33. Я люблю тебя дольше

Не видно звёзд на потолке, Моя любовь — это как пёс на поводке. *** май 1998 года, Хогвартс Горячий воздух обжигает лёгкие так, что дышать становится почти невозможно. Да и было бы чем. Дым стелется по полу и стремительно поднимается к потолку, забивается в горло и лёгкие, отчего каждый вдох ощущается как фатальная ошибка. А ещё из-за дыма не видно огня, вернее, вообще ничего не видно. Только жар идёт от пламени, кажется, со всех сторон сразу, даже от пола. В отчаянии Драко кидает наугад заклинания тушения, колдует струи воды — всё без толку. Пламя ревёт только громче: пожирает шкафы, книги, старые кресла… Все эти бесконечные груды вещей, которые годами прятала Выручай-комната. Где-то там должен быть и исчезательный шкаф, вероятно, но в этот раз он Драко точно не поможет. Они же, блядь, буквально горят. Где-то рядом раздаются крики, среди которых Драко удаётся вычленить вопль Винса. Когда тот затихает, становится яснее ясного: назад дороги нет. Сгореть в адском пламени, которое сам же и разжёг, — достаточно оригинальная смерть для кого-то безмозглого вроде Гойла. Драко оценил бы, правда, и поаплодировал бы этому придурку за мастерски исполненное непростительное. Если бы не был на волоске от того, чтобы огонь сожрал и его самого. Лишь одна светлая мысль мелькает в его затуманенном от жара сознании: уж лучше умереть так, чем стать обедом для змеи. — Сюда! — орёт Поттер откуда-то сверху. Драко поднимает голову, хотя уже ни на что не надеется. Поттер же настроен куда оптимистичнее, словно не понимает, что именно это за огонь. Хотя, если Грейнджер не нашептала об этом ему на ухо, вряд ли избранный распознал адское пламя. Вот и кружит на метле так, будто совсем не боится умереть, будто ищет среди всего это хаоса грёбаный снитч. Уизли держится рядом на другой метле, силуэт Грейнджер виднеется за ним — её волосы выглядят почти золотыми в этом безумном свете. Есть какая-то особая прелесть в том, что перед такой нелепой смертью Драко видит именно её лицо. Закрыть бы сейчас глаза и больше никуда не смотреть… Хотя в голове роится привычное недовольство: уж она-то, Грейнджер, могла бы и смыться отсюда, этот рыжий придурок совсем не думает своей пустой башкой, раз не смог её выпроводить, а занялся геройством. Прямо как тогда, в мэноре — нужно же им попадать в переплёт всей честной компанией. Никакого инстинкта самосохранения. — Малфой! Давай сюда руку! — вопит Поттер, подлетая ближе. — Живее, ну же! Обращается к нему, к Драко. Пытается помочь. Да как такое вообще возможно? Смешно: ещё вчера Драко был уверен, что скорее сгорит заживо, чем позволит Поттеру себя спасать. А сегодня… Сегодня выбора нет. Пламя уже лижет подошвы ботинок, Мерлин свидетель. Так что Драко протягивает руку, а Поттер тут же крепко хватает её. Спустя какую-то минуту, а то и меньше, двери Выручай-комнаты захлопываются за их спинами с диким треском, отгораживая их от огненных чудищ. Драко падает с метлы ничком, с трудом откашливаясь. Первое, что он отмечает для себя, наконец вдохнув кислород и открыв глаза: Грейнджер — жива. Даже волосы не подпалила, просто чудо. Второе, что он отмечает — Грега тоже вытащили, видимо, на второй метле. А Винс, очевидно, никогда уже не покинет Выручай-комнату. Со страшным хрипом в горле Драко делает очередной вдох, говоря: — Спасибо, Поттер. *** май 1999 года, Хогвартс — Просто я единственный из нас троих получил от матери «La Plume d’Or», — Драко тянет слова так вымученно, словно сейчас им предстоит невероятно сложный разговор. Хотя, пожалуй, так и есть: он им действительно предстоит, спасибо матери за посылку, а ушлым журналистам за… Ну, за проявленный интерес к их персонам, скажем так. — Это ведь не какое-то проклятье? — привычно шутит Тео. — Это журнал. Я бы сказал, главный глянец магической Европы. И они написали о нашей свадьбе. Поймав пару вопрошающих взглядов, Драко достаёт из сумки толстое глянцевое издание и без особого энтузиазма кладёт его на плед. Обложка переливается золотым тиснением: стоит признать, выглядит достаточно солидно, кое-что в эстетике французы понимают лучше британцев. — Ого, — Тео даже присвистывает. — Там про нас, серьёзно? Неужели мы настолько знамениты? — Нет, — сухо отвечает Драко. — Во Франции из нашей семьи пока что знаменита только моя мать, про отца все уважительно забыли, пока ему всё равно не до светских раутов, — он невольно хмыкает. — Так что мы всего-то и делаем, что служим симпатичным и слегка провокационным фоном для ma maman. Я, правда, ещё не успел прочесть, только бегло пролистал. — Симпатичным фоном? Всего лишь симпатичным? — Пока Гермиона осторожно проводит пальцем по обложке, Тео уже тянется к журналу своей загребущей ладонью. — Мы с принцессой готовы счесть это за оскорбление. — Так и быть: в случае Гермионы — обворожительным фоном, — Драко старается не выглядеть излишне напряжённым. — Ты читать собираешься или только на картинки смотреть умеешь? — Готов продекламировать этот литературный шедевр, — Тео не тратит ни секунды на обдумывание ответа. — Вслух? Не надо, — слабо возражает Драко. — К тому же, там всё на французском. — Ой, как будто я не знаю заклинание перевода, не смеши, как бы я иначе выжил в Эквадоре со своим скудным испанским, — Тео демонстративно откашливается, открывая журнал почти торжественно, и взмахивает палочкой. — Итак, перед нами рубрика «Светские хроники»: «После окончания Второй магической войны волшебная Британия постепенно возвращается к привычной жизни...» Ну да, а то мы не знали, у нас тут вообще-то было целое сборище по поводу этого самого, — он почему-то не произносит ни слова «война», ни устоявшегося за последние месяцы названия «Битва за Хогвартс». Спасибо прессе, опять же, вышло звучно. И не столь важно, что Драко аж передёргивает от воспоминаний о годовщине. Сам он на церемонию не явился, конечно, а вот Гермиона пропустить это условно светское мероприятие не смогла — МакГонагалл её просила лично, как тут откажешь. Ну и Тео как истинный рыцарь вызвался сопровождать. Драко же — не зря его называют отшельником, в этом много правды — решил наблюдать за зрелищем с высоты Астрономической башни. Какая ирония, надо же. Но вид на новый монумент, что установили у Хогвартса в честь годовщины в память о погибших в Битве, с высоты и правда открывается неплохой. Драко даже сумел рассмотреть две кудрявые макушки в стороне, а остальное его не особенно и беспокоило. — «Живой интерес общественности вызывает судьба наследников старинных чистокровных домов...» А вот это уже теплее... — Тео, как ни в чём не бывало, продолжает читать. — «Настоящей неожиданностью стала помолвка наследника рода Малфой». Так сразу? Эх, они настолько скучные, что даже о таком не могут написать с интригой, Салазар. — Читай дальше, — реагирует Драко, обречённо закрывая глаза. На что Тео продолжает с выражением: — «Помолвка наследника рода Малфой с героиней войны, выдающейся ведьмой Гермионой Грейнджер...» Очень приятно познакомиться, любовь моя, хоть здесь не поскупились на эпитеты. Гермиона чуть краснеет, но смотрит на Тео с вниманием лучшей студентки. Тот переворачивает страницу, вглядываясь в текст, и продолжает: — Что тут у нас дальше… «Несмотря на происхождение мисс Грейнджер...» Ладно, эту часть мы упустим. О, а вот здесь уже любопытно: «По словам источников, приближённых к семье, будущая миссис Малфой сумела покорить не только сердце своего избранника, но и добилась расположения Нарциссы Малфой, известной своей требовательностью и безупречным вкусом». — Да уж, матушка определённо будет польщена. Драко почти уверен, что мать не имеет отношения к этой публикации. Так же, как уверен и в том, что она приняла интерес прессы благосклонно. Возможно, даже с благодарностью. Не её вина, что о Малфоях много месяцев не писали не то что позитивных новостей, а даже нейтральных. А тут — что-то светское, с отзвуком классической музыки и с лёгким флёром хорошего парфюма, пожалуй. Да, Драко охарактеризовал бы эту публикацию именно так. Если бы не лёгкая вонь от чрезмерной схожести написанного с банальными сплетнями. Худший жанр из всех возможных. — Так, подождите, а... — Тео наконец находит нужную строчку. — «Мистер Малфой и мисс Грейнджер, по словам наших информаторов, планируют скромную семейную церемонию в окружении самых близких друзей и членов семьи. Место торжества пока не оглашается, но, принимая во внимание решение Визенгамота касательно положения миссис Малфой на территории Великобритании, можно предположить, что знаковое событие состоится во Франции». Хм, как бы не так! — А вам не кажется, что они упустили кое-что важное? — аккуратно замечает Гермиона. — Кого-то важного, — кивает Драко. — Интересно, кто их информатор? — хмурится она. — Разве корректно публиковать такое, не уточнив информацию у кого-то из нас? Или хотя бы у твоей матери, Драко? — Боюсь, последние годы она не принимает почту от неизвестных отправителей. Это небезопасно, — тут плечи Драко опускаются. — Но как они могли не упомянуть тебя, Тео? Ты ведь есть на колдографии, я видел. — Погодите, погодите-ка... Не всё потеряно, слушайте дальше: «Источники отдельно подчёