24. Самое невероятное «что если»

Мне тоже, хоть и мало половины, Но её вполне достаточно. * * * март 1992 года, Хогвартс Всеми силами Драко старается излучать уверенность: такой уж у него образ, нужно соответствовать. Вот и вынужден вечно думать о том, как ты выглядишь со стороны, о том, какое впечатление производишь... Это слегка утомительно, но привычно. Уж лучше так, чем выглядеть как неотёсанные гриффиндорцы, словно только вышедшие из хлева. Их точно не назовёшь цивилизованными представителями общества, а вот слизеринцы к этому куда ближе. Позади неуклюже плетутся Винс и Грег: тяжело топают, словно два не слишком сообразительных тролля, назначенных ему в свиту. Болтают то ли друг с другом, то ли с Драко, но сам он почти не вслушивается. — А можно было бы подложить им в сумки что-нибудь, — предлагает Винс с энтузиазмом, достойным лучшего применения, — чтобы воняло. Тухлыми яйцами, что ли. — Или рыбой, — добавляет Грег. — Тухлой рыбой. Они оба хохочут, а Драко едва дёргает усмехается уголком рта. Внутри у него лишь едва уловимое раздражение: всё это глупо, примитивно и неостроумно. Они уже не первокурсники, а значит, пора бы и к межфакультетской вражде подходить по-взрослому, разве нет? Только вот для этого нужно чуть больше извилин, чем у некоторых. В этот момент Драко старается не думать, к примеру, о Грейнджер, которая в рейтинге стоит выше всех второкурсников. Или о рейвенкловцах, которые сидят в библиотеке не поодиночке, как он, а группками. Вечно что-то обсуждают, дискутируют. Собственно, на Слизерине тоже есть студенте поумнее Винса с Грегом, ну правда. Вторя мысля Драко, из-за поворота появляется Тео Нотт. Встраивается в шаг с Драко настолько легко и естественно, будто так и было задумано. Крэбб и Гойл, словно почувствовав незримый приказ, отступают на полшага назад. — Обсуждаете тонкости дипломатии с нашими красно-золотыми друзьями? — спрашивает Тео. — Что-то вроде того, — бурчит Драко, но его плечи в это момент чуть расслабляются. Через пару минут Крэбб и Гойл увлекаются горячим спором о шоколадном пудинге, что подавали вчера на ужин в Большом зале. Тео незаметно наклоняется к Драко. — Они не самые сообразительные, да? — Тео говорит это мягко, тоном, в котором, вероятно, нет желания оскорбить. Но который всё же оскорбляет. Драко чувствует себя так, будто его поймали на чём-то постыдном. И всё же замечает вполне резонное: — У всех есть слабые стороны. — Ага. А вот сильные — не у всех, — хмыкает Тео. — Ты выше этого. Не думал? Правда в том, что Драко думал об этом всего-то минуту назад. А ещё в том, что совершенно не к месту сейчас испытывает неловкость за свой круг общения. Совершенно необъяснимо даже хочется как-то оправдаться перед Ноттом, только вот что тут скажешь? Что они сами таскаются за ним с первого дня в школе? Что в какой-то момент он решил, что это статусно: иметь двоих увальней за спиной? — Мы с Винсом и Грегом, знаешь ли, общались с детства, — говорит он неуверенно. — Наши отцы дружат, делают одно дело... Ты и сам знаешь. — Мы с тобой тоже общались с детства, — парирует Тео. — С той лишь разницей, что наши отцы, делая одно дело, друг друга терпеть не могут. До сих пор не понимаю, почему, кстати. Драко вообще-то тоже не понимает. В памяти мелькает бесстрастное лицо отца за ужином и его пренебрежительные комментарии о Нотте-старшем. То упомянет, как тот якшается с кем попало, в том числе с полукровками, думая лишь о выгоде, а не о репутации. То обмолвится о спрятанных в поместье Ноттов артефактах, которые Министерству давно следовало бы изъять. Ничего крамольного, но картинка в голове у Драко складывается вполне чёткая. — У отца своё мнение по всем вопросам, — уклончиво реагирует Драко вместо того, чтобы вдаваться в детали. Тео улыбается какой-то вымученной улыбкой: словно он и сам, как и Драко, устал наблюдать за взрослыми играми и уж тем более копаться в запутанных паутинах лояльности и вражды. И какого дракла они во всё это вовлечены с пелёнок? — Что ж, — наконец говорит Тео, поправляя сумку на плече. — Наше преимущество в том, что мы умнее наших отцов. По крайней мере, в некоторых вещах. Сказав это, он бросает беглый взгляд на Крэбба и Гойла: те уже почти кричат о достоинствах и недостатках разных видов пудингов, хоть бы до драки не дошло. — Пойдём в гостиную, позанимаемся? Там тише. И компания куда приятнее. Блейз будет, наверное. И Дафна. — Вы занимаетесь в гостиной вместе? — Ну да, с начала года, задания-то у всех одни. Только учти: я отказываюсь тащиться в библиотеку, даже если мне за это предложат неограниченный запас галлеонов! — Пойдём, — кивает Драко. И они вместе сворачивают в сторону гостиной Слизерина, оставляя позади тяжеловесное присутствие Винса с Грегом, надобность в которых пропала. Драко идёт рядом с Тео и впервые за долгое время не чувствует необходимости кого-то впечатлять или играть роль. Что уж там: он даже не так старательно держит спину. * * * январь 1999 года, Хогвартс Драко лежит в своей кровати в подземельях, уставившись в потолок. Всего час назад его пальцы переплетались с пальцами Гермионы Грейнджер. Не для достижения какой-то цели, а просто так: сидя рядом у огня в гостиной, обсуждая что-то бессмысленное с Тео, Драко коснулся её. Держать Грейнджер за руку — это что-то, чего он не заслуживает. Это факт такой же неоспоримый, как и то, что пойманный снитч — залог успешного исхода матча (ну, за редчайшим исключением).  Но она теперь у него есть. Грейнджер — его. Мерлин. Если быть точным, она его не целиком, а скорее наполовину, но этого более чем достаточно для Драко. Ведь он... Он что, сможет её поцеловать в какой-то момент? Нет, это уже слишком. Нереально. Но... ведь сможет? Раз она позволяет держать себя за руку, значит, теоретически… Блядь, да они встречаются. Как такое вообще возможно? Ведь каждый недобрый взгляд, каждая насмешка, каждое «грязнокровка» — всё это лежит между ними ядовитым слоем. А Грейнджер словно взяла и разом всё забыла, стёрла, смахнула как пыль. А ведь она всегда была чем-то недостижимым: сияющей звездой на чужом небе или вроде того. Девушкой, к которой можно приблизиться только оскорбив её саму или её друзей, — что Драко и делал с удовольствием. Это был единственный доступный ему способ контакта. Уродливый, покалеченный, но хоть какой-то. А в этом году с самого сентября творится что-то необъяснимое. Их общие полёты, те часы в небе, где он был её инструктором — это уже больше, чем он мог когда-либо просить. То, что в последние месяцы она с ним разговаривает, называет по имени, а не по фамилии — это очень, очень… Это неприлично много. Драко столько не заслужил. Он знает это каждой клеткой своего существа. Так ведь? Но он помнит, как какую-то пару дней назад впервые за ужином остановился за её стулом, как его пальцы легли на высокую резную спинку. Крошечное формальное действие наполнилось для него невероятным смыслом, и почти неуловимый трепет пробежал по его руке вместе с осознанием: теперь он может это сделать. Отодвинуть для неё стул, когда она встанет, и поправить локон за её ухом. И хоть каждый раз пододвигать этот дракклов стул, когда она садится, придерживать двери и, может, даже носить эту девушку на руках.  Это его право. Его привилегия. Плевать, что всю неделю на них глазеют: взгляды направлены и со стороны гриффиндорского стола, и от любопытных первокурсников-слизеринцев, и от преподавателей. Но это такая мелочь, пустяк. Если раньше каждый взгляд, что Драко ловил на себе от посторонних, был уколом, то теперь это лишь фон. Драко важнее этих взглядов. Она важнее. Важнее всего, если честно. И пусть в их общей спальне висит невысказанное напряжение. Грейнджер всё ещё спит в кровати Тео. Это их привычка, их островок стабильности в море новых перемен. Глобальной переменой стало уже то, что они перестали задёргивать плотные занавеси балдахина. И определённо никто из них не занимается сексом по ночам. Им троим нужно к этому привыкнуть, наверное. К присутствию друг друга в самых интимных моментах и к восприятию себя не как трёх отдельных единиц, а как чего-то целого. Дверь в спальню скрипит, и Драко не поворачивается, думая, что это Тео вернулся из душа. Но на край его кровати опускается лёгкий вес. Грейнджер. Сидит на его одеяле в той самой безразмерной футболке Тео. Смотрит на него своим упрямым взглядом. — Расскажи мне, — просит без каких-либо пояснений. — Что? — его голос звучит хрипло. — Всё, Драко. Я хочу знать всё. Он бы пошутил про замашки всезнайки, но прекрасно понимает, о чём она. И молчит, глядя на неё и чувствуя, как подступает паника от этой честной атаки. Но Грейнджер молчание не смущает: она задаёт другой вопрос, более конкретный, но от этого не менее болезненный: — Ты сказал, что я нравлюсь тебе уже несколько лет. Вернее, что ты любишь меня несколько лет. Так почему бы тебе было не пригласить меня на Святочный бал, например? Никто не знал про Виктора до первого танца. И меня не пригласил никто, кроме него и Теодора. — Никто, кроме красавца Тео и кроме самого знаменитого ловца и вдобавок участника турнира, за которым следит весь волшебный мир... Не знаю, как ты справилась с этим, Гермиона. — Не издевайся, а рассказывай. Не может главной причиной быть страх отказа, я не поверю в такую ерунду. Драко сжимает зубы. Потому что эта ерунда — истина. Ведь в то время он был трусом, мир казался чёрно-белым, а Грейнджер стояла на той, запретной стороне. Пригласить её — значило предать всё, во что его заставляли верить. Но как это озвучить? Драко просто лежит и смотрит в потолок, чувствуя, как её вопрос висит в воздухе и едва ли не пищит, словно назойливый пикси. Девушка, которую он любит, пришла за правдой. И он не знает, с какой стороны начать, чтобы не утонуть в ней самому. — Если ты такая умная, то подумай хоть чуть-чуть... — Драко словно забывает, что можно не надевать на себя маску, и по привычке плюётся ядом. — В последние годы ты встречалась с... Дай-ка вспомнить... С Крамом, с Маклаггеном, с Уизли, и, Мерлин, с моим лучшим другом. Какой момент был удачным, чтобы подойти к тебе? Чтобы что, позвать тебя в Хогсмид на чашечку чая в кафе мадам Паддифут? — Да, Драко, ты мог бы позвать меня в Хогсмид десятки раз. Или ты мог бы подсесть ко мне в купе Хогвартс-экспресса. Знаешь, что сделал Тео? Он подсел ко мне в купе и позвал в Хогсмид, чёрт возьми! А ты просто... За всё время, что мы знакомы, ты не дал мне ни одного намёка. Я бы заметила, я знаю, что такое чувства, что такое сомнения и что такое... — она делает паузу, подбирая слова. Что такое любовь? — Я правильно понимаю, Гермиона, что ты хочешь обвинить меня в том, что я люблю тебя? Надо же, ты ждала намёка... — Драко садится в кровати. — Я прекрасный окклюмент, ты ведь в курсе, меня учил Снейп, и я не такой тупоголовый, как Поттер, чтобы не взять от этих уроков всё. Так что я мастерки умею притворяться. — Хочешь сказать, что ты все эти годы прятал чувства ко мне под окклюменцией? — Хочу? Да я уже сказал это, только что. И ты точно не умнейшая ведьма, раз считаешь, что все эти годы я был таким осознанным, что знал, какого хрена мне со всем этим делать. — Ну и насколько ты осознанный теперь? — Достаточно, чтобы пониамть, что я не могу больше, Гермиона, не могу огрызаться и скрываться за этим грёбаным сарказмом. Это тратит кучу сил, а я... Я хочу просто любить тебя. Без этих дурацких оборонительных ритуалов. — Мне кажется, — говоря это, она успокаивающе проводит пальцами по его плечу, — ты любишь не «просто», Драко. Ты любишь очень-очень сложно. — Да хоть как, — в его словах слышны сдавленная боль и облегчение. — Можно я просто устану? И никогда в жизни больше не буду делать вид, что в тебе есть хоть какие-то настоящие минусы? Я вижу только, как ты прикусываешь губу, когда сосредоточена. Как поправляешь волосы, когда нервничаешь. Как смеёшься, откидывая голову назад, когда Тео говорит какую-нибудь глупость. Это всё плюсы, Гермиона. Огромные, несправедливые плюсы. — У всех есть недостатки, — настаивает она, забираясь в его кровать с ногами и усаживаясь по-турецки, а затем устраивает свою голову на его плече. — И у меня их полно. Идеализировать человека — это всё равно что сотворить портрет без теней. Он будет плоским и нереальным. И вообще-то ты только что на меня злился, так что не отрицай: я бываю достаточно раздражающей. Драко издаёт хриплый звук, который мог бы быть смешком, если бы не выражал столько эмоций. Любой телесный контакт с ней ощущается как нечто украденное. А цитрусовый аромат её волос — как нечто жизненно необходимое. — Говорю же, — тут он невольно касается губами её кудрей и