25. Конечно, я буду в центре

Я твоя воля, я твой раб, я свидетель пустоты, Я паду подле твоих ног с какой угодно стороны. *** октябрь 1997 года, Дартмур, Англия Поздняя осень врезается в землю холодом, сыростью и, пожалуй, безнадёжностью. А пропахшая кошками палатка, растянутая вблизи крошечного ярмарочного городка, кажется не укрытием, а точкой ожидания. Ждут они то ли чуда, то ли нападения, то ли того, что Гермиона сумеет обойти Закон Трансфигурации Гэмпа и наколдует им драккловы бутерброды с беконом и зеленью. Впрочем, последнее как раз стало бы чудом. Буквально. На днях им крупно повезло: они с Гарри и Роном проходили ферму, где удалось раздобыть яйца и хлеб. В тот вечер они все поели досыта, напряжение спало, споры забылись, а на их место пришёл неожиданный прилив спокойствия и надежды. Гермиона понимает: Рон просто не привык к такому режиму, а значит, нельзя винить его за излишнюю эмоциональность. Сама она спокойно могла пропустить ужин, засидевшись в библиотеке, а то, как Дурсли кормили Гарри — отдельная история. Рон же, принимающий за данность трёхразовое питание (всё благодаря заботливой матери и эльфам Хогвартса), от голода становится предельно раздражительным. А из-за этого злится и Гермиона, чёрт возьми. Всякий раз, когда нехватка еды совпадает с его чередом носить хоркрукс, Рон превращается в совершенно невыносимого придурка. И вот запасы кончились, и Гермиона снова вынуждена придумывать что-то за всех. Она стоит на коленях у импровизированной печки — зачарованной жестяной банки, от которой едва веет жалким теплом. Её пальцы закоченели, но движутся старательно: она высыпает в котелок щепотку сушёного лука и крупу из пакета, наливает воду из фляги. Всё это — из её бездонной сумки, каждый предмет в которой когда-то прошёл жёсткий отбор, вещи здесь подобраны на все случаи жизни. Так казалось на момент сборов. Но Гермиона определённо не рассчитывала на такой срок. Не рассчитывала на жизнь в лесу без еды, поэтому куда больше взяла книг и зелий, чем элементарных консервов. Поэтому теперь готовит скудную похлёбку — безвкусную массу из риса, которая должна дать калории и тепло. Ничего больше. Гарри сидит напротив, прислонившись к стойке палатки, и молча смотрит на огонёк. Вид у него такой, словно он давно смирился со всеми тягостями и со всеми испытаниями, что свалились на его голову. Ещё бы: эта ноша с ним с самого первого курса. А вот Гермиона... Она ведь не избранная. Могла бы спокойно прятаться в тёплой Австралии, а не строить из себя хозяйку в условиях, когда нормальный быт вести попросту невозможно. Протягивая Гарри жестяную миску с ужином, Гермиона отмечает про себя, что он не воротит нос. Благодарно кивает — коротко, почти незаметно — и начинает быстро есть, особенно не глядя на содержимое. А вот миска Рона стоит на земле рядом с ним почти нетронутая. — Опять эта бурда, — бормочет он своим вечно недовольным тоном, от которого хочется заткнуть уши. — На вкус как мокрая бумага, которую вскипятили и вывалили в миску. Ты уверена, что это вообще съедобно? Вместо ответа Гермиона лишь хмурится и просто продолжает есть свою порцию: силы нужны им всем. Да, это совсем не похоже на тыквенный суп из Большого зала, на вкус скорее как отчаяние. Но это еда, чёрт возьми. — Если тебе настолько не нравится моя стряпня, мог бы и сам заняться ужином, Рональд, — говорит она устало. Ссориться совсем не хочется, но и игнорировать выпады друга невозможно. Она что, нанималась им в повара? — А что я должен приготовить? Из этой дряни… — Тогда молчи и ешь, — выдавливает из себя Гарри. — И завтра потрудись найти продукты получше, раз так любишь критиковать. Рон издаёт какой-то нечленораздельный звук, демонстративно отодвигая миску ещё дальше от себя. Разумеется, он злится не из-за одной только еды, а из-за своего ранения, из-за страха, из-за бесконечных дней без цели, из-за хоркрукса на шее, который отравляет всё вокруг. Но они все носят этот медальон, все! Вздыхая, Гермиона доедает свою порцию: еда оседает в желудке, не принося утешения. Потом забирает миску у Гарри и моет посуду. Все действия отлажены, у них тут как-никак выживание по расписанию, составленному ею же. Когда в лесу совсем темнеет, все трое ютятся в палатке. Гермиона и думать не хочет о том, что бы они делали без неё. И пусть пахнет здесь неприятно, но всё же наличие кроватей и сантехники посреди леса в бегах — самая настоящая роскошь. Гарри кутается в одеяло на соседней кровати, уставившись в потолок. Рон, так и не тронувший еду, шумно сопит в своём углу. Гермиона гасит свет от палочки и ложится, думая вовсе не о хоркруксах и не о Волдеморте. Она думает о тёплой, пахнущей пирогами кухне в доме родителей. А ещё о том, что не помнит, когда в последний раз кто-то переживал о том, как поужинала она. *** январь 1999 года, Хогвартс Удар кулака в челюсть, глухой стук — Пьюси падает на трибуны. А Драко набрасывается на него сверху и продолжает начатое с методичным усердием. — Прекратите! Да хватит уже, слышите?.. Драко, остановись! — кричит Гермиона, бросаясь к ним, но её голос тонет в свисте ветра. Они просто не обращают на неё внимания, чёртов Салазар! Отчаяние сжимает ей горло. Взмахивая палочкой, она произносит заклинание, и мощный толчок магии вырывает Драко из схватки, отбрасывая его на снег рядом с ней. Буквально упал к её ногам, какая прелесть. Она умилилась бы, если бы не была так зла. А Драко словно не понимает неуместности своего поведения, тут же пытается подняться, его глаза полны слепой ярости. Гермиона не думает, а действует: бросается к нему, толкает его в грудь так, что он от неожиданности снова теряет равновесие. И прежде, чем Драко успевает что-либо сообразить, прыгает на него сверху, обхватывает его лицо ладонями и прижимает свои губы к его. Выходит как-то криво и неудобно: их зубы ударяются друг о друга, а на губах теперь холод и привкус железа, возможно, его крови. Но поцелуй сделал своё дело — вся напряжённость вырывается из тела Драко одним резким выдохом. Он лежит под ней, пока Гермиона почти нежно проводит пальцами по его острой скуле, чуть отстраняясь. Запоздало понимает, насколько компрометирующую позу они приняли. Кругом стоят несколько ошеломлённых студентов, а Пьюси, придерживая окровавленный нос, наблюдает с опаской. — Какого чёрта ты творишь, Драко? — яростно шепчет ему на ухо Гермиона. Стоит признать: отчасти — но лишь отчасти! — это превентивное нападение. — А ты? — такой же сдавленный шёпот в ответ. — Что ты творишь? — Я… пытаюсь тебя успокоить! — Целуя меня у всех на глазах? — его интонация сочится ядовитой иронией. — Надо же, как умно. Она отшатывается, будто он её ударил. — Это был не… Я хотела отвлечь тебя! И… Гермиона встаёт, отряхивает снег с костюма, не обращая внимания на посторонние взгляды, и тянет за руку Драко. Тот молча поднимается и позволяет ей увести себя. — Ты могла использовать обездвиживающее, — замечает он. — Отлично, в следующий раз, когда буду выбирать, поцеловать своего парня или бросить в него Петрификус, обязательно предпочту второй вариант! — Я вовсе не… Тебе обязательно нужно было сделать это так? — выпаливает он, когда они уже идут по тропинке к замку. — А тебе обязательно нужно было драться? — парирует она, не отпуская его руку. — А тебе обязательно было скрывать, что этот слизняк к тебе лез? Только тут Гермиона осознаёт. Она была так обескуражена этой дракой, поцелуем и его недовольством, что вообще не успела подумать о причинах. — Пьюси… Ничего не сделал, — тут же оправдывается она. И снова выбирает стратегию нападения: — Это всё твоя легилименция, да? Мы же договорились, что ты не будешь её использовать! По замкнутому выражению лица Драко она понимает, что если бы он не сдерживался, то сказал бы что-то язвительное вроде: «Я не изобретал легилименцию, Грейнджер, она не может принадлежать мне». Но суть в другом: он залез в голову Пьюси и увидел всё. Каждую гадкую мысль, каждое прикосновение, от которого она и сама съёживалась. — Речь шла об окклюменции. Запрета на легилименцию не было, — всё же реагирует Драко на её обвинение. — Ох, ты как будто на суде. — Уже нет, меня оправдал Визенгамот. Может, моя девушка будет так любезна поступить так же? Набирая в лёгкие воздух, Гермиона заводит Драко в нишу у высокого окна в пустом коридоре. — Ты хотел другой первый поцелуй? — спрашивает она, быстро накладывая исцеляющие чары на его лицо и кулаки. — Ну… — Драко пожимает плечами. — Не на виду же у всего Хогвартса, не с привкусом драки. — Прости. Второй будет лучше, обещаю. Вместо того, чтобы отшутиться в ответ на её реплику, Драко медленно прижимает Гермиону к каменной стене, одной рукой касаясь её щеки. И целует её сам. Теперь это не столкновение, не проявление силы, не попытка что-то исправить, а медленное исследование. Его губы тёплые, а его рука на её талии притягивает ближе. У Гермионы перехватывает дыхание, по спине бегут мурашки, и в голове возникает лишь одна спутанная мысль: с Теодором в первый (и второй) раз было так же — в коридоре, у стены. Но в то же время абсолютно, абсолютно иначе. — Так действительно куда лучше, — она довольно усмехается, отстраняясь и смущаясь, как будто им по тринадцать и это их первый поцелуй в жизни. — Пойдём. — В библиотеку? — Драко медленно поднимает на неё взгляд. — Мы же ещё не разобрали тот спорный момент о наследовании имущества в случае, если… — Да хватит уже! — её голос звучит резче, чем она планировала. — Что хватит? — Драко выглядит растерянным. — Мы столько времени потратили на эти чёртовы книги, законы, прецеденты! — она хватает его за руку и тащит в сторону подземелий. — Недели! А могли бы вместо этого… — она обрывает себя, закусив губу. …могли бы целоваться с тобой, придурок. Целоваться, а не сравнивать формулировки брачных контрактов семнадцатого и восемнадцатого веков, которые вообще никому не сдались. Просто их трое, они любят друг друга и они поженятся. Точка. — Могли бы узнавать друг друга, — продолжает она вслух, останавливаясь и сжимая кулаки. — Не по генеалогическим древам или юридическим кодексам. А просто. Как люди. А не как… проект. Они ведь не проект. Они куда больше. Лицо Драко меняется с привычной учёной сосредоточенности на почти виноватое осознание. — И в любом случае, — добавляет Гермиона уже мягче, — нам нужно в душ и переодеться после тренировки, потом найти Теодора. Он же задержался у Синистры? И ещё... Мы что, оставили мётлы на поле? *** Едва Гермиона успевает перешагнуть порог их спальни после душа, как ловит на себе два серьёзных взгляда. Готова поспорить: они уже сговорились за её спиной. — Ты ведь понимаешь, принцесса, что нам было бы лучше узнать об этом от тебя, — с ходу начинает Теодор, без предисловий и пояснений. Гермиона опускает взгляд, пальцы бессознательно мнут край свитера. Вообще-то он прав: расскажи она им всё за закрытыми дверьми, аккуратно выбирая слова… Тогда у неё была бы возможность предотвратить нежелательные последствия. — Мы тогда расстались, — неуверенно говорит она, как будто это объясняет всё и полностью её оправдывает. — Ну, почти расстались. — Мы не расставались никогда, — возражает Теодор. — Никогда, Гермиона, слышишь? Она вздрагивает — настолько непривычно слышать своё имя из его уст. Он почти рычит его. — Но в тот момент я думала, что ты… — она обрывает себя, сжимая веки. — Поэтому я не стала рассказывать. А потом было уже неважно. Я вообще-то могу за себя постоять. Раз уж Драко залез к Пьюси в голову, то может подтвердить, что я дала отпор. Теодор делает шаг вперёд: осторожно, как будто боится её спугнуть. — Всё, что касается тебя, — важно, — говорит так тихо, что слова едва долетают до неё. — Всё. Всегда. А стихийная магия — не то чтобы надёжное оружие для защиты. — А вот разъярённый парень, у которого могут возникнуть проблемы из-за этой драки, — конечно, звучит куда более надёжно! — Верно, — Теодор словно не слышит иронии. — Мне не нравится, что Пьюси ещё ходит на своих ногах по школе, его следует либо искалечить, либо исключить. Если у кого-то должны возникнуть проблемы, то у него, даже если напал и Драко. — Сколько раз говорить, — возражает Гермиона устало, но твёрдо, — что вы двое — не мои телохранители? Вы хоть понимаете, что любой открытый конфликт, любое насилие — это риск? Для всех нас. — Мы трое в верхней части рейтинга успеваемости. Нас не исключат, даже если мы решим втроём потрахаться в Большом зале на преподавательском столе. Что, принцесса? Как мы выяснили сегодня, тебе по вкусу публичность, разве нет? О боже. — Драко судили всего полгода назад, — напоминает Гермиона, лишь бы перевести тему. Даже думать не хочет о том, как Теодор узнал о поцелуе. О том, что они вдвоём, вероятно, обсуждали эту её выходку. Возможно, всё-таки было проще с одним парнем... — А, ну в таком случае я могу пойти и переломать Пьюси кости? — во взгляде Теодора нет и тени привычной шутливости, только приглушённая агрессия, нетипичная для него. — Или ты запретишь мне, любовь моя? — У меня нет полномочий ничего тебе запрещать, Теодор. Ты можешь пойти и переломать кости хоть половине Хогвартса. Но я бы не хотела, чтобы ты занимался такими недостойными вещами, — она устало опускается на диван. — Потому что ты дорог мне. И я волнуюсь за тебя. Потому что я люблю тебя. Разве это недостаточно весомая причина? — Это… манипуляция? — спрашивает он, широко улыбаясь, словно ловко поймал её за руку при попытке воровства. — Да, если тебе хочется так считать. И это мои чувства, — говорит Гермиона. — Не переводи их в материальную плоскость, это оскорбляет. Я прошу тебя как твоя девушка, которая волнуется. И которой ты сам говорил, что не фанат дуэлей. Очевидно, теперь их трое, и среди троих один — всё-таки любитель дуэлей. Или как минимум любитель устраивать окружающим проблемы из-за своего желания помахать палочками. Это было понятно ещё лет семь назад, после той ночи на первом курсе, когда они чуть не попались Филчу. — Между прочим, — наконец вступает Драко, — за людей, которых я люблю, я готов ломать кости, выбивать зубы и отправлять в лазарет. Это примитивный способ заботы, но какой есть. — А готов ли ты сдерживать эту свою «заботу»? — настаивает Гермиона. — Во имя тех же самых людей? Чтобы не причинять им ещё больше боли и проблем? В глазах Драко читается самая настоящая битва. — В нашей семье всё будет так, как ты скажешь, принцесса, — вместо него отвечает Теодор. А Драко лишь кивает, и в этом жесте считывается безоговорочное согласие с правилами игры. — Если позволишь, я поговорю с этим ублюдком. Мы поговорим с ним. Очень вежливо. Как цивилизованные, как очень воспитанные люди. — И без проклятий, — добавляет Гермиона, ловя его взгляд. — И без физической расправы. Ещё одной. Теодор обречённо вздыхает и бросает взгляд на Драко. — Она мне руки связывает. В прямом и переносном смысле. — Пока что только в переносном, дорогой, но я бы попробовала связать тебя. Интересная практика, — замечает Гермиона, игриво прищуривая глаза. Сама не знает, шутит она или нет. Зато уверена, что Теодор это ей обязательно припомнит. К тому же, последние недели выдались такими новыми, что никто из их троицы не нашёл сил и уместного момента для чего-то столь привычного, как интим. Дьявол, может, поэтому она на взводе и кричит на них обоих? Теодор в ответ на её реплику издаёт что-то среднее между всхлипом и смешком, проводит рукой по волосам и вновь смотрит на Драко с видом поверженного воина, говоря: — Эта принцесса добивает меня своими восхитительно распутными фантазиями. Жестокая гриффиндорка. Гермиона в ответ лишь закатывает глаза, переводя тему: — Давайте лучше займёмся кольцами, я бы предпочла быть помолвленной. Знаете, на случай, если кто-то из вас вдруг окажется в Азкабане из-за очередной дуэли. Я слышала, там строгие правила посещения. Они уже потратили на кольца не один вечер, это было чертовски кропотливое занятие, которое стоило каждой ушедшей на него секунды. И в целом колдовать втроём, сидя практически плечо к плечу — достаточно сближающее мероприятие. Например, теперь она совершенно точно знает, что магия Драко отдаёт прохладной сталью. А камень его напоминает серебристый туман, покрытый льдом. С другой стороны Теодор — это живая энергия, будто дыхание самого леса. Неспроста в его камне застыла свежая хвоя, успокаивающий аромат которой так и хочется вдохнуть. А вот её часть работы — янтарно-коричневый сегмент камня — тёплый даже на вид. В нём, кажется, навеки застыли огонь камина и луч предзакатного солнца. Тёплый мёд, холодный туман и живая хвоя — эти три своего рода стихии встречаются в каждом кольце на равных. Задумка была такая: ни одной части не дозволено превалировать и затмевать другие, так же, как нельзя и уступать пространство. Только вот в процессе трансфигурации их магия, сплетаясь воедино, пошла своим путём: тёмно-зелёная хвоя покрылась тончайшим серебристым инеем и будто застыла в прозрачном льду, вобрав в себя часть туманной холодности. Затем та же хвоя слилась с искристой янтарной смолой, которая словно испарилась в серебристый туман, лёгший сверху холодной дымкой. Работа ещё не закончена, но уже очевидно: в идеальном круге белого золота их материи сплетаются единой сущностью, и уже невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. *** Постепенно, по крошечным, почти невидимым кусочкам быта, которые медленно складываются в общую картину, Гермиона замечает столько всего. Пока она сидит в кресле у камина в их гостиной в подземельях, её мысли, обычно скачущие по десятку тем сразу, вдруг замирают на простом наблюдении: я ничего не делаю. То есть нет, не так. Она делает многое, само собой, но её заботы больше не связаны с базовым выживанием, с тревогой о завтрашнем дне, с напряжённым подсчётом шагов между угрозами. И это чертовски приятно осознавать. Когда Гермиона встречалась только с Теодором, его внимание уже было плотным, очевидным и целенаправленным. Он и правда её рыцарь, а по совместительству кто-то вроде няньки и личного ассистента в одном лице. С самого сентября он следил, чтобы она ела, чтобы не пропускала сон, чтобы пила нужные зелья и не забывала о себе в пылу учёбы. Встречал её после уроков и вечно всюду провожал, будто дорога по коридорам Хогвартса полна опасностей. Хотя… Тут нельзя сказать, что он так уж и неправ. Сама Гермиона сперва смущалась и отнекивалась, но внутри таяла от этого тихого, но в то же время оглушающего внимания. Теперь же она как будто купается в заботе обоих своих парней. И это внимание разное. Так, от Теодора по-прежнему исходит деятельная опека. Он всё так же следит за тарелкой, но теперь может перекинуться взглядом с Драко через стол, и тот молча подвинет к ней вазу с фруктами. После раздельных занятий кто-то обязательно встречает её. Иногда они оба, иногда только Теодор, а порой Драко справляется и один — появляясь из ниоткуда в конце коридора с таким видом, будто просто шёл мимо, и забирает у неё книги, не спрашивая. Забота Драко — вроде как профилактическая. Он не интересуется, хочет ли она чаю, а просто ставит перед ней чашку того сорта, который она предпочитает по вечерам, когда температура в комнате чуть падает. Не говорит «надень свитер», а накидывает его ей на плечи, когда она, увлёкшись, сидит на диване в одной рубашке. Драко молча приносит ей книги, о которых она упоминает, в том числе из фамильной библиотеки, и, вероятно, постоянно отслеживает, на какой странице она оставила закладку. Этот человек настойчиво создаёт вокруг неё пространство, где всё уже предусмотрено: двери открыты, ковровая дорожка лежит — осталось лишь войти. И всё это, безусловно, прекрасно, но Гермиона в который раз ловит себя на мысли, что скоро разучится делать что-либо сама. Открывать двери, заваривать чай, чувствовать голод, заботиться о том, чтобы не замёрзнуть. Её автономия, её годами выстраданная независимость медленно размягчается в этом двойном коконе. И самое странное — она не боится этого. Не ощущает себя слабой или зависимой. Напротив: чувствует себя сильной и защищённой. Так, как не чувствовала никогда. Как будто два самых важных человека в её жизни взяли на себя часть её вечной ноши — ноши быть Гермионой Грейнджер, которая всегда должна быть сильнее, умнее и храбрее всех. И позволили ей просто быть. Иногда уставшей. Иногда рассеянной. Просто собой. С этой мыслью Гермиона откладывает книгу, которую на самом деле не читала последние десять минут, и смотрит на парней. Теодор что-то чертит на пергаменте, а Драко, сидя напротив, поправляет затупившееся лезвие ножа. Они так увлечены своими заботами, что не смотрят на неё. Но они здесь. Оба. Когда ночью того же дня Гермиона просыпается в глубокой тишине, то чувствует рядом родное тело Теодора, на груди которого лежит. Его дыхание ровное и размеренное, и Гермиона уверена, что не потревожит его сон, когда осторожно выбирается из-под его руки и из-под одеяла, а затем крадётся через тёмную спальню в уборную. Когда она возвращается, в полосе тусклого света из приоткрытой двери в коридор видит высокую фигуру, прислонившуюся к косяку. Драко. Ну, разумеется, он не спит. — Мой ночной страж? — шепчет она, подходя ближе. — Сейчас это не так странно, как было пару месяцев назад, согласись? Драко пожимает плечами, его лицо в полумраке выглядит привычно безэмоциональным. На долю секунды ей кажется, что он ничего на это не ответит, но его хриплый ото сна голос всё же раздаётся: — О да, полагаю, теперь я имею полное право сторожить свою девушку. Она не знает, как на это реагировать, а потому просто смотрит на него, пытаясь разглядеть что-то, помимо бледной кожи и прозрачных светлых глаз. Вместо того, чтобы пройти к их с Теодором кровати, Гермиона подходит к пустой кровати Драко. Осторожно приподнимает край одеяла и ложится, отодвигаясь и оставляя место для него, будто бы приглашая. Словно ему нужен дополнительный повод, чтобы лечь в собственную кровать. Это волнительно. Гермиона ни за что бы в этом не призналась, но она боится, что с ним не уснёт: за последние полгода ей ни разу не удавалось это без Теодора или без зелья, к тому же, всё ещё слишком много напряжения висит в воздухе между ними. Но когда Драко устраивается рядом, прижимаясь грудью к её спине, то его тепло и его медленное дыхание действуют на неё как сильнейшее снотворное. Она проваливается в сон почти мгновенно. А просыпается Гермиона от того, что кто-то на неё смотрит. Поднимает голову и встречает пару внимательных серых глаз. Драко обнимает её обеими руками, а она уткнулась лицом в его грудь и тоже обхватила его за талию — всё это ничуть не похоже на ту позу, в которой они засыпали, но на удивление удобно. — Тебе не обязательно было дожидаться, пока я проснусь, — бормочет она сонно. — Ты буквально лежишь на моей руке, — парирует он. — Так уж вышло, что свободой перемещения я не располагаю. — Прости, — она пытается отодвинуться, но его рука, которая действительно была под ней, прижимает её ближе. — Боюсь, это лучшее, что случалось с моей рукой за долгое время. А в последние годы она вообще-то сильно пострадала. Только сейчас Гермиона понимает, что лежала не просто на его руке, а прямо на том месте, где под рукавом пижамы скрывается Тёмная метка. Она осторожно кладёт свою руку поверх его предплечья. — Ну, её тёмное влияние не ощущается, — говорит она со всей лёгкостью, на которую способна. — На ней было довольно удобно спать, благодарю. — Да, — кивает он. — Я тоже больше не чувствую тьмы. С того самого дня в мае. Можешь передать мою благодарность Поттеру. — Нужно проверить Теодора, — вдруг слегка взволнованно говорит Гермиона, садясь в кровати. — Ночью он крепко спал, и я его не предупредила… — Он большой мальчик, справится сам, — флегматично отвечает Драко. — И всё же я чувствую себя брошенным, — раздаётся сонный, притворно-обиженный голос Теодора с соседней кровати. — Целую ночь я грел твою сторону кровати, а ты перебежала к тому, кто даже не наколдовал светлячков. — Всего лишь половину ночи, Теодор, — улыбается Гермиона. — О, тогда другое дело. Кстати, завтрак заканчивается через сорок минут. — Он поворачивает голову и смотрит на них с хитрой ухмылкой. — И как, Драко, она не защекотала тебя до смерти своими волосами? Гермиона одевается, почти не слушая их шутливой болтовни о её коварных кудрях и грёзах, что снятся рядом с героинями войны. Думает лишь о том, что не сможет постоянно менять кровати. *** Джинни убирает в сумку учебник с таким вздохом, будто он весит тонну, и скрещивает руки на груди. Её взгляд — смесь беспокойства и любопытства. А поскольку они специально задержались в классе после урока, чтобы обсудить, как выразилась сама Джинни, абсолютно все новости Гермионы, разговор им предстоит долгий и насыщенный. — Выкладывай, подруга, — она решительно поворачивается к Гермионе. — Ты серьёзно? Втроём? С ними обоими? Гермиона пожимает плечами, стараясь казаться невозмутимой. Ни к чему ей показывать, что ситуация слегка смущает и её саму. — Ты же сама предполагала, что мы встречаемся в таком составе. Несколько раз, между прочим. — Я же не всерьёз! — восклицает Джинни, разводя руками. — Это были шутки! Гипотезы! А если вы действительно… — она останавливается, ища слова. — Моргана, я даже не знаю таких прецедентов, разве что в каких-нибудь древних скрижалях! — В истории магической Европы, если быть точной, за последние два века задокументировано не менее десяти известных аналогичных семейных союзов, — голос Гермионы приобретает лекционный тон. Хоть какая-то есть польза от того, что они изучили столько литературы на эту тему. — Двое мужчин и одна женщина, либо двое женщин и один мужчина. Все они были официально признаны местными магическими советами, у них были зарегистрированные браки, наследники и… — И много секса, — перебивает её Джинни. Гермиона резко замолкает, недоумённо моргая. — Что, прости? — Не делай вид, что не понимаешь, это же самый логичный вывод! — на лице Джинни появляется озорная усмешка. — Когда у тебя два партнёра, секса должно быть ну очень много. Простая арифметика, или как там это называется у магглов? — Я не думала об этом в таком ключе, — признаётся Гермиона, чувствуя, как жар расползается по шее. — Мы с Драко ещё не… То есть, ну, знаешь… Но заботы, поддержки и внимания правда стало больше в два раза. Как минимум. — Погоди, — тут взгляд подруги становится цепким, как у сыщика. — Только не говори мне, что ты ещё не трахнула Малфоя! — Джинни! — Гермиона чуть не падает с подоконника от возмущения. — Прости, прости! — Джинни вообще-то не выглядит сожалеющей. Ни капельки. — Просто… Мы с Гарри почти не видимся сейчас, и я немного на взводе… Так что не так с этим белобрысым? — С Драко всё в порядке, всё просто прекрасно, но мы не спешим. Понимаешь, это очень ново. И сложно. И нам всем нужно время. Джинни кивает, наконец-то проникаясь серьёзностью темы. — Ладно, ладно, я просто волнуюсь за тебя. Это же всё безумно. Но если эти двое делают тебя счастливой, — она вздыхает, — тогда я «за». Но если кто-то из них причинит тебе боль, мне понадобится всего один хороший бладжер и тёмный уголок. Хотя, знаешь, учитывая, что их двое, лучше возьму два бладжера. Гермиона на это лишь смеётся. — Но не думай, что можешь закрыть тему. Что это было во вторник, а? — с напором спрашивает Джинни. — Почему я узнаю о грандиозной потасовке на поле для квиддича не от тебя, а от сплетников с пятого курса? Уже третий день как по всей школе болтают о том, как Малфой чуть не отправил Пьюси прямиком в лазарет. — Ох, — Гермиона опускает голову, проводя пальцами по неровной поверхности подоконника. — Они дрались не дольше пары минут. Но теперь я переживаю из-за последствий. Хотела даже поговорить с Минервой, объяснить… Но, боюсь, у неё и без этих дурацких проблем забот хватает. А ещё… Ты знаешь, эта Уолш… Она не соблюдает границ, — Гермиона понижает голос до шёпота, хотя вокруг никого нет, — она вроде как флиртовала с моим парнем! Ты можешь себе представить такое? Используя своё положение! Джинни на секунду замирает с открытым ртом. — С Ноттом? Уолш? Не может быть! — Не с Теодором, — поправляет её Гермиона, звуча ещё более возмущённо. — С Драко! Изумление на лице Джинни сменяется абсолютным недоумением. Она смотрит на подругу, будто та только что сообщила, что Слагхорн открыл курсы зельеварения для гоблинов. — С… С Малфоем? Ты уверена? — она срывается на смешок, который тут же пытается заглушить. — Но это… Это вообще невообразимо! Нотт хотя бы бабник — прости-прости, я имею в виду, что он был бабником в прошлом, — а этот, он… Он же Малфой! Даже не в смысле, что он теперь твой и всё такое, а в смысле… Он же всегда был таким надменным придурком, что никому нормальному и в голову не пришло бы к нему приближаться. Ох, Моргана, прости, я имею в виду, что он был таким в прошлом, да. И как эта Уолш вообще посмела? — Вот именно! — восклицает Гермиона, пропуская всё лишнее мимо ушей. Ну что она может поделать, если Драко и правда надменный говнюк, а Теодор встречался с парой десятков девчонок Хогвартса до неё? Язык фактов, с ним не поспоришь. — А ты правда поцеловала Малфоя на поле при всех? — с детским нетерпением интересуется Джинни. — О, я повалила его в снег и оседлала, — смеётся Гермиона, слегка краснея. — Моя девочка, — хихикает в ответ подруга. — Мне нужны подробности. Все. В деталях. И пока Гермиона в красках описывает подруге причины конфликта, Джинни слушает, открыв рот, и не перебивает. — Святая Моргана, у тебя там целая мыльная опера в подземельях разворачивается. С любовным треугольником, злодейкой-профессоршей, отбитым придурком и рыцарями в досп… Ну, то есть в слизеринских мантиях. — Она в волнении теребит свой галстук. — Ладно. МакГонагалл, может, и загружена, но если Уолш и правда переходит границы, то это серьёзно. — А Пьюси? Я волнуюсь, не нажаловался ли он декану, но пока вроде всё тихо. — Ой, скажи своим двоим, чтобы в следующий раз были хитрее и звали меня. Пьюси получит один мощный бладжер в нужное место — и никаких свидетелей. А если что — Гарри меня прикроет, не сомневайся. *** Устроившись головой на коленях у Теодора и вытянув ноги, Гермиона лежит на диване. Её глаза закрыты, пока пальцы парня лениво перебирают её волосы. Они болтают о пустяках — о простом задании по зельеварению, о запланированной смене в лазарете на следующей неделе, о том, как лучше провести ближайшие выходные. Тут дверь в спальню открывается: входит Драко. Он бросает короткий взгляд на них, и на его лице не мелькает ни удивления, ни неловкости, как могло бы случиться раньше, застань он их в такой позе. Теперь же он просто подходит к дивану и, не говоря ни слова, устраивается в ногах у Гермионы: берет её ступню в руки и начинает снимать носочек. Гермиона приоткрывает один глаз, её тело на мгновение напрягается от неожиданности. Но его движения настолько уверенны и спокойны, без тени сомнения, что всё кажется само собой разумеющимся. Пальцы упираются в свод её ступни, и она невольно вздыхает от наслаждения, снова опуская веки. — Кажется, на днях я уже падал к твоим ногам, — протягивает Драко как бы между делом. — Но недостаточно хорошо рассмотрел. — У тебя лучшее обслуживание, принцесса, — лениво комментирует Теодор, наблюдая за происходящим с лёгкой довольной ухмылкой. Гермиона чувствует, как жар разливается по щекам. Они ещё не были вместе с Драко, не считая вчерашней ночи да ещё пары поцелуев и кратких объятий, так что даже прикосновение его пальцев к её голой ступне кажется невероятно интимным, почти запретным. Каждое движение его рук — нажим, разминание, лёгкое поглаживание — отзывается в ней трепетным эхом. Вроде бы она даже чувствует мозоли от метлы на его пальцах, и в этом есть свой шарм. При этом пальцы Теодора, которые побывали уже везде на её теле, ощущаются как что-то привычное, родное, как собственное дыхание или сердцебиение. — Нам нужна общая кровать, — говорит она, не открывая глаз. — Большая. Очень большая кровать. Наступает короткая пауза. Пальцы Драко на её ступне на мгновение замирают. — Ты будешь лежать в центре, принцесса, — в голосе Теодора слышится усмешка. — И никак иначе. — Конечно, я буду в центре, — её улыбка лёгкая и победоносная. — В этом весь смысл. Драко фыркает, и это, пожалуй, можно счесть за звук одобрения. Его большие пальцы снова начинают своё гипнотическое движение по её коже. И в этот момент, с ногами в его руках и с головой на коленях у Теодора, она чувствует себя не разрывающейся на части между двумя бойфрендами, а цельной.