19. Я в тебя не влюблён

Нас понять — это раз плюнуть, Читается всё по лицам, И несказанным когда-то останется подавиться! * * * декабрь 1994 года, Хогвартс Из Большого зала доносится эхо музыки, но танцевать теперь совсем не хочется. А хочется только бежать, не обращая внимание на не самые удобные каблуки, и плакать. Гермиона мчится по коридору, не разбирая пути. Лишь бы подальше от праздника. Проклятый Рон! Пока горячие слёзы жгут щёки, хочется лишь одного — поскорее добраться до гриффиндорской гостиной, забиться в кресло у камина и никогда, никогда больше не идти ни на какой бал. Кто бы её ни пригласил, насколько бы красивое платье ни висело в шкафу, ожидая своего часа. Задыхаясь то ли от эмоций, то ли от бега, Гермиона замедляется. И видит, как за поворотом, в глубокой нише у окна, застыла высокая худощавая фигура в тёмно-зелёной мантии. Малфой. Стоит, прислонившись к стене, всей своей позой выражая небрежную надменность. А в глазах читается любопытство хищника, учуявшего кровь жертвы. Возможно, Гермионе следовало бы бежать быстрее, не останавливаясь. Но она слишком устала. И когда она пытается промчаться мимо, сделав вид, что не замечает его, холодный голос останавливает её: — Что, проблемы в раю, Грейнджер? Она замирает на месте, сжимая кулаки. Вся боль, всё унижение вырываются наружу одним яростным, сдавленным криком: — Да иди ты к чёрту, Малфой! Она ждёт ответной колкости, и эта реакция немедленно следует. Его взгляд скользит по её растрёпанным волосам, а тонкие губы изгибаются в едва заметной усмешке. — Раньше ты не была такой плаксой, — Малфой смотрит на неё то ли как на объект научного интереса, то ли как на подпорченный  ингредиент для зелья. — Неужели Крам оказался настолько плох? Жаль, что никто из приличных британских волшебников не удосужился тебя пригласить. Ой, или проблема не в Краме, а в Уизли, я полагаю? Напрасно тратишь нервы на него, некоторые просто не созданы для того, чтобы использовать мозги. На Гриффиндоре каждый второй такой, тебе ли не знать. Он бросает эту фразу так спокойно, так отстранённо, что у Гермионы не находится подходящих слов для ёмкого ответа. В этом ощущается неловкая правда. Впрочем, в данном случае Рон не сумел использовать не мозги, а скорее сердце. Ну, или навыки эмпатии. — Я сказала: иди к чёрту! — повторяет Гермиона, хотя злится сейчас вовсе не на Малфоя. — С манерами у гриффиндорцев тоже не срослось, — фыркает тот. — Хорошего вечера, Грейнджер. Не добавив больше ни слова, он отворачивается к окну, словно потеряв к ней всякий интерес, и растворяется в тени. А она идёт по коридору дальше, не оглядываясь. Этот вечер сбил её с толку и полностью вывел из равновесия. Но Гермиона больше не плачет. * * * декабрь 1998 года, Хогвартс Светлячки подлетают к самому её лицу, когда Гермиона откидывает голову, смеясь над шуткой Теодора. А может, она смеётся, потому что он щекочет её своей россыпью невесомых поцелуев по ключицам, плечам и ладоням. Неважно. Вернее, всё это было неважно, пока Теодор не начал исследовать её предплечье. Правое. Где спрятано слово, выведенное когда-то колким злобным почерком. Гермиона сама боится касаться этого участка кожи, но почти уверена, что рельеф шрама ощущается. — Ты маскируешь его каждый день, — говорит он, и это не вопрос. Улыбка тут же сходит с её лица, а рука инстинктивно одёргивается и прячется под одеялом. С Теодором она не смущается наготы. С ним  комфортнее, чем с кем угодно другим рядом. Комфортнее, чем одной. Но… — Летом я использовала специальную мазь, так как не могла колдовать в полную силу. А теперь — маскировочные чары, это удобнее, и… Иногда... иногда я забываю, что он там, — зачем-то лжёт она, глядя куда-то мимо него. Цепляется взглядом за светлячка, как за что-то осязаемое. Правда в том, что она не забывает о шраме. Никогда. — Не надо, — Теодор мягко притягивает к себе её руку. — Просто позволь мне... Не противясь, она закрывает глаза, позволяя ему прикоснуться. Его подушечки пальцев осторожно скользят по невидимым выпуклым буквам, будто читая шрифт Брайля её боли. — Она хотела принизить тебя, — шепчет он. — Сделать тебя слабой. Сломать. Гермиона молчит, глотая ком в горле. Всё ещё чувствует холодный паркет под коленями, безумные глаза Лестрейндж и её хриплый смех. — Но посмотри, что вышло, — тон Теодора становится твёрже. — Она вывела на тебе никакое не оскорбление, а задокументировала твою силу, выносливость и отвагу. Помнишь, ты рассказывала про кита в Эквадоре, про то, как смогла рассмотреть шрамы на его хвосте? Так вот: его раны как свидетельства нападений каких-нибудь там касаток или китобоев — как след опыта. И твои — тоже. В том числе тот, что ты прячешь на ключицах, — он шумно выдыхает. — Ты ведь знаешь, что я его чувствую? Он чувствует? Но как? — Чувствуешь тьму от него? — И немного боль, — добавляет Теодор. — Ещё привкус магии, старой такой, затхлой немного. Отец говорил, что у Долохова был особый талант: он не просто калечил, а вплетал часть своего намерения в жертву. А намерения у него были не самые благородные. — Ты знаешь про то, что меня ранил Долохов, — констатирует Гермиона, чувствуя вину, что так и не сумела раскрыться ему в этом. Неужели думала, что сможет прятать свой узор от него до скончания веков? С другой стороны, Теодор тоже не рассказывает ей, с чего вдруг решил носить эти кислотные силиконовые браслеты, так что... — Было бы приятнее узнать об этом от тебя, но, боюсь, сплетни в Хогвартсе распространяются очень быстро. Я знал об этом задолго до того, как мы начали встречаться. Хмыкнув, Гермиона взмахивает палочкой, сбрасывая маскировочные чары, которые так привыкла обновлять каждое утро, что уже воспринимает этот ритуал как чистку зубов. На её предплечье проступает неровный шрам, а на груди — бледный фиолетовый узор. — Они не исцеляются. Пока что, — она пожимает плечами, показывая, что приняла это как данность, хотя проведённые в библиотеке часы свидетельствуют об обратном. Теперь она сама протягивает Теодору свою руку, демонстрируя шрам. — Это от Лестрейндж. Ты, должно быть, знаешь от Драко. Лицо Теодора становится непривычно неподвижным. — Знаю, — он сухо кивает. — Несмотря на то, что Драко не то чтобы разговорчив, когда дело касается прошлого года, — наконец говорит он. — Он предпочитает не вспоминать. Его пальцы осторожно касаются её предплечья, обводя контур шрама. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но Гермиона чувствует, как по её коже бегут мурашки. — Это не делает тебя менее красивой, принцесса, — с этими словами он наклоняется и касается губами первой буквы. Потом второй. Его поцелуи — как авторский ритуал исцеления. Возможно, даже эффективный. Гермиона бы проверила, провела бы что-то вроде исследования. Пусть бы он целовал её как можно чаще ради новых научных открытий, все бы остались в выигрыше, так ведь? — Теодор... — её голос срывается. — Ш-ш-ш, принцесса... — Он целует следующую букву. — Пусть все видят. Пусть знают, что это никакое не клеймо, а вроде как кольца на срезе дерева. Почти как украшение. Ты ведь помнишь, что в воскресенье мы идём на Косую аллею покупать тебе платье? Так вот, ты только представь, как бы на тебе смотрелось что-то с открытым декольте или плечами... Он отстраняется, держа её лицо в своих руках. А Гермиона смотрит на него сквозь застывшие в глазах слёзы, которые наконец перестаёт сдерживать. И впервые за долгие месяцы она не чувствует стыда за этот шрам. А может, даже чувствует необъяснимую гордость. — Его никто не видел, кроме мадам Помфри. Даже Гарри, — она улыбается смущённо, запоздало осознавая, что этот лиловый рисунок идёт от самой груди, так что никто бы и не смог рассмотреть его целиком, даже если бы она и не заморачивалась с маскировкой. — Ты вообще не упоминаешь Уизли. — Кого из них? — Гермиона поднимает бровь. — Того, что рыжий. Гермиона чуть улыбается, скорее автоматически. Они оба понимают, о ком речь. — Рон не видел мою грудь, если тебе это так интересно, — она едва сдерживает нервный смешок. — Он сейчас где-то в Европе, я даже не знаю где. Думаю, ему просто нужно было развеяться после всего этого... После войны. После того, как его брат погиб. После того, как на свадьбе другого его брата произошло нападение. После расщепления. После уничтожения хоркруксов. А если вдаваться в детали — после того, как подруга детства, которую он считал своей девушкой, решила вернуться в школу и сбежала в маггловский Лондон. Что ж, пока она прячется от мира в Хогвартсе, Рон скрывается где-то на континенте. Один-один. — С Поттером ты переписываешься. — Мы лучшие друзья, Теодор, ты же знаешь, мы обмениваемся новостями. Гарри встречается с Джинни, ты ведь в курсе? — По его глазам очевидно, что нет. — Значит, и правда нечасто читаешь «Пророк». — А когда я тебе врал, принцесса? — улыбается он. — На балу будет весело, да ведь? — размышляет Гермиона, перебирая в голове варианты фасонов и расцветок для обновки. Конечно, независимо от открытости платья, она пока не готова выйти в свет, не замаскировав рисунок Долохова, хотя эта идея кажется ей ужасно дерзкой — в хорошем смысле. Может, когда-нибудь... — Скучать нам не придётся, в этом никаких сомнений, — улыбается Теодор. * * * — Миона! Завтра мы собираемся вместе. Ты, я и Луна. В нашей спальне, — чеканит Джинни, перехватывая её около входа в Большой зал. На её лице — решимость, не оставляющая места для возражений. — Если ты, конечно, всё ещё считаешь её нашей спальней. И я беру на себя твою причёску, это не обсуждается! Гермиона чувствует, как неожиданная волна тепла и ностальгии смывает лёгкое напряжение, порой возникающее между ней и подругой после её переезда в подземелья. — Конечно, я буду рада, мы действительно мало времени проводим вместе. И я, — чуть хмурясь, Гермиона проводит рукой по своим непослушным локонам, — я действительно плохо справляюсь со своими волосами без посторонней помощи. — Брось, ты прекрасно выглядишь, — Джинни лишь отмахивается. — Но у меня есть новые блёстки от мадам Перкинс, они меняют цвет в зависимости от настроения! И стойкие зелья-лаки для волос, которые не боятся даже самого безумного танца! Гермионе сложно представить себя танцующей так, чтобы это можно было бы назвать безумием, но предвкушение сборов всё равно дарит приятное тепло. — А с кем идёт Луна? — интересуется Гермиона. — Есть у неё какой-то чудик, они летом познакомились на экспедиции. Ральф или Рольф? Не помню точно, — Джинни пожимает плечами. — В общем, она его сама пригласила. Говорит, он специалист по каким-то там тропическим улиткам-оборотням. Прелесть, правда? В её стиле. Да уж, Хогвартс примет много гостей на это Рождество. Например, Теодор и Драко ждут Забини, который уже подтвердил, что примчится прямиком из Италии, как сам сказал: хоть глазком взглянуть на настоящий снег. А Джинни, сияя, ждёт Гарри, который, судя по редким письмам, наконец-то начал приходить в себя после прошлого года и теперь чуть меньше загоняет себя на аврорских сборах. Да даже у Луны будет свой гость, пусть и загадочный специалист по улиткам. «Прелесть», — думает Гермиона, и это слово почему-то не кажется ей саркастичным. Возможно, в этом и есть магия — когда твой когда-то расколотый мир по кусочкам собирается обратно, пусть и в непривычной, но живописной мозаике. И когда спустя неделю солнечный свет заливает их просторную комнату в башне Гриффиндора, всё ощущается очень правильным. Гермиона сидит на табурете перед зеркалом, а Джинни, стоя за её спиной, с зачарованной расчёской в одной руке и с флакончиком зелья «Просто-блеск» в другой, критически оценивает её волосы. Обрезанные летом локоны немного отросли и теперь дают пространство для манёвра. — Ну что, может, всё-таки чуть-чуть выпрямим? — предлагает она. — Для усиления торжественности момента? Помнишь, как красиво вышло на четвёртом курсе? — Нет, — твёрдо отвечает Гермиона, глядя на своё отражение. — Оставь как есть. Теодору нравятся кудри. Она умалчивает о том странном комментарии Драко по поводу её причёски, так как не готова думать об этом даже наедине с собой. А Джинни лишь вздыхает, но убирает зелье и начинает ловко собирать часть непослушных кудрей в элегантный узел, позволяя локонам спереди красиво обрамлять лицо. Ну, это точно не похоже на гнездо. — Вы постоянно втроём, — вдруг замечает Джинни. — О чём ты? — Гермиона напрягается. — О тебе. С Ноттом и Малфоем. Ты даже платье выбирала с ними, а не со мной, — в голосе подруги слышна лёгкая обида. — Прости, — искренне говорит Гермиона. — Просто Теодор всё спланировал, достал порт-ключ и предложил зайти в тот магазин, и я... Так вышло. Тут в комнату заходит Луна, сглаживая неловкость момента. Их с Гермионой взгляды  пересекаются в зеркале. — Вы встречаетесь втроём, так? Ты, Тео и Драко? — прямо спрашивает Луна, пристально глядя на подругу. Хотя взгляд у неё привычно-отрешённый. — Мы ведь всё видим. Ты можешь рассказать. Гермиона чувствует, как кровь приливает к лицу. — О чём ты говоришь, Луна? У меня отношения с Теодором, а Драко... Он просто его лучший друг. И мой... друг. — Поэтому ты летаешь с ним вдвоём над озером? И поэтому он сверлит тебя взглядом так, будто ты горячий ужин, а он умирает с голоду? — прибавляет теперь уже Джинни. Они что, сговорились? — Это просто Малфой! — защищается Гермиона. — Он всех так сверлит взглядом. Это его сущность, как будто вы не знаете. Луна молчит, а Джинни закатывает глаза так выразительно, что, вероятно, видит собственный затылок. — Ладно, ладно, — сдаётся подруга, возвращаясь к причёске. — Тогда расскажи нам всё про Нотта. Всё, слышишь? — Он очень заботливый. И чуткий. Это просто... — Гермиона ищет слова. — Мне очень спокойно с ним. Это как... — Ну нет! — обрывает её Джинни, и на её лице появляется озорная ухмылка. — Расскажи, как он в постели. Что вы пробовали? Он действительно так хорош, как говорят? Глаза Гермионы расширяются. — Кто... кто это такое говорит? — Ой, не притворяйся, что до тебя не доходили эти сплетни! — Джинни смеётся. — Есть кое-кто из девчонок с Рейвенкло и Хаффлпаффа, да даже с нашего факультета! Он же был главным сердцеедом. — Я его люблю, — Гермиона пожимает плечами так, будто это объясняет всё. — И получаю с ним регулярные оргазмы, раз уж ты так настаиваешь на этой информации, но это второстепенно. — Она поворачивается на табурете и смотрит на подруг. — И не ждите от меня грязных подробностей! Ни за что! Джинни заливается смехом. — Как скажешь, как скажешь, твои секреты при тебе. Но если он когда-нибудь тебя обидит... — она угрожающе щёлкает расчёской. — Он не станет, — комментирует Луна отстранённо. И Гермиона уверена в этом на все сто. * * * Теодор ждёт её у входа в гостиную — так, словно Гермиона не сообщила ему пароль заранее. Выходя из портретного проёма и поправляя складки платья, она видит его. Глядя на его улыбку, думает, что ей чертовски повезло быть с этим парнем. И, наверное, неважно, со сколькими Теодор встречался до неё, раз сейчас они вместе. Раз он смотрит на неё этим своим взглядом, в котором смешиваются и восхищение, и одобрение, и лёгкая усмешка. Словно она — самая увлекательная загадка, которую ему довелось разгадывать. — Ожидаете кого-то? — спрашивает она, подходя ближе. Он так неприлично красив в этом официальном наряде, что невозможно оторваться. Несмотря на тёмную мантию, белый воротник рубашки оттеняет сохранившийся с каникул загар. — Только свою принцессу. Вы не встречали? — он усмехается и тут же поясняет: — Если бы я зашёл, мне пришлось бы смотреть на эти ваши красные интерьеры. А я бы предпочёл смотреть только на тебя. Гермиона не может сдержать ответную улыбку. — И зачем нам тогда бал, если мы можем смотреть только друг на друга? — спрашивает игриво, позволяя ему принять свою руку. Наклоняясь, Теодор подносит её пальцы к губам, и это заставляет её кожу покрыться приятными мурашками. — Потому что, — его голос звучит как шёпот заговорщика, — некоторые из нас получают особое удовольствие, наблюдая, как другие смотрят на то, что принадлежит им. Принадлежит. Странный выбор слова, но Гермиона согласна и на это, если и Теодор будет принадлежать ей. А пока он ведёт её по коридору, обнимая за талию, и их шаги сливаются в едином ритме. Издалека доносятся первые аккорды музыки и приглушённый гул голосов. — Кроме того, — добавляет он с лёгкой усмешкой, — я не откажусь от возможности станцевать с тобой под завистливые взгляды половины Хогвартса. С этими словами он подставляет ей локоть, и они вместе входят в сияние Большого зала. Воздух гудит от смеха и музыки, пахнет хвоей, сладостями и волшебством. Сотни светящихся шаров плывут под потолком, окрашивая всё в золотистый цвет. Не проходит и пяти минут, как к ним подбегает Джинни, притягивающая за руку Гарри. Как же давно Гермиона его не видела, с той самой неловкой почти-ссоры на поле для квиддича. Друг смотрит на неё таким открытым взглядом, обнимает с такой теплотой, что кажется, словно и не было никаких последних шести месяцев. — Отличный бал, правда? — улыбается Гарри, пока его рука покоится на плече Джинни. — Да, — соглашается Гермиона, её взгляд теплеет при виде счастливых лиц друзей. — А Рон… — Он решил остаться во Франции, знаешь, получение международных порт-ключей — такая бюрократическая волокита… — оправдывается за брата Джинни. А Теодор, стоящий рядом с ней, изучающе смотрит на Гарри. — А ведь ты права, принцесса, — обращается он к Гермионе с хитрой улыбкой. — Они и правда изумрудные. Гермиона едва скрывает веселье, слегка толкая парня локтем в бок. А вот Гарри выглядит обескураженным. — О чём это вы? Теодор лишь фыркает, принимая у официанта бокал с чем-то игристым и протягивая такой же Гермионе. — Моя принцесса как-то упомянула, что у тебя глаза редкого изумрудного оттенка, — поясняет он, делая небольшой глоток. — А у меня, по её же экспертному мнению, совсем другие, ну абсолютно ничего общего. Вот я и решил провести сравнительный анализ... Что? — он делает невинное лицо. — Я просто отмечаю очевидное: замечательные глаза. Очень яркий зелёный. Серьёзно. Гермиона смеётся, а Гарри, кажется, так ничего и не понял. К счастью, Джинни, услышав знакомую мелодию и озорно улыбнувшись, уводит его в вихрь танцующих пар. Как только друзья скрываются в толпе, перед Гермионой и Теодором возникают Драко и... Забини. Она не уверена, разговаривала ли с ним хоть раз, но слышала о нём от Теодора так много, что он кажется уже почти приятелем. Почти. — Надо же, мисс Гермиона Грейнджер собственной персоной, — Забини улыбается так же широко, как обычно это делает Теодор, но в его улыбке нет тепла, а глаза смотрят изучающе. — Что это я вижу? Наш малыш Тео решил остепениться. Неужели скитания так на тебя повлияли? Теодор не меняется в лице, лишь его рука чуть увереннее ложится на талию Гермионы. — Блейз, — кивает он с ленивой учтивостью, но не сдерживает улыбку. — Рад, что ты наконец удостоил нас своим вниманием. Твои наблюдения бесценны. — Всегда, — Забини поднимает бокал в подобии тоста. Его взгляд скользит с Гермионы на Драко, который стоит чуть поодаль с каменным лицом, и обратно. — Просто любуюсь на неожиданный поворот событий. Может, зря я пропустил этот учебный год, у вас тут так... оживлённо. Драко издаёт короткий невыразительный звук, но не произносит ни слова. А Гермиона чувствует, как воздух вокруг них сгущается: Теодор поворачивается к другу, его поза остаётся расслабленной, но в глазах вспыхивает отточенная сталь. — Разве когда-то было иначе? — усмехается он. — И знаешь, тебе следовало бы порадоваться, что я наконец встретил ту самую девушку, ради которой стоит остепениться. Взгляд Забини вновь скользит по Гермионе, когда он говорит: — О, боюсь, ты встретил её больше семи лет назад. — Значит, теперь наконец рассмотрел, — резко выдаёт Теодор. — Впрочем, я вообще-то хотел помочь ей найти жабу Лонгботтома в экспрессе. Помните? Кто-то меня отговорил тогда... Кажется, это был Драко? Все взгляды устремляются на Малфоя, который всё ещё стоит чуть поодаль, наблюдая за сценой с классическим безразличием. — Мы действительно будем вспоминать первый курс? — Драко прикрывает глаза, изображая скуку. — Разве мы это не переросли? — Переросли, — Теодор кивает. Над группой нависает напряжённая пауза, которую нарушает Гермиона, поворачиваясь к Теодору: — Ты не рассказывал… Значит, — начинает она, и в её голосе слышатся нотки нежности. — Ты заметил меня ещё тогда? — Ну, дорогая, ты буквально ворвалась в наше купе с требованием отыскать ту несчастную жабу. Конечно, я это заметил. * * * Вечер летит так быстро, что Гермиона не успевает фиксировать всё, что происходит вокруг. Пара торжественных речей, пара тостов, и Теодор не отходит от неё так долго, приглашая на танец за танцем, что Джинни в шутку возмущается и утягивает Гермиону к себе с Гарри. Тот делится последними новостями из аврората и ни слова не говорит про новую компанию подруги. Очень дипломатично. Чуть позже Луна знакомит их со своим другом, магозоологом Рольфом Скамандером, который, немного тушуясь, жмёт руки всем, включая девушек. После того, как Гермиону приглашает на танец Гарри, — хоть он и двигается немного неуклюже, но с таким старанием, — она отпускает руку друга и высматривает Теодора. Тот стоит рядом с Забини, что-то живо обсуждая, и Гермиона не желает встревать. Когда она отступает к краю зала, восстанавливая дыхание, её взгляд натыкается на него. Драко стоит в тени огромной рождественской ели, словно колонна из льда и тёмного бархата. Создаётся впечатление, что он не двигался весь вечер. А просто стоял и смотрел, как будто бал — это сложное зелье, которое необходимо разобрать на составляющие. Сделав глубокий вдох, Гермиона направляется к нему. — Боюсь, я вынуждена пригласить тебя на танец, Драко. Он медленно переводит на неё взгляд. Его серые глаза на ярком свету иллюминации почти прозрачны, и было бы ещё лучше, если бы в них читались эмоции. — Не стоит. Я не танцую. — До этого момента ты не танцевал, я заметила, — она останавливается прямо перед ним, поднимая подбородок для лучшего зрительного контакта. — Но вот теперь я тебя пригласила — и тебе придётся потанцевать. — Это ведь не Lady's Choice. Мужчины приглашают, не наоборот. Вы, гриффиндорцы, совсем не уважаете традиции. — Ты прав: тк вышло, что я не очень люблю соблюдать правила, — она протягивает ему руку. Ладонь открыта, так что это почти вызов. Пока он изучает её пальцы, музыка сменяется — теперь это не быстрый вальс, а что-то тягучее, с пронзительным мотивом скрипки. И наконец Драко кладёт свою холодную ладонь на её. Его пальцы едва касаются кожи, но электричество от этого прикосновения бежит по всей руке. Драко ведёт её на пустой участок паркета, держась на почтительной дистанции. Его движения чёткие и правильные — классический бальный шаг. Только вот незадача: в них совсем нет жизни, ощущается только отточенная механика. — Красивый вечер, правда? — говорит она хоть что-то. — Да, — он едва кивает. — Тебе здесь не скучно? Драко лишь хмыкает, не потрудившись ответить. Гермионе настолько тяжело выносить его скрытность, что она назло ему начинает двигаться иначе. Лёгкое раскачивание, перенос веса с ноги на ногу и маленький, почти незаметный поворот. Она не ведёт партнёра, а просто движется сама, позволяя ему повторять за ней. И постепенно, подчиняясь ритму и её руке на своём плече, его спина теряет свою идеальную неестественную прямоту. Его шаги становятся чуть короче и плавнее. А минуту спустя они уже просто стоят на месте, едва покачиваясь. Взгляд Драко устремлён куда-то через её плечо, но его пальцы на её талии больше не лежат мёртвым грузом. А когда музыка затихает, Драко в тот же миг отстраняется, и маска безразличия мгновенно возвращается на его лицо. — Довольна? — в его голосе снова появляется знакомая колкость. — Вполне, — она с трудом улыбается. Драко уже отворачивается, чтобы уйти. Но прежде, чем скрыться в толпе, он на секунду задерживается, бросая на неё быстрый взгляд, полный глубокой невысказанной растерянности. Гермиона остаётся одна среди кружащихся пар, всё ещё чувствуя на своей талии призрачное тепло его пальцев. Пары расходятся, смеясь и переговариваясь. И тут к ней подходит Забини. Он так близко, что она чувствует аромат его парфюма. И неловкость. — Очень нетактично с твоей стороны провоцировать его, Грейнджер. Она оборачивается, внезапно ощущая накатившую усталость. Пожалуй, слишком много разговоров для одного вечера: как же легко было общаться с одним только Теодором. — О чём ты? — О том, что он в тебя влюблён и пытается это скрывать, пусть и безуспешно, — тут Забини отхлёбывает шампанское из бокала. — И если бы ты не лезла к нему со своей инициативностью, Драко было бы проще. Достаточно того, что Тео говорит только о тебе, не затыкаясь ни на секунду. — Я встречаюсь с Теодором, — говорит Гермиона, и в её голосе звучит предупреждение. Она не понимает, к чему эта провокация и чем она на самом деле так не угодила Забини. — О, я прекрасно осведомлён об этом. От него другого не услышишь уже почти полгода. — Тогда ты, может, объяснишь мне, что такого смешного в том, чтобы внушать мне, что Драко в меня влюблён? Теодор тоже об этом говорил, и... Забини ставит бокал на подоконник с резким щелчком. — Что смешного? Да это ни хрена не смешно, Грейнджер. Ему пиздец как сложно из-за того, что ты вечно трёшься рядом. И Тео тут вообще не помогает! — Прекрати это, — её голос срывается. — В твоих словах нет никакого смысла. И тут перед её глазами проносятся картинки. Полёты над полем для квиддича, когда Драко молча парил рядом. Их споры в библиотеке, после которых он незаметно подкладывал ей на тумбочку нужную книгу. Тени в ночных коридорах, где он стоял, карауля её. Его счастливое лицо над океаном. — Ты, блядь, точно самая умная ведьма поколения? — Забини смотрит на неё с неподдельным изумлением. — Или просто предпочитаешь не видеть того, что тебя напрямую касается? Не дожидаясь ответа, он уходит и тут же растворяясь в толпе гостей. Гермиона остаётся одна, чувствуя, как ледяная тяжесть опускается ей на грудь. А где-то глубоко фиолетовый след заклятья тихо пульсирует, будто предупреждая о чём-то. Где Теодор? Где, чёрт возьми, хотя бы Драко? * * * Гермиона скользит между танцующими парами, пока её взгляд методично прочёсывает переполненный зал. Золотые тарелки сверкают, музыка льётся, но она не замечает ничего, пока не встречает Драко. Тот стоит у одной из арочных колонн, держа в руке нетронутый бокал. Не дав себе времени передумать, Гермиона направляется прямо к нему. — Снова хочешь танцевать? — Драко усмехается. Но Гермиона не настроена на пустую светскую болтовню. Её пальцы мягко, но решительно обхватывают его запястье. — Пойдём со мной, — в её голосе нет места для возражений. — И сейчас же сними свой щит окклюменции, слышишь меня? Сейчас же! Драко вздрагивает, его глаза расширяются от удивления, но он не сопротивляется. Гермиона ведёт его, минуя толпу, через боковую дверь, в один из пустынных коридоров. Звуки бала мгновенно становятся приглушёнными. В коридоре царит полумрак, освещённый лишь парой пылающих факелов. Гермиона отпускает его запястье и поворачивается, скрестив руки на груди, будто защищаясь. — Забини сказал, что ты в меня влюблён, — нарушает она тишину. Её голос звучит громче и резче, чем она бы хотела. Как обвинение. А может, это оно и есть, кто разберёт? — Это не так. — Тогда какого чёрта он такое говорит мне? — Он идиот. Не обращай внимания, — Драко пожимает плечами так безразлично, словно тема разговора его совсем не трогает. Теперь, при тусклом свете, его глаза кажутся почти чёрными, и в них совсем ничего не выходит рассмотреть. — Так ты... Ты не влюблён в меня? — она едва удерживает вздох облегчения. — Точно? — Разумеется, нет. Я не влюблён в тебя, Гермиона, но есть кое-что похуже, — Драко делает паузу. — Дело в том, что я тебя люблю. Давно. Наверное, уже несколько лет. Слова висят в воздухе, тяжёлые и нереальные. — Ты... — А Блейз и правда идиот, что рассказал тебе, — в его голосе прорывается горечь. — Это всё только испортит. — И что ты собирался с этим делать? — Делать? — он вновь пожимает плечами, отворачиваясь обратно к огню. — Ничего. Я давно к этому привык, знаешь ли. — Привык к чему, Драко? — Ну... Любить кого-то, кто к тебе ни за что сам не приблизится, было проще, чем любить девушку лучшего друга. Но я привык и ко второму. Гермиона молчит, пытаясь перевести дыхание. — Ты ведь понимаешь, — голос её дрожит, — что если это всё шутка, то она вообще не смешная? Драко коротко хмыкает: звук сухой и безрадостный. — Брось, у меня не настолько извращённое чувство юмора. — Тебе следовало сказать раньше. Пригласить в Хогсмид или... — Мне стоило сделать это до того, как Тео познакомил тебя с отцом, или после? — Ты сам сказал: четыре года, — Гермиона пытается посчитать в уме, но сбивается. — Ты мог сделать хоть что-то на годы раньше. — Никто не любит получать отказы, слышала о таком? — С чего ты взял, что я откажу? Безэмоциональное выражение лица Драко сменяется ничем не прикрытым изумлением. Он смотрит на неё, словно видя впервые. — Что? — выдыхает он, и это даже не слово, а скорее хрип. — Ты слышал меня, — говорит она твёрже, хотя её пальцы слегка дрожат. Она прячет их в складках платья. — Ты построил в своей голове целую историю с отказом. Но ты ни разу не спросил, что думаю я. Ты просто решил за меня. Думаешь, у Теодора была какая-то гарантия, что я его не прокляну за настойчивость? Драко отступает на шаг, будто от физического толчка. Взгляд мечется. — Ты... — он начинает и замолкает, снова пробуя: — Ты ненавидела меня. И была права. — Да, — соглашается она, не опуская взгляда. — Ненавидела. Большую часть времени. Но не всё время, Драко. Он закрывает глаза, словно её слова причиняют физическую боль. Когда снова открывает их, в них читается усталая ясность. — Сейчас я тебя не ненавижу, например. — Отсутствие ненависти — это уже успех, когда речь идёт о нас с тобой, да? Гермиона не знает, что ответить. Просто смотрит на него, и всё. Тишина напряжённая, но не неловкая — скорее уж выстраданная. — На самом деле, стоит поблагодарить Тео, благодаря ему у меня есть возможность общаться с тобой, — тихо признаётся Драко, глядя в окно. Хотя там сплошная тьма. И почему он всё время смотрит в окна? Что пытается там увидеть? — Общаться со мной и видеть, как я встречаюсь с твоим лучшим другом? — Ну, ты счастлива с ним, — уголок его рта дёргается в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Если честно, на это иногда даже приятно смотреть. Хотя чаще всего это немного больно. Но если бы вы ругались… Если бы ты страдала рядом с ним, то это было бы невыносимо. А так… — Я не страдаю, — быстро соглашается Гермиона. — Но я не хочу, чтобы и ты страдал, Драко. — Мило с твоей стороны, — он издаёт неопределённый звук, лишённый веселья, пока его пальцы барабанят по каменному подоконнику. — Но, кажется, мы оба уже прошли тот этап, где можем выбирать, что нам причиняет боль, а что — нет. Так что забудь, со мной всё будет в порядке. В конце концов, я ведь Малфой, — он произносит это с лёгкой иронией. — Мы умеем переносить страдания с должным достоинством. Или, по крайней мере, создавать такую видимость. Он только что предложил ей забыть? Боже, какой идиот... — Я всё лето создавала видимость, и это не привело ни к чему хорошему. — Но иногда это единственное, что остаётся. Дышать и делать вид, что всё в порядке. С этими словами Драко уходит, коротко кивнув ей на прощанье. Догонять его нет никакого смысла: Гермионе сперва стоит разобраться с собой. Но где же, чёрт возьми, Теодор?