вдыхая их запах. — Всё-таки умнейшая ведьма. Даже когда я пытаюсь быть романтичным и нелепым, ты тут же с академическим опровержением. — Драко, перестань, — она пытается сделать строгое лицо, но терпит провал. — Ни за что не перестану, — его взгляд становится твёрдым, почти вызывающим. — Может, я и упустил возможность вступить в эту вашу Армию Дамблдора, — продолжает он. — Прятаться в Выручай-комнате и учиться у тебя, как правильно отражать заклинания. Но больше не упущу ничего, так и знай. — Нас учил Гарри вообще-то. — О, не смеши меня. Он без тебя пустое место. — А что было бы, если бы мы пошли на вечеринку Слагхорна как пара? — спрашивает она вдруг. — Меня не приглашали на это сборище. К тому же, будь всё так, — его тон становится безжизненным, — я бы, знаешь ли, очень грустил, когда Волдеморт приказал бы убить тебя. Или когда тётушка Беллатрикс пытала бы тебя в гостиной моего дома с ещё большей жестокостью. Игра окончена. — Ты мог бы... вступить в Орден. Бороться. Вместе с нами. — Не мог, — отрезает Драко. — У моего отца уже была Тёмная метка, и его бы убили первым, заподозрив кого-то из членов семьи в предательстве. Или использовали бы, чтобы принудить меня к чему-то. И моя мать... — он обрывает себя. — Можно было бы найти способ... — начинает Грейнджер, но он лишь качает головой. — Не было никакого способа, Гермиона. Ты думаешь, я не проигрывал все возможные сценарии в голове до того, как принять эту проклятую метку? Передо мной стоял выбор, и я го сделал. Теперь уже не время жалеть о прошлом. Да я и не жалею. — Ты говоришь так, словно ситуация была совершенно неразрешимая, но ведь Теодор спрятался, хотя и его отец носил метку. Что если... — Отец Тео не разбивал пророчество в Отделе тайн. Не попадал в Азкабан после неудачной операции. Не подбрасывал дневник своего повелителя одиннадцатилетней девчонке. А мой отец всё это делал. Это то, что свело все мои «что если» к нулю. Грейнджер молча смотрит на него, и в её глазах считывается однозначное понимание. Она ведь и сама принимала спорные решения: стёрла память родителям, например. — Ты прав. Прости, — говорит она наконец. — Не время жалеть. Так они и сидят рядом, пока прошлое, которое нельзя изменить, висит между ними незримым грузом. Но они всё ещё вместе, и то, возможно, самое невероятное «что если» из всех. * * * В кабинете Уолш пахнет сладким парфюмом и дискомфортом. Холодное зимнее солнце подсвечивает строгое лицо профессора: в его чертах вроде бы и нет недостатков, но отчего-то хочется отвернуться. А ещё лучше — уйти. Уолш сама вызвала его для беседы, но тянет время уже минуты три, не меньше. Сидит, перебирает пергаменты. Молчит. Драко принципиально не садится, сверля взглядом профессорский стол. — Мистер Малфой, сложившаяся ситуация заставляет меня сомневаться в ваших перспективах в магической Британии, — говорит она наконец, сложив руки. Голос её ровный, но в нём слышится личная неприязнь. Впрочем, ничего нового. Драко прокомментировал бы, что раз она сама из Ирландии, то не ей судить о чьих-либо перспективах в Британии. Но держит себя в руках, отвечая с ледяной корректностью: — Суд полностью оправдал меня, профессор. И испытательный срок завершится уже летом. Мои юридические перспективы безупречны. — Я не о тёмной магии и не о войне, — отрезает она. А Драко искренне недоумевает. Молча смотрит на профессора, приподняв бровь, и надеется выяснить причину, по которой тратит тут своё время. — Я говорю о ваших сомнительных взаимоотношениях, — продолжает Уолш, слегка морщась, как от неприятного запаха. — О том, что происходит в вашем кругу. Это неприемлемо для приличного общества, особенно для кого-то с вашей историей. Люди будут судить. Всё внутри Драко сжимается в твёрдый ком. Но внешне он лишь слегка наклоняет голову. Сколько прошло с момента их с Тео и Гермионой разговора у озера, недели полторы? Что ж, реакция не заставила себя долго ждать. — Пока что судите лишь вы, профессор, — сухо замечает Драко вместо гневной тирады. — Пока что, — кивает та. — К вашему сведению, магические полиаморные союзы хоть и редки, но существовали веками и регулируются рядом довольно древних кодексов, — произносит он с нарочитой академичностью. — Странно, что волшебница с вашей должностью настолько плохо погружена в контекст и при этом считает возможным комментировать ситуацию. Может, мне стоит подготовить для вас эссе о брачных обычаях прошлых веков и о влиянии традиций на современное общество? Я был бы рад обсудить это и с профессором Бинсом, не возражаете? — Это не вопрос эрудиции, мистер Малфой! — тут её голос слегка повышается. — Я говорю о наличии здравого смысла и, что куда важнее, чувства вкуса. Не могу понять, зачем вам это? Ввязываться в такой беспорядок, когда... — её взгляд становится демонстративно сочувствующим, надо же, какой спектакль, — когда есть столько достойных девушек из чистокровных семей, которые только и мечтают носить вашу фамилию? Неужели восстановление репутации семьи для вас не приоритет? Вопрос зачем? кажется Драко абсолютно бессмысленным. Зачем ему быть с Гермионой, серьёзно? А зачем дышать? А зачем вообще просыпаться каждое утро и строит грёбаные планы на день? Как то, что сейчас происходит между ними, можно всерьёз называть беспорядком? Да ничего более упорядоченного в этом мире нет, вспомнить только их разгвоор у озера. Уж где-где, а в мире Тео, Гермионы и Драко всё будет разложено по полочкам. — Вы одарённый молодой человек, мистер Малфой. С огромным потенциалом, который, как ни грустно, сейчас растрачивается впустую. Вам нужен кто-то, кто понимает ваши амбиции и не вынуждает довольствоваться частью, а не целым. Тот, кто в своей жизни уже достаточно попробовал, благодаря чему способен остановиться на одном партнёре, а не метаться. Впрочем, для молодых людей вашего возраста это свойственно: эмоциональная нестабильность и неспособность принять взвешенное решение. Через пару лет вы поймёте, как ошибались. И тут Драко наконец-то понимает. Мерлин, это что, завуалированный флирт? Предложен е рассмотреть собственную кандидатуру в качестве достойной девушки? Уолш, оказывается, видит в нём не только бывшего Пожирателя смерти, а проект для перевоспитания и, видимо, для укрепления собственного статуса. Какая же, к драклам, нелепость. — Боюсь, мои личные отношения не являются предметом обсуждения с персоналом школы, профессор, — говорит он сухо. — И мои перспективы, как вы выразились, меня полностью устраивают именно в том виде, в каком они есть. А те, кто мечтают о моей фамилии... Что ж, пусть продолжают мечтать. В глазах Уолш мелькает досада, хотя сложно представить, как можно было в такой ситуации ждать от него иной реакции. Он что, должен был поблагодарить её и пасть ей в ноги? Нет уж, Драко готов опуститься на колени разве что перед одной ведьмой. — И ещё кое-что, профессор, — он останавливается, уже подойдя к выходу и взявшись за дверную ручку. — У вас отвратительный акцент: видите ли, эта нарочитая ирландская манерность, которую вы, видимо, считаете изысканной, режет слух хуже, чем визг мандрагоры. К тому же, ваш парфюм слишком тяжёлый, в этом кабинете невозможно не только слушать вас, но и дышать. Просто на будущее, раз уж мы затрагиваем личное... Доброго дня, профессор. * * * Дубовый библиотечный стол завален книгами. Над одним фолиантом в кожаном переплёте красуется герб семьи Нотт. Рядом лежит изящный том в голубом бархате — его прислала из Франции его мать. И ещё несколько не столь помпезных, но не менее древних трудов, которые Грейнджер выудила из запретной секции по специальному разрешению от директора. Самой Гермионы за столом почти не видно — она уткнулась в книгу, из-за обложки которой торчат только её взъерошенные пряди волос и быстро бегающие по строчкам глаза. Тео развалился на стуле напротив, тем не менее, сосредоточенно листая один из фолиантов. Брачные законы, Мерлин. Это сюрреалистично. Они с Грейнджер ещё ни разу даже не поцеловались. Несмотря на недавний откровенный разговор, между ними до сих пор висит огромное что-то. При этом они уже обсуждают статьи о наследственном праве в полигамных магических союзах. Может, оно и верно: когда не готов разобраться с настоящим, самое время обратиться к прошлому. И чем более древние времена вы выберите, тем лучше. — Вот, послушайте, — взволнованный голос Грейнджер доносится из-за выстроенной ею книжной крепости. — В Лангедоке в 1373 году был зарегистрирован союз двух братьев де Вер и одной сестры из рода Марешаль. Тут сказано, что мотивом стала потребность предотвращения дробления земель, то есть брак договорной. Однако... Вроде бы они были счастливы: у них было пятеро детей, каждый из братьев признал троих. Хм, то есть одного признали сразу двое? Любопытно... — Де Вер и Марешаль, серьёзно? Мой отец говорил, что эта история — выдумка, чтобы оправдать их странные обычаи на юге. — В выдумках редко приводятся точные даты, номера протоколов и имена свидетелей-авроров, — парирует Гермиона, деловито постукивая пальцем по странице. — Вот они все здесь, можешь сам прочесть. Это, между прочим, юридический прецедент, Теодор. К тому же, тут сказано, что местный совет волшебников утвердил для этой семьи право на общую фамилию и герб. Занятно, правда? — А что насчёт потомства в таких союзах с точки зрения магического наследия, фамилии? — вопрос Тео звучит нарочито практично, но все здесь понимают подтекст. Речь об их будущих детях, а это уже не просто правовой нюанс, а часть их жизней. — Да, я встречала записи об этом, — откликается Грейнджер. — Довольно распространена любопытная теория, что магия признаёт не только биологического отца, но ещё и, так скажем, его вклад. То есть если речь о семье с нашим составом и если оба мужчины участвуют в воспитании наследника, магическая печать рода может распределиться. Но тут всё очень туманно, нужны дополнительные исследования... Когда она говорит «исследования», кончики её ушей отчего-то розовеют. Драко прокомментировал бы это, не будь слишком увлечён темой. — А моя мать была так любезна, что прислала книгу о светских договорах в аристократических семьях Прованса. Там не столько о магии, сколько о деньгах и титулах. Драко протягивает руку к голубому тому, вспоминая о том, как сообщал о своих новых отношениях матери. Большая удача, что консерватизм чистокровных семей не распространяется на нетрадиционные союзы. И если уж у кого в роду и были самые необычные сочетания, так это у Блэков. Можно смело предположить, что уж брак на троих в этом роду уж точно не первый, хотя стоит повнимательнее изучить семейное древо. Но было ли такое, что волшебник со своей почти-невестой впускал в отношения лучшего друга — сложно сказать. Драко задумывается: а смог бы он сам так? Сумел бы просто взять и, как сказал сам Тео, поделиться своей девушкой? Ведьмой, которую любишь. Но даже как гипотетическая ситуация в его голове это не укладывается. Согласен с другом он, пожалуй, лишь в одном: если Гермионе Грейнджер что-то нужно, он готов ей это дать. Без каких-либо возражений. — Мы должны составить список вопросов, — продолжает она, снова утыкаясь в свою книгу. — Для консультации со специалистами по праву. И, возможно, с историками магии. И, наверное, ещё и с твоей матерью, Драко, и с твоим отцом, Теодор. — Список, — кивает Драко, с трудом возвращая мысли в нужное русло. — Да, верно. Хорошая идея. И они снова погружаются в чтение, но теперь тишина за столом наполнена не только шуршанием страниц, а чем-то новым самую малость пугающим. Они составляют план своего будущего, ещё даже не начав настоящее. Это одновременно и безумно, и единственно правильно. — Мы можем называть это семьёй, — предлагает Грейнджер в конце этого утомительного вечера, когда они втроём идут по пустому коридору к подземельям. — Если нам так нужно название, то пусть будет такое. Приобнимая её, Тео пожимает плечами, как будто это само собой разумеется. — Мы и есть семья, принцесса. Просто без скучных ужинов по воскресеньям и визитов к тётушкам. Пока что. — Официально — нет, — настаивает она, добавляя неуверенно: — У меня даже нет кольца. Ни от одного из вас, между прочим. Драко невольно дёргается от этой фразы. В его голове слово «кольцо» теперь неразрывно связано с фамилией «Пьюси», и они с Тео мгновенно переглядываются. Вспоминают ту гадкую фразу-оправдание. «Она не носит кольцо». Хочется сквозь землю провалиться от стыда и ярости, но вообще-то в этом есть смысл. — Тебе нужно кольцо, — заявляет Драко не терпящим возражений тоном. — Или два кольца. От нас обоих. — Если честно, я об этом уже размышляла, и… Ну, два кольца на одном пальце — это перебор. И немного... как будто я делю себя пополам между вами. Я не хочу делить. — Мы можем выбрать одно кольцо от нас двоих, — быстро предлагает Тео. — Выбрать что-то необычное с двумя камнями или с двумя видами металла. — Или вообще отойти от традиции с кольцами, обручальные ведь у нас будут в любом случае, а речь о помолвке, — продолжает тему Грейнджер. — В книгах, которые я нашла в запретной секции, описаны любопытные примеры. В одном случае у троих были браслеты из сплетённых воедино металлических нитей, например. В другом — кулоны с общим камнем. А в самом старом прецеденте, который я нашла, они просто носили одинаковые перстни с фамильным гербом, адаптированным под новый союз. Герб объединял символы всех трёх родов. — А чего хотела бы ты, принцесса? — Я... Не знаю, я, наверное, слишком консервативна для радикальных решений. Но мне нравится мысль с тем, что символ будет не только у меня Так что, думаю, нам нужно три кольца, по одному для каждого из нас. Чтобы все видели и понимали, что мы принадлежим друг другу. Равно. И не только после свадьбы, а уже сейчас. — Перстни, — кивает Драко одобрительно. Это солидно, достаточно традиционно, но не примитивно, и в то же время неброско. Отличная идея. — С гербом? — уточняет Тео, явно не в восторге от этой детали. — Звучит как что-то пыльное, если вы понимаете о чём я. Геральдика, девизы... Мы же не вступаем в какой-то клуб, а не женимся. И они снова погружаются в обсуждение возможных вариантов, говорят о создании чего-то своего. Осязаемого символа их хрупкого и прекрасного целого. — Это должно быть что-то новое, что-то, что будет символом нас. Того, что мы создаём вместе, — тут Грейнджер замедляется посреди коридора, собираясь с мыслями, а потом выкладывает свою идею: — Я думала о камнях и об их цвете. И о том, что мы видим друг в друге каждый день. Она смотрит на Тео, продолжая: — Зелёный: тёмный, приглушённый оттенок, как хвоя. И как твои глаза на свету. Потом переводит взгляд на Драко: — И серый: с серебристым отливом. Как твои глаза, когда ты задумываешься или смотришь на что-то, что тебе дорого. И, наконец, опускает взгляд на свои руки, сжимающие блокнот, добавляя: — И тёплый янтарно-карий. Как... Ну, как мои. — Люди будут это считывать, — довольно улыбается Тео. — В этом весь смысл, — кивает Грейнджер. — Да и вроде бы окружающим нет до нас дела, разве не так? — Так, — Драко неуверенно кивает. Он так и не рассказал им о том неудобном разговоре в кабинете защиты от тёмных искусств. — Не считая того, что у меня могут быть проблемы с Уолш. — У тебя проблемы с Уолш с первого дня её работы. Она ненавидит тебя за то, что ты умнее её, а ты презираешь её за предубеждения, невыносимый акцент и примитивные лекции. Новостей нет. — Другие проблемы, — бурчит Драко. — На днях она устроила мне беседу о моих перспективах. Кажется, она хотела что-то вроде... — он с трудом подбирет слова, от которых его передёргивает. — Вроде как перевоспитать меня? В перспективе. Возможно, путём женитьбы. Прямо так и сказала: «Есть достойные девушки, которые мечтают носить вашу фамилию». В коридоре на секунду воцаряется оглушающая тишина. — Что?! — Тео и Гермиона выдают это хором, с абсолютно идентичными выражениями шока и неверия на лицах. Тео первый приходит в себя: издаёт странный звук, похожий на захлёбывающийся кашель, а затем начинает смеяться — почти истерически, хватая себя за живот. — О, Салазар! — он вытирает слёзы. — Она?! Она метит в леди Малфой? Чтобы исправить тебя своими нудными лекциями по отражению Империуса и коллекцией унылых официальных костюмов? Умоляю... А вот Грейнджер не смеётся. Её глаза сперва становятся размером с блюдца, а затем сужаются до опасных щёлочек. — Получается, она знает о нас? — говорит она так, словно что-то замыслила. Что-то нехорошее. — То есть она видит нас вместе, знает, что ты занят, Драко, и... Как она вообще посмела? Это нагло и неэтично! Драко готов мысленно расцеловать мерзкую Уолш за один только этот момент. Потому что в тоне Гермионы, в её сверкающих глазах, в этом внезапном напряжении во всей её позе он видит откровенную ревность. — Видимо, она сочла это временным помутнением рассудка от неправильно применённого Конфундуса, которое можно излечить правильным браком, — язвит Драко. — О, представь! — восклицает Тео, разыгрывая сцену. — «Дорогой Драко, забудь эту магглорождённую выскочку и своего беспутного друга! Я уже присмотрела обои для будущей детской в Малфой-мэноре — орнамент из крошечных дементоров в тон твоим глазам!» Грейнджер издаёт едва слышный смешок, но быстро принимает серьёзный, почти грозный вид. — Это не повод для шуток, Теодор. Это... это непрофессионально! Это злоупотребление положением! — Но не будем же мы воспринимать эту ситуацию всерьёз? — парирует Тео с улыбкой. — Уолш же просто жалкая одинокая... — Это повод обратиться к директору, — перебивает его Грейнджер. — С официальной жалобой. Тео закатывает глаза. — О, так ты хочешь сообщить нашей дорогой МакГонагалл, что не намерена отдавать своего второго парня новому профессору, которого она едва отыскала из-за слухов о проклятой должности? Чудная идея. Это точно всех успокоит и не создаст скандала. — Ты прав: я не намерена отдавать никого, — Грейнджер упрямо поднимает подбородок, и её рука инстинктивно сжимает локоть Драко. — Это вопрос не собственности, а элементарных границ! Она переступила черту! — Может, прекратите обсуждать это, словно меня здесь нет? — наконец вставляет слово Драко с довольной усмешкой. Он наконец позволяет себе расслабиться, чувствуя, как неприятный осадок от того унизительного разговора окончательно испаряется, сменяясь лёгким пьянящим чувством. Само собой, проблемы с Уолш никуда не делись. Но в атмосфере, где его ревнивая взъерошенная гриффиндорка готова идти в бой против целого преподавательского состава, любые угрозы кажутся незначительными. * * * Очередная тренировка по полётам прошла как никогда продуктивно: Грейнджер почти научилась летать по спиралевидной траектории, что, учитывая её стартовые данные, кажется невероятным. А ещё Драко просто рад летать с ней. Со своей девушкой. Теперь он иначе смотрит на многое. Например, на то, как её тренировочный костюм облегает тело, подчёркивая каждый изгиб. Драко невольно бросает на неё восхищённый взгляд, но тут же хочет чем-то её прикрыть. Слишком уж эта форма обтягивающая. Хочется скрыть свою ведьму от посторонних глаз, запереть в подземельях, где только он сможет смотреть. Ну, он и Тео, так и быть. Но Драко молчит, прикусив щёку, чувствуя, как это первобытное чувство борется внутри него с остатками разума. И тут его взгляд замечает фигуру на дальней трибуне. Пьюси. Он сидит с каким-то журналом в руках, но его взгляд прикован к ним. К Гермионе, если точнее, и в глазах этого недомерка Драко считывает не просто любопытство, а что-то липкое, отчего жуть как хочется выколоть ему глаза. Это идеальный момент: Пьюси увлечён, а значит, его щиты должны быть ослаблены. Так что Драко не тратит время на беспокойство об аккуратности, а просто нагло врывается в чужое сознание. Хлипкая ментальная броня Пьюси трещит по швам, даже усилий прикладывать не пришлось. Бродить по длинным коридорам воспоминаний тоже не нужно, в первый же миг в чужой голове Драко видит яркий мерзкий кадр. Их гостиная в подземельях. Гермиона, сжавшаяся в кресле, её лицо глаза распахнуты от шока, а настырная рука Пьюси опускается ей на колено. Драко выходит из его головы так же резко, как и вошёл. Этого достаточно. Более чем достаточно для того, чтобы приступить к решительным действиям. Так что он срывается и бежит к трибуне. — Жди меня тут, — коротко бросает Гермионе, даже не глядя на неё. Всё перестаёт иметь значение. Обещание обсудить план действий с Тео, люди вокруг, возможные последствия — всё стирается белым шумом. Смысла в дискуссии или хотя бы в оскорблениях Драко не видит: просто поднимается по ступеням трибун, впиваясь в Пьюси разъярённым взглядом. Глупая ухмылка сползает с его лица, сменяясь животным страхом. — Малфой, я... Подожди... Но Драко не даёт ему договорить. Его кулак со всего размаху врезается Пьюси в челюсть с хрустом. Журнал вылетает из рук Пьюси и падает вниз. Драко уже не думает, а просто бьёт дальше, снова и снова, методично и безжалостно, вымещая весь свой гнев. Договорённости, последствия, цивилизованность — всё это сгорает в ослепляющей вспышке гнева.