22. Ты сказал мне уйти

Мне здорово, мне холодно, Мне снова так хочется на ту сторону, Где ты. * * * ноябрь 1984 года, дом Грейнджеров Картинки яркие, но Гермионе куда интереснее разбираться в буквах. Родители на днях купили ей новую книжку, и девочка изучает её с таким интересом, словно ей не пять лет, а все шесть — как минимум. Устроилась на полу своей комнаты, листая страницы и пытаясь разобраться: она уже умеет читать отдельные слова, вот и водит пальчиком по строчкам, шепча текст себе под нос. Но вот краем глаза она замечает выползающего из-под кровати паука. Наверное, для взрослых он не такой уж и огромный, но маленькой Гермионе видится настоящим монстром. Страшно до жути, но плакать и кричать совсем не хочется, так уж вышло, что Гермиона считает себя слишком взрослой для подобного. Так что она лишь делает глубокий вдох и пристально смотрит на насекомое. Всем своим существом желает лишь одного — чтобы это жуткое создание исчезло. Или хотя бы остановилось, а не ползло прямиком к ней. Гермиона сжимает кулачки, зажмурившись, и — о чудо — вселенная её слушается. Воздух в комнате вдруг становится прохладным, хотя вообще-то в доме всегда было тепло, даже в зимние морозы. А потом непойми откуда в воздухе материализуется что-то вроде сияющей дымки, прямо как в мультиках про фей. И этот загадочный магический сгусток летит прямиком к пауку. Бамс — и тот, уже сделав очередной шаг в её сторону своей страшной мохнатой лапкой, теперь не способен пошевелиться. Браво: теперь он закован в полупрозрачный кубик льда. Вроде бы это и решило проблему, а вроде бы и создало новую. Да, Гермионе всего пять, но она достаточно сообразительная, чтобы понять, что лёд не должен появляться из воздуха и замораживать насекомых, даже если те пугают её до дрожи. Уставившись на ледяную «скульптуру», она осознаёт: случилось нечто важное. Только вот что именно, и стоит ли рассказывать об этом родителям? Потому что одно дело смотреть на такое по телевизору, и совсем другое — видеть своими глазами. Да и ни в одном мультике из всех, что видела Гермиона, феи не замораживали пауков. Это какое-то странное волшебство. Не успевает Гермиона разобраться с собственными эмоциями из-за произошедшего, как в комнату заходит папа. Как будто почувствовал неладное. — Детка, ты чего это тут притихла... — с этими словами он подходит ближе, и в поле его зрения тут же попадает ледяной куб с пауком внутри. Наклоняясь, отец касается его с осторожностью. — Откуда здесь это, милая? Гермиона смотрит на него, не скрывая собственного испуга: если уж папа не понимает, то кто тогда объяснит ей произошедшее? — Оно само, пап, — говорит дрожащим голосом. — Тут был паук, и он полз... — начинает она, всё ещё не отрывая взгляда ото льда. — Снег залетел через окно, да, милая? — слишком уж поспешно говорит папа. Он не может не видеть, что окно плотно закрыто, а за стеклом лишь серая мокрая осень без намёка на снег. Но смотрит на её испуганные глаза и выбирает объяснение, в которое можно поверить вместе. — Ага, пап, — тут же соглашается Гермиона, хватая этот нелогичный, но такой желанный спасательный круг. — Ну ничего, мы больше не будем его открывать, — он проводит рукой по её волосам. — Давай-ка мы с тобой лучше что-нибудь почитаем, ладно? Не дожидаясь ответа, он берёт ту самую книжку, которая несколько минут назад изучала сама Гермиона. Садится рядом и мягко обнимает девочку за плечи. Та прижимается к отцу в ответ, с облегчением чувствуя, как знакомое тепло папиной груди прогоняет остатки странного холода внутри. А когда он начинает читать ей вслух, мир снова встаёт на свои места. Ведь в сказках добро всегда побеждает зло, а значит, и пауков можно одолеть, неважно каким способом. Пока ледяной кубик тихо тает на полу, оставляя после себя лишь мокрое пятно, сбитый с толку паук торопливо уползает куда-то под плинтус. Впрочем, Гермиона этого уже не видит — она увлечена совсем другим. * * * январь 1999 года, Хогвартс — Твой слизеринец посмел тебя обидеть? Только скажи, и я начищу ему лицо, а заодно наложу сглаз, клянусь Морганой! Когда Гермиона оказывается на пороге их с Джинни спальни, подруга, видя её заплаканное лицо, становится похожей на разъярённую гарпию, не меньше. — Думаю, это я его обидела, — признаётся Гермиона. — И, кстати, ты была права насчёт Драко. — Насчёт того, что он заносчивый придурок? Да это и так все знают, подтверждений не нужно. — Насчёт того, что он ко мне неравнодушен. Вернее, он сказал, что любит меня, — озвучивая это второй раз за утро, Гермиона, кажется, лишь начинает осознавать всю суть сказанного. Драко. Любит. Её. Джинни садится на кровать, не находя слов. Впрочем, молчание её длится недолго, и уже спустя минуту она извергает из себя все возможные ругательства и в адрес этого высокомерного недомерка Малфоя, и в адрес дракклового дылды Нотта. Машет руками, кричит, что мужчины вообще существа непонятные и непредсказуемые. А заодно сообщает, что поругалась с Гарри, упоминая причины ссоры весьма обтекаемо.  — Мне кажется, мы расстались с Теодором, — признаётся Гермиона, дожидаясь паузы в длинной тираде подруги. — Как такое может казаться, Миона? И... Ну, на тебе его свитер, — замечает Джинни. — Если ты, конечно, не начала носить вещи на пять размеров больше. Подожди-ка... Ты же не беременна? — Боже, конечно, нет! — Гермиона даже пугается этого предположения. Не желая сообщать, что она намеренно надела свитер парня — или бывшего парня? — чтобы оставить с собой его запах, наспех придумывает отговорку: — Просто я собиралась в спешке. Теодор попросил меня уйти. — Да как этот идиот вообще мог такое сказать? — Он... И я... Это из-за Драко. Всё так сложно, что я и сама не совсем понимаю... Чистая правда: Гермиона не понимает ничего. Не имеет представления, почему не в состоянии игнорировать правду о Драко, почему сердце так колотится, когда она думает о нём. Что нелогично: ведь мысли о Теодоре обычно, наоборот, успокаивали. А этот... Со своими эмоциональными качелями... Дьявол. — Если ты не понимаешь, Гермиона, то не понимает никто, — наконец заключает Джинни. — А этот твой Малфой… Слепой бы не заметил, как он пожирает тебя взглядом, пока якобы никто не видит. Но... Он что, действительно признался в любви? Не под Империусом? Гермиона вздыхает, теребя край свитера, и не видит смысла отрицать: — Да, вроде того, — кивает и тут же меняет тему: — Лучше расскажи, что у вас с Гарри? Ты должна была провести в Норе ещё как минимум пару дней. То есть я рада, что ты здесь, но что случилось? — Мама, — начинает Джинни с усталым раздражением. Не нужно быть психологом, чтобы заметить в её плечах напряжение, а в тоне — уязвимость. — Я так устала от неё, ты не представляешь. Она вечно намекает на свадьбу. Каждое чаепитие — «ах, какая красивая пара», «когда же уже внуки?», «я присмотрела такой чудный узор для свадебных салфеток». — Джинни неплохо передразнивает высокий голос Молли. — А вчера она начала про то, как «неприлично» нам с Гарри ночевать в одной спальне. Прямо при всех. При нём! — тут Джинни закусывает губу. — А Гарри что? — уточняет Гермиона. Вообще-то ей странно слышать эти жалобы от Джинни, ведь в её глазах и сама подруга, и Гарри любят друг друга не первый год. Если их чувства пережили войну и долгую разлуку, то как им может навредить любопытство Молли? Она и их с Роном спрашивала о будущем неприлично настойчиво, только вот будущего у них и не предвиделось, вот Гермиона и сбежала в Лондон. А Гарри с Джинни... Если честно, Грмиона и сама ждёт и свадьбы. — Ох, не спрашивай, ты бы видела его лицо! Он стушевался как какой-то мальчишка, даже и не скажешь, что герой и аврор! Вот я и принялась накручивать себя: может, я и правда для него всего лишь удобный вариант, дурочка, которая столько лет крутилась рядом и смотрела влюблёнными глазами. А ведь так и было! Вспомни меня на первом курсе, это был настоящий кошмар! — Не говори так, Джинни, ты вовсе не дурочка! И тебе тогда было всего одиннадцать лет. Мне тогда вообще нравился... Локхарт. Стыдно вспоминать... — Точно! — подруга даже немного веселеет от этих дурацких воспоминаний. — Но всё же... Мы с Гарри встречаемся, и всем вокруг кажется, что сейчас самое время для помолвки, а он всё медлит. А может, и вовсе не строит таких планов. Послушай... гарри случайно не обсуждал это с тобой? — тут Джинни резко встаёт и начинает расхаживать по комнате. Не дожидаясь ответа, продолжает: — В общем, я взорвалась. Накинулась сначала на маму: сказала, чтобы она перестала лезть не в своё дело. Потом на Гарри: спросила, что мы вообще делаем, к чему идём, какое у нас будущее. А он сказал, что «всё идёт как надо» и что я «сама всё усложняю», — её голос дрожит от волнения. — Вот и всё. Я собрала вещи и уехала. Не могла там больше находиться. — Дорогая, — Гермиона вскакивает с кровати следом и обнимает Джинни, притягивая её к себе. Подруга тут же обмякает в её объятиях. — Пойми, Гарри просто тормоз. Не понимает, что для тебя это настолько важно. Думает, раз вы вместе, то всё остальное само собой разумеется. Он всегда был таким, как и Рон. Пока ему на голову не упадёт кирпич с надписью «проблема», он её не заметит. Может, ждёт выпускного? Джинни издаёт что-то среднее между смешком и всхлипом. — Ещё и эта школа, — бормочет она, вытирая глаза. — Мы почти не видимся. Он пропадает на сборах, я здесь... И когда наконец удалось встретиться, мама устроила цирковое представление. У нас только и было из планов, что эти каникулы, а я даже… — Знаю, — вздыхает Гермиона. — Но это временно. Всё наладится после выпуска, поверь. Гарри к тому времени окончательно обоснуется в аврорате, у него будет устоявшийся график, взрослая жизнь. И ты... Ты будешь свободна от учёбы и сможешь быть с ним на своих условиях. Ему просто нужно время. Он же до сих пор не может поверить, что у него практически есть семья, свой дом на Гриммо. Дай ему привыкнуть к тому, что это навсегда. — Миона, — Джинни снова всхлипывает. — А твой Нотт… тоже тормоз. Гермиона только смеётся в ответ, хотя это скорее нервное. Загвоздка в том, что Теодор как раз очень умён и не бросается ни словами, ни поступками впустую. Только вот озвучивать эту мысль совсем не хочется, поэтому они болтают о пустяках вроде погоды и полученных подарков на Рождество. А когда Джинни зовёт Гермиону на ужин в Большой зал, та, сославшись на усталость, прячется за своим балдахином и пытается уснуть. Безуспешно, разумеется: ей это не удавалось и в лучшем душевном состоянии, а теперь — без шансов. На всякий случай она набрасывает на кровать ворох защитных заклинаний, включая заглушающее, и преспокойно погружается в собственные утягивающие на дно мысли. Закрывает глаза, глотая подступающие слёзы, и думает обо всём, что упустила. Например, о колдографиях, которые они с Теодором так и не сделали. Как будто их отношения существовали только в настоящем времени, без прошлого и без будущего, без возможности вернуться к этим счастливым моментам. Точь-в-точь, как вышло у неё с родителями. Ведь Гермиона очень постаралась их защитить, да так, что теперь её нет и в их прошлом. Она как чёртов призрак, о котором никто не помнит. И она ведь почти научилась жить с этим. После потери родителей, после войны и после тяжёлого лета Теодор пришёл в её жизнь, став самым близким человеком. Она цеплялась за него, как за что-то спасительное. А теперь... Теперь её мысли снова и снова возвращаются к Драко и к тому, как сердце предательски стучит в его присутствии. Пожалуй, она всё это заслужила. Раз посмела стереть себя из памяти родителей, то разве не справедливая плата — быть вычеркнутой из жизни того, кто стал так дорог? И раз не может перестать думать о другом — о его остром подбородке и насмешливом прищуре, — значит, она недостойна иметь родственную душу. Недостойна прочной и верной связи с кем-то вроде Теодора Нотта, такого надёжного, такого заботливого. Она сможет без него. Сможет без Теодора — иначе никак. Как ни парадоксально, именно он сделал многое для того, чтобы она ощущала силу и будучи одинокой. Своей верой в неё, своим непоколебимым восхищением он заставил её поверить в себя. Не забывать, что она прекрасна. Не вопреки чему-то, а просто потому, что она — это она. И для этого ей рядом не обязательно нужен мужчина, пусть даже так и кажется сейчас, когда каждый вдох ощущается как удар, а внутри — убивающая пустота без него. Да ещё и это лезвие вины вонзается снова и снова при мысли, что это она всё испортила. Своей неуверенностью, своим неумением просто принять то, что ей вручили. Гермиона ворочается с боку на бок, пытается дышать глубже и всё кутается в зелёный свитер, пахнущий пряностями и хвоей. Шерсть мягкая, тёплая, помогает чувствовать себя безопасно, как в коконе. Только вот рукава сползают далеко за её кисти, сколько их ни закатывай. Неужели у Теодора такие огромные руки? Раздражаясь из-за каждой мелочи, Гермиона хватает палочку и произносит трансфигурирующее заклинание. Края рукавов послушно укорачиваются до самых запястий. Теперь свитер сидит на ней по-прежнему просторно, но уже не мешая. Она обнимает себя за плечи и улыбается маленькому достижению. Сколько прошло времени? Гермиона не знает, и ей не особенно интересно. В каком-то бреду она чувствует тепло галлеона, видит сообщение от Теодора и механически отвечает лживое: всё в порядке. И вроде бы пишет что-то ещё, что-то важное... «Я тебя люблю, Теодор». После чего снова падает в полузабытьё. Но в какой-то момент собственная кровать кажется до ужаса неудобной. Становится душно не то что спать, а просто существовать в этом пространстве. Оказывается, что за окном уже стемнело, судя по всему, с её прибытия в Хогвартс прошло больше суток. Джинни спит, и тишина в комнате давит на виски, превращаясь в навязчивый гул, от которого болит голова. Пошатываясь, Гермиона добирается до уборной и умывается ледяной водой. Впрочем, это ничуть не помогает: отдых необходим и мозгу, и тему. В отчаянии в голове мелькает спасительное воспоминание, что в подземельях, в их спальне, оставался флакон с модифицированным зельем сна без сновидений. Нужно просто найти в себе силы спуститься, и всё. Не думая больше ни о чём, не позволяя себе колебаться, она бесшумно выскальзывает из гостиной. Как какая-то преступница, честное слово. Лишь спускаясь по лестнице, что ведёт из башни, Гермиона осознаёт, что даже не обулась. Камень под ногами холодный, но возвращаться сил точно нет. Стены вокруг плывут, а ноги путаются, словно она провела без сна не одну ночь, а как минимум неделю. Головокружение накатывает волной, заставляя её схватиться за перила. Может, зря она не пошла вчера на ужин. Опять. Теодор бы обязательно заставил её поесть. Только вот Теодора здесь нет. И не будет рядом с ней ещё долго. Возможно, это навсегда. Впрочем, всё теперь кажется неважным, кроме желания достать зелье. Поэтому Гермиона заставляет себя идти дальше. Проходит мимо оживлённого портрета с дамами в кринолинах, которые перестают спорить, чтобы проводить её неодобрительными взглядами и шепотками. В ушах стучит кровь. Пароль, нужно вспомнить пароль. «Clavis Ouroboros», — бормочет она сухими губами, и каменная стена открывается перед ней. Сырой воздух бьёт в лицо: студентов в гостиной нет, камин не горит, и всё здесь какое-то неправильное. Без Теодора мир вообще воспринимается иначе, он как будто стал враждебным к ней. А может, всё дело в усталости? Тогда зелье должно помочь. Дойдя до нужной двери, Гермиона осторожно толкает её, произнося пароль. Спальня погружена в полумрак, но от этой родной обстановки на мгновение сжимается всё внутри. Она быстро подходит к прикроватной тумбочке, верхний ящик которой поддаётся без сопротивления — Теодор никогда ничего не запирал от неё. Внутри среди исписанных листов пергамента, ярких силиконовых браслетов на любой вкус и пустых склянок лежит небольшая бутылочка с густой жидкостью. Их зелье для сна. Гермиона сама его варила, так что определённо имеет право одолжить хотя бы порцию. Флакон греет ладонь, но всё портит осознание, что ей не следует оставаться здесь, в этой спальне. Гермиона глядит на пустую кровать, чуть покачиваясь от слабости, из-за чего случайно сбивает рукой фарфоровую кружку. Та падает с тумбочки, оставляя после себя громкий звон и кучу осколков. Гермиона почти машинально выхватывает палочку, и быстрое Reparo срывается с губ. Осколки взмывают в воздух и с лёгким щелчком собираются обратно. Гермиона смотрит на восстановленный предмет с горькой усмешкой. Да уж, стоило родиться ведьмой хотя бы для того, чтобы быстро устранять подобные улики. Дешёвое сиюминутное утешение, да, но другого у неё нет. Потому что правда в том, что ей придётся заставлять себя спать в своей постели. Жить без неприлично широкой улыбки Теодора, которая могла разогнать любую её тревогу. Без этих игривых ямочек на щеках, которые то и дело появляются, даже когда он пытается казаться серьёзным. Она поднимает кружку с пола — целую, без единой трещины. И понимает, что, какое бы заклинание она ни применила, эту трещину в душе Reparo не починит. Последний раз глянув в темноту Чёрного озера за окном, Гермиона разворачивается и выходит обратно в коридор, затем в гостиную. Та всё так же погружена в полумрак, освещена лишь зловещим зеленоватым светом из-под озера. И только сейчас её взгляд падает на низкий столик, на котором стоит недопитая бутылка джина — очевидно, чья-то небрежность. А потом из тени появляется фигура. — Собираешься нас ограбить? — Пьюси скрещивает руки на груди, ухмыляясь. — Ай-яй-яй, Грейнджер, как нехорошо. — Это моё, — бормочет она, пряча флакон с зельем в карман, и тут же пугается, поняв, что только что призналась... Призналась, что взяла что-то. Пьюси пристально всматривается в её лицо. — Ой, кто-то плакал? — его голос становится притворно-сочувствующим. — Ну что за несчастье. Давай, садись, составлю тебе компанию. Он ловко берет бутылку со стола и направляется к кожаным креслам у потухшего камина. Гермиона, ошеломлённая, плетётся за ним и садится на край сиденья. Все внутри кричит, что ей нельзя быть здесь, с ним. Но и сил уйти нет. Тем временем Пьюси наливает джин в два стакана и залпом выпивает свой. Гермиона берёт второй и подносит к лицу: хвойный запах отталкивает, хоть и напоминает аромат Теодора. Но это не то. — Так кто из них тебя обидел, малышка? — Пьюси откидывается на спинку кресла, наблюдая за ней. — Из них? О чём ты? — Ну, Нотт или Малфой? Ты же не просто так бьёшь посуду, — он усмехается. Чёрт, видимо, он услышал шум и вышел. Чёрт, чёрт. — Хотя неважно. Ты же знаешь, что у нас на факультете и без этих двоих достаточно достойных кандидатов? Любой был бы не прочь тебя трахнуть. — Что? — она отшатывается, будто её ударили, и ставит нетронутый стакан обратно. — Ну прекрати, мы же не маленькие. У нас у всех достаточно золота в хранилищах, и мы неглупы. Просто присмотрись. — Говоря «мы», ты имеешь в виду себя, Пьюси? — голос её дрожит то ли от ярости, то ли от бессилия. — Это же ты мне тогда предлагал что-то… Напомни, ты хотел быть третьим парнем, кажется? И что я на это ответила?.. — Да неважно, что ты тогда ляпнула, раз те два места теперь вакантны, — он пожимает плечами, наливая ей ещё, до самых краёв, хотя Гермиона не сделала ни глотка. — Объясни-ка мне кое-что, Грейнджер. Факт номер один: Нотт говорил, что вы помолвлены. Факт номер два: я всё ещё не вижу на тебе кольца. — Он… Что он говорил? — в голове у неё всё плывёт. — Да прекрати тупить, Грейнджер, — тут Пьюси внезапно наклоняется вперёд, и его рука ложится ей на колено. Пальцы сжимаются на коже, как тиски. — Не прикасайся ко мне! — она пытается оттолкнуть его, но безрезультатно. Всё становится только хуже, когда другая его рука тянется к её лицу. Гермиона извивается, пытаясь вырваться, но её палочка выскальзывает из кармана брюк, с глухим стуком падая на пол. И где теперь Драко с его маниакальным желанием её охранять? И где Теодор, одно присутствие которого рядом решало все проблемы? — Успокойся, истеричка! — дыхание Пьюси, пахнущее джином, обжигает щёку. — Я просто хочу поговорить. «Нет!» — кричит что-то внутри. И это «нет» вырывается наружу стихийной магией: воздух в комнате вдруг леденеет, и с оглушительным треском кресло Пьюси сковывает толстым слоем инея, а его самого отбрасывает вперёд. Он вскрикивает, хватая обмороженную руку. — Вот дрянь, — шипит он. — Ну и сиди одна, чокнутая. Ты ведь просто маленькая грязнокровная шлюшка, кому ты сдалась? Нотту? Малфою? Они поделят тебя и выбросят, как мусор. Если уже не выбросили. Поднимаясь на ноги, Гермиона находит в себе силы на глубокий вздох. И с достоинством произносит: — Я спала только с одним парнем, Пьюси. С парнем, которого люблю. И если ты ещё раз меня тронешь — тебе конец. — Да Нотту плевать на тебя. Иначе бы ты тут не ошивалась одна и не рыдала. — Я не стану жаловаться Теодору, идиот. Я сама тебя покалечу. * * * Гермиона не помнит, как подняла палочку и как выбежала из гостиной. Она несётся по коридору, пока не влетает в пустую женскую уборную на первом этаже. Дверь кабинки захлопывается, щёлкает замок. Прижимаясь лбом к перегородке, Гермиона пытается заглушить рыдания. Потом плещет ледяной водой в распухшее лицо. В отражении зеркала — испуганная девушка, незнакомая, чужая. Вздохнув, Гермиона заползает в дальнюю душевую кабинку и садится на холодный кафель, прислонившись к стене. И только теперь разрешает себе дрожать. В этом спасительном пространстве, состоящем из кафеля и темноты, она и сидит до тех пор, пока холод не начинает проникать в кости. Только в этот момент она окончательно осознаёт: ей нужен Теодор. Как воздух. И никто, кроме него. Слишком хорошо Гермиона помнит, как только вчера чувствовала его глубоко внутри себя, как слышала его стон — самый сладкий, самый искренний звук. Как тепло разливалось по её низу живота, как сжимались мышцы и как ощущалась внутри его сперма. Это даже близко не казалось ей чем-то мерзким, никогда. А после слов Джинни о беременности даже стало обидно, что они с Теодором оба были так внимательны к использованию контрацептивного заклинания. Если бы они забыли… Всего один раз… То что бы было? Главное — она бы не осталась одна. Нет, Гермиона ни в коем случае не использовала бы вынашивать ребёнка, чтобы удержать Теодора. Но всё было бы не зря. Она бы смогла доучиться, привычный свободный свитер скрыл бы растущий живот. А потом… потом она бы исчезла где-нибудь в Австралии. Поселилась бы неподалёку от родителей, пусть даже не представляя, как подойти к ним, как заговорить. А что? Могла бы она стать молодой матерью-одиночкой на другом континенте? Пришлось бы потратить деньги от продажи дома или, чёрт возьми, занять у Гарри… Но у неё осталось бы что-то. Навсегда. Часть его. Потому что после её слов и обвинений… Она уверена: Теодор больше не захочет её видеть и тем более касаться её. Когда тем утром Гермиона попросила его оставить её одну, он не стал спорить. Смотрел растерянно, но... Просто согласился и закрыл за собой дверь. Неужели это был последний раз? Дьявол. Опираясь на дрожащие руки и онемевшие ноги, она с трудом поднимается с пола. Каждый мускул протестует, ноет от долгого нахождения в неудобном положении. Оставаться здесь нельзя, но и в башню подниматься нет ни сил, ни желания. Поэтому Гермиона принимает простое решение переночевать в больничном крыле: там она выпьет добытый флакон зелья, которое гарантированно выключит сознание на несколько часов. А главное — лазарет пропитан защитными чарами, которые не дадут никому войти без нужды. А значит, она сможет почувствовать себя в безопасности хотя бы на время сна. Бормоча пароль, Гермиона проходит в тёмный лазарет. Удачно, что мадам Помфри проводит каникулы за пределами школы. И Гермионе, что стоит посреди холодной больничной палаты и дрожит, нужно лишь совершить простые рутинные действия. Раздеться и натянуть хлопковую больничную пижаму, наложить очищающее, чтобы смыть следы грязных пальцев Пьюси. Чтобы почувствовать себя лучше. Всё это кажется сейчас титаническим трудом, каждое движение требует невероятных усилий, будто она перемещает не собственное тело, а что-то неподъёмное. Но наконец она застёгивает последнюю пуговицу и почти падает на узкую кровать. Холод немедленно пронизывает её насквозь, и Гермиона стучит зубами, кутаясь в стандартное больничное одеяло, но оно не спасает. И тогда её взгляд падает на стул в углу, где небрежно брошен тот самый огромный свитер. Гермиона срывает его со стула и с усилием натягивает поверх пижамы. Сразу становится теплее. Не от шерсти, а от самого факта и от запаха, который обволакивает её, как щит. Она зарывается в подушки, закутавшись в одеяло и уткнувшись носом в свитер у горловины. Твёрдое решение кристаллизуется в её уставшей голове: она не вернёт ему этот свитер. Ни за что, пусть хоть запросится. Наконец проглатывая зелье, Гермиона погружается в долгожданный сон. Но перед тем, как провалиться в пустоту, думает, что утром обязательно выпьет бульон или съест немного овощей, даже если будет воротить от еды. А через пару дней, когда Теодор вернётся в школу, будет выглядеть прекрасно. Он не должен чувствовать себя виноватым в том, что она разбита. Виновата она. И в том, что не в состоянии жить без него, тоже. * * * Просыпаясь, Гермиона видит перед собой внимательные зелёные глаза. Теодор. — В этот раз я почти решился разбудить тебя поцелуем, — произносит он с улыбкой. Она садится, отодвигаясь к изголовью. Голова тяжёлая, ватная. — Зачем ты здесь? — Потому что жить без тебя не могу, если честно, — Теодор выглядит и ведёт себя так, словно это их самое обычное утро. — Нет, это я не могу без тебя. Ты можешь, — она старается звучать твёрдо. — Эй, принцесса, ты всегда будешь решать за меня, или только до свадьбы? — он тянется к ней, поправляя волосы. Так бережно, нежно. — Знаешь, ты меня напугала. Твой рыцарь — я — примчался тебя спасти из этой ужасной башни с красным интерьером, — объясняет он. — А ты, оказывается, прячешься ото всех в лазарете. И не читаешь мои сообщения на галлеоне, что вообще-то обидно. — Мы расстались, Теодор. — Давно? — спрашивает он, приподняв бровь. — Ну... — Гермиона совсем ничего не понимает. — Ты сказал мне уйти. — Я сказал использовать порт-ключ, — поправляет он. — И, признаться, — он устало откидывается на спинку стула, — я всё ещё удивлён, что ты послушала. Обычно ты оспариваешь буквально всё. —  Я думала, что больше не нужна тебе, — выдыхает она. Лицо Теодора искажает гримаса, будто её слова физически его ранили. — Да я без тебя задохнусь, принцесса, — вырывается у него. — Задохнусь, сойду с ума, исчезну. Ты понимаешь? Гермионе кажется, что это всё сон. Что её мозг от стресса родил такие галлюцинации. Только вот она никогда не спутала бы настоящего Теодора с его жалкой копией. — Ты сказал мне уйти, — повторяет она растерянно. — Ты взяла не тот напёрсток! — его терпение лопается, и он почти кричит. — Там был зелёный, для Франции! А ты взяла синий, для грёбаного Хогвартса! Мы же обсуждали эти цвета. И вообще, если уж ты перепутала, то могла бы написать об этом, предупредить... — Я ничего не путала. — Если бы ты не путала, то была бы сейчас во Франции! — Ты ни слова не сказал про Францию, Теодор! Как я должна была понять, что ты имеешь в виду? — её голос тоже повышается. — Ты ушёл! — А как ты, такая умная, понимаешь вообще всё и всегда в этом чёртовом мире? — он вскакивает со стула, проводя руками по волосам, срываясь. — И не поняла лишь раз и именно это? Магические законы, древние руны, чары, зелья — всё можешь расшифровать! А простые слова — нет? А если бы... — его голос дрожит, и он с силой выдыхает, пытаясь взять себя в руки. — Если бы что-то случилось? С тобой? Ты хотя бы ела? Прошло почти двое суток! Он смотрит на неё, и в его глазах отражается чистый ужас от одной этой мысли. Ему точно не стоит знать о Пьюси. — Сначала я думал, что ты у Драко, — продолжает Теодор, его голос всё ещё хриплый от волнения. — Потом я прибыл во Францию, и оказалось, что ты там не появлялась! Спасибо, что хотя бы в тот раз ответила на сообщение, а то пришлось бы обращаться в аврорат! Она качает головой, запутавшись в его логике. — Но ты не отправился в Хогвартс. Даже после того, как я написала, что... Она не договаривает, но слова висят в воздухе.  Что люблю тебя. — Да я был уверен, что ты намеренно меня не послушала и хочешь... не знаю... дистанцироваться? Побыть наедине с собой? — в его тоне слышно раздражение на самого себя. — Я пытался дать тебе пространство, чёртов Салазар! Так делают взрослые люди. — Ты меня не поцеловал, — говорит Гермиона вдруг, и это замечание, такое маленькое и в то же время такое огромное, повисает между ними. — Что, прости? — Ты не поцеловал меня после секса, Теодор, — она повторяет это, глядя прямо на него, и чувствует, как её глаза становятся влажными. — Раньше ты всегда целовал. Всегда. А тогда — нет. И ты был так отстранён. И даже... немного груб? Он закрывает глаза на секунду. — Ну, я был слегка не в себе, — наконец выдыхает он. — Напоминаю, я в тот момент отправил свою девушку к другому мужчине, к которому у неё есть чувства. Мне казалось, что если я поцелую тебя, что если не выйду из спальни, то никогда не отпущу. И... Ты сказала «груб»? Я сделал тебе больно? Как ты себя чувствуешь? — его тон становится всерьёз обеспокоенным. — Ну, я лежала и плакала несколько часов, — Гермиона пожимает плечами, отводя взгляд. — Потом, наверное, запас слёз иссяк, и я просто думала о том, какую ошибку совершила. И о том, как буду жить без тебя. — Нет... Салазар... Это... — его превращается в шёпот, полный сожаления. — Так. Во-первых: я сделал тебе больно физически в тот раз? — Нет, — она быстро качает головой, щеки её покрываются румянцем. — То есть... Ну, это ведь был нетрадиционный секс, и мой первый раз, так что мне в любом случае было бы немного больно. Но всё нормально, правда, — она торопливо пытается замять это, смущённая до предела. Только сейчас осознаёт, как ей не хватило тогда его мягких объятий, поцелуев и нежного шёпота после. — Физически... всё было более чем хорошо. — Это никогда не повторится, — он говорит твёрдо. Смотрит на неё, словно пытаясь сложить в голове какой-то пазл. — Ты решила, что мы расстаёмся. Насколько я должен был быть груб, чтобы ты так решила? Давай, мне нужен рейтинг по шкале от одного до десяти. — Может, два или три, но... Ты сказал мне уехать! — она почти кричит, снова возвращаясь к началу этого безумного круга. — К Драко. Чтобы вы поговорили, — терпеливо, как ребёнку, объясняет он. — Поговорили? Он не выдерживает и издаёт почти истерический смешок. — Да, принцесса, поговорили! Я отправил тебя к моему лучшему другу, который влюблён в тебя с четвёртого курса, чтобы вы наконец разобрались в своих чувствах, пока я не свёл себя с ума от ревности и чувства вины! Я пытался поступить разумно! А ты решила, что я тебя вышвырнул! Его руки сжимают её плечи. — Я тебя люблю! Я люблю тебя, принцесса. Слышишь? Люблю тебя. Люблю. Люблю. Я. Тебя. Люблю. Люблю! Тебя. Ты слышишь? Он замолкает, тяжело дыша, и смотрит на неё, ища в её глазах ответ. Гермиона смотрит на него, и медленно, очень медленно её губы трогает улыбка. — Приятно знать, — наконец реагирует она. Не дав ей и слова вымолвить, Теодор наклоняется и легко подхватывает её на руки. Она инстинктивно вцепляется ему в шею, чтобы не упасть. — Куда ты меня несешь? Нас увидят, — слабо протестует она. — Я не планирую делать ничего непотребного на людях, — флегматично замечает он, не сбавляя шага. — Рыцарская доблесть, знаешь ли. Цель — спасти, а не совратить. Хотя последнее тоже не исключено, но позже, когда ты будешь чувствовать себя лучше. — Но я в пижаме... — бормочет Гермиона, пряча лицо у него на груди. — Вообще-то, — он бросает взгляд на её одежду, — ты в моём свитере. Который я, кстати, искал. — И я его тебе не верну, — немедленно заявляет она. — Ладно, дарю, — его тон меняется, становясь серьёзнее. — Не волнуйся, в школе почти никого нет. Я отнесу тебя в ванную старост. Ты вся дрожишь. Гермиона замолкает, прижимаясь к его груди, и не успевает понять, как они оказываются в ванной и откуда вообще Теодор знает пароль. Он аккуратно ставит её на ноги, но не отпускает, держа за плечи. — Знаешь, самым неприятным было понять, как я беспомощна без тебя, Теодор. Как я завишу от тебя. Он притягивает её к себе, обнимая. — Я вижу только один способ избежать этого, — шепчет ей в волосы. — Какой? — её голос приглушён тканью его рубашки. — Всегда быть рядом. Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — А ты бы любил меня, если бы я была соплохвостом? — вопрос звучит нелепо, почти ребячески, но ей плевать. Теодор не моргнув глазом отвечает: — Если бы я тоже был соплохвостом, то безусловно. Мы бы вместе охраняли какое-нибудь болото и пугали студентов, дышали бы в них огнём, били бы электрическими разрядами, ты бы пила мою кровь, я бы тебя жалил. Идеальная пара. Говорят, соплохвосты плохо уживаются друг с другом, но мы бы стали исключением. — А если бы ты остался человеком? Он задумывается на секунду, пока его пальцы нежно перебирают пряди её волос. — У тебя было бы твоё сознание? Твоё упрямство, твой мозг, который всё анализирует, даже будучи в теле вонючей твари? — Мне не нравятся твои уточняющие вопросы, но предположим, что разум останется моим. — Тогда да, — отвечает он просто, как будто это самый очевидный вывод в мире. — Я бы полюбил и соплохвоста. Она удовлетворённо хмыкает, толкая его в плечо. — Я люблю тебя, Теодор, и всегда выберу тебя, — говорит она уже серьёзно, пока её пальцы бессознательно рисуют круги на его груди сквозь ткань рубашки. — Ты мой рыцарь. Я не справлюсь без своего рыцаря. — Ты справишься со всем, принцесса, — его голос твёрд. — Но мы не станем это проверять. Он целует её в макушку и отворачивается, открывая краны и заполняя ванну горячей водой. Помогает ей снять свитер и пижаму,  а затем опускает её в горячую воду. Гермиона наконец окончательно расслабляется, пока Теодор добавляет в воду масла и соли. Ей так хорошо. Так хорошо, боже. — И ещё... — она делает небольшую паузу, будто проверяя саму себя, а затем, встречаясь с его взглядом, выдыхает: — Я хочу от тебя ребёнка, Теодор. Когда-нибудь. Я так решила. Эти слова повисают в воздухе, наполняя его чем-то новым, огромным и важным. — Когда-нибудь, принцесса, — повторяет он её слова, кивая. — Когда будешь готова. Когда мы оба будем готовы. У нас будет ребёнок. Или дети. Столько, сколько захочешь. — Славно, — она улыбается, прикрывая глаза. — А может, у тебя будут дети ещё и от Драко.