Гермионе ничуть не стыдно. Напротив, она чувствует, что в какой-то мере сумела добиться справедливости и для Драко, и для себя с Теодором. *** Зимой солнца всегда мало, но сегодня витражные окна библиотеки пропускают лучи так, что те падают на записи Гермионы, рисуя на них длинные полосы. Они с Теодором оба уткнулись в книги и увлеклись чтением, да так, что отрываются, лишь услышав совсем близко шаги и характерное покашливание. Это Драко. Стоит рядом, держа в руках несколько потрёпанных фолиантов. Он выглядит неуверенно, что для него крайне нетипично. — О, друг, это просто чудо! Ты соизволил вылезти из своего склепа и немного пообщаться с живыми людьми... Да ещё с какими — с нами! — восклицает Теодор, тут же откладывая книгу и откидываясь на спинку стула. Драко молча опускается на свободный стул рядом, чуть отодвигая стопку книг Гермионы. Они так и не поговорили с того случая на уроке ЗОТИ. — Нет смысла ругаться с преподавателями из-за меня, — произносит Драко, проигнорировав и необходимость приветствия, и реплику друга. Он добавляет, глядя куда-то в пространство между ними: — Уолш всё же бывший аврор, а не какой-то неумелый практикант. — Никакой она не аврор, а гарда из грёбаной Ирландии, — поправляет Теодор с показательной насмешкой. — И у неё ужасный акцент, что действительно мешает, когда речь идёт о произношении заклинаний. Это профнепригодность. Гермиона не может сдержать лёгкую улыбку, но тут же делает серьёзное лицо. — Уолш была неправа, — твёрдо говорит она, откладывая ручку. — Не столь важен её послужной список, но раз сейчас она — профессор, то её дело — учить, а не провоцировать. Лицо Драко выглядит бледнее обычного, а в глубине глубине серых глаз, кажется, спряталась тень. — В любом случае, — он открывает один из томов с излишней концентрацией, — здесь тише, чем в гостиной. И меньше лишних глаз. Какое-то время тишину библиотеки нарушает лишь шелест страниц. Гермиона тянется за тяжёлым фолиантом, и рукав её мантии сползает, обнажая запястье со шрамом. Она перестала маскировать его так тщательно после недавнего долгого разговора с Теодором. Правда, фиолетовый узор на шее всё ещё скрывает — слишком уж тот заметный. Драко, сидящий напротив, замечает движение. Его взгляд скользит по её руке, затем цепляется за надпись, что его тётка вывела проклятым клинком. — Прости за это, — вырывается у него будто случайно. — Если я правильно помню, это был не ты, Драко. — Но я делал другие дерьмовые вещи, — он отводит взгляд, сжимая край стола. — Много чего. Может, Уолш и права. Нет. — Ну, когда ты на четвёртом курсе заколдовал мои зубы, — Гермиона делает паузу, видя, как он напрягся, ожидая удара, — это даже сыграло мне на руку. В итоге мадам Помфри сделала их ровнее. Драко явно не ожидал такого поворота, смотрит на неё с лёгким недоумением. — Я был идиотом. Только не жди, что я буду извиняться за каждую мелочь, а то на это уйдёт весь следующий семестр. Теодор, наблюдающий за ними, наконец вмешивается: — Вы оба ужасно сентиментальны сегодня. Может, уже хватит исповедоваться и вернёмся к нумерологии? А то я сейчас расплачусь, — хоть он и произносит это нарочито сухо, в его глазах читается одобрение. Драко фыркает, и в этот момент напряжение окончательно спадает с его плеч. — И что же этот придурок сделал с твоими зубами на четвёртом курсе? — всё-таки спрашивает Теодор, не удержавшись, как будто сам мгновение назад не предлагал закрыть обсуждение. — Не припомню такого. Гермиона глядит в потолок, вызывая из памяти ту самую сцену. Чуть было не начинает рассказывать о том, что натворил Крауч, притворявшийся профессором, но быстро бросает эту идею. Драко и так выглядит подавленным, а Тео, без сомнений, и без её подтруниваний знает о том инциденте. — Увеличил их. Они и так были выдающимися, — она чуть морщится при воспоминании, — но стали просто огромными. Пришлось бежать в лазарет. Теодор прищуривается, явно пытаясь представить в голове эту картину, и выносит вердикт: — Выходит, мы должны поблагодарить Драко за твою нынешнюю прекрасную улыбку? А не в этом ли была его цель? Он ведь у нас тот ещё эстет... — Прекрати, — Гермиона мягко бьёт его по плечу. — Хотя вообще-то ты отчасти прав: мои родители хоть и дантисты, но всегда говорили, что зубы — часть моей индивидуальности. А тут... магия всё решила за один вечер. — Ты хотела сказать: магия и один слизеринский придурок, выучивший новое заклинание? — не унимается Теодор. — В свою защиту могу сказать, что я отменно справился с этими чарами, — вставляет Драко. — Но баллы с вашего факультета всё равно сняли, — Гермиона даже не скрывает самодовольства. — Ага, вам с энтузиазмом подсуживал беглый Пожиратель, можете гордиться всем Гриффиндором. — Ты ведь только сам признал, что был неправ! — Но это не отменяет того, что Крауч вёл себя как полное дерьмо, — недовольно бурчит Драко, зарываясь в книги. А Теодор так и не вернулся к чтению: вместо уроков сидит и смотрит на неё с нежностью. Его улыбка — ослепительно-белая, почти идеальная, только вот верхние резцы чуть выступают вперёд, придавая ему лёгкий хищный шарм. Как у вампира из старого маггловского фильма, который Гермиона смотрела в детстве. Только лучше. С самого первого сентября это несовершенство странным образом завораживает её. В мире, где всё можно исправить волшебной палочкой, такая маленькая особенность кажется удивительно человечной и неповторимой. *** Мороз и скорость удивительно хорошо гармонируют друг с другом, как выяснилось. Гермиона, рассекая небо на своей метле, уже не думает о том, правильно ли она держит кисть руки на древке или достаточно ли сильно наклоняется при поворотах. Она просто летит. И, чёрт возьми, как же это здорово. Внизу, по заснеженной тропинке вдоль озера, бежит Теодор, оставляя следы, напоминающие незамысловатый орнамент. Машет ей рукой, не сбавляя темпа, и она, смеясь, делает в воздухе неуверенный вираж. Вдали мелькает ещё одна фигура на метле — Драко. Он несётся низко над землёй, почти касаясь снега, пока его плащ развевается как знамя. Он всегда летает так яростно, будто пытается убежать от чего-то. Гермиона набирает скорость, нагоняя его, и они парят рядом несколько минут в тишине, нарушаемой только свистом ветра. Раньше такие моменты давили на неё — его колючая напряжённость заставляла её чувствовать себя неуютно. Теперь же... Теперь она почти перестала это замечать. Типичный раздражённый Малфой. Подумаешь. Да он, вероятно, ни разу в жизни не был в добром расположении духа. За редчайшим исключением. Таким как, например, тот их полёт над океаном. Исполинский хвост кита, вздымающийся из воды, и лицо Драко в тот миг — не надменное, а открытое, почти детское. Драко вдруг поворачивает голову и ловит её взгляд. Серые глаза прищурены от ветра, но в них нет не то что неприязни, но даже недовольства. А есть... что-то другое. Что-то, что заставляет её сердце на мгновение замереть. Только вот что это? — Я впервые летаю во время снегопада! — кричит Гермиона, чувствуя внутреннюю потребность разорвать эту тишину. И тут же заставляет свою метлу сделать резкий вираж в сторону замка. Но когда она оборачивается через плечо, он всё ещё смотрит ей вслед. И выражение его лица ровно такое же, как тогда над океаном — сложное, незащищённое и открытое. Он улыбается, чёрт возьми. Возможно, она всё-таки видела Драко Малфоя в добром расположении духа. Целых два раза. *** Из-за контраста между морозной погодой и жаром от тренировки Гермиона чувствует себя особенно потрёпанной, а потому решает принять душ в общей спортивной раздевалке. Быстро приведя себя в порядок, она выходит, и дверь с глухим стуком закрывается за её спиной. Гермиона собирается идти в библиотеку, где договорилась встретиться с Теодором, но тут замечает его в тени арки. Слишком поздно, чтобы делать вид, что не видит. — Драко? Ты ждёшь меня? — Просто проверял, — его голос звучит так плоско, словно говорит не человек, а машина. Неужели снова окклюменция? — Проверял что? Как тогда ночью, у мужской уборной? Я в состоянии сама справиться с маршрутом от раздевалки до библиотеки, Драко, поверь. Или тебя попросил Теодор? — Не подумай, я не считаю тебя беззащитной... И Тео не причём. Просто я хотел удостовериться, что всё в порядке, — он сверлит взглядом стену напротив, вроде как изучая трещину на штукатурке. — И как часто ты удостоверяешься? — Когда знаю, что Тео нет рядом. — И что помешало тебе просто сказать, что хочешь дождаться меня после тренировки? Я бы поторопилась. Драко молчит так долго, что тишина становится третьей лишней в этом тёмном коридоре. А Гермиона переступает с ноги на ногу в поиске подходящих слов. — Как же ты, должно быть, рад, что я ночую в подземельях. Ведь у башни Гриффиндора тебе было бы гораздо сложнее сторожить меня. Ты заметный, Драко. — Я не сторожу, — Драко наконец поворачивает к ней голову. — Считай меня ангелом-хранителем. — Я думала, это исключительно маггловская концепция. — Как и самолёты. Напоминаю, Грейнджер, я ходил на маггловедение, — тут в его голосе появляется знакомая колкость, но она приглушена, как будто изношена. — Я думала, мы перешли на имена. Или это только при Теодоре? — Считай это аналогом обращения мисс Грейнджер, проявлением уважения, так сказать. Вдруг ты когда-нибудь станешь министром, мне будет привычнее склонять голову. — Я никогда не хотела быть политиком. И не стану им, ты ведь знаешь. Хочется чего-то досягаемого и прикладного, как целительство… — И что, ты даже не ставишь перед собой цель найти лекарства от всех неизлечимых болезней? — кажется, Драко только рад, что они сменили тему. — Может, и ставлю. — Очень досягаемо, Гермиона, — он прячет взгляд, а её имя на его языке всё ещё звучит непривычно. — Я должен... Это выглядит как... Понимаешь, просто Тео как-то рассказал про придурка Пьюси, и я решил подстраховаться. — Хорошо, — она кивает. — Хорошо? Что это значит? — Это значит, что всё хорошо, Драко, — Гермиона пожимает плечами. — И я ношу с собой палочку, когда выхожу ночью. Я могу за себя постоять. — Знаю. Тишина стоит такая плотная, что, кажется, её можно потрогать. И такая тяжёлая, что, кажется, нужно усилие, чтобы её выдержать. А Драко пристально смотрит в одну точку — на этот раз, кажется, на выглядывающий из-под ворота её свитера фиолетовый узор заклятия. Интересно, он всегда самый внимательный в комнате? — Красиво, — говорит. — Куда лучше моей черепушки со змеёй. С этими словами он разворачивается, оставляя после себя шлейф, который Гермионе предстоит разгадать. Это сложный запах — морозный воздух, мята, дорогое мыло и что-то неуловимо-горькое, под стать самому Малфою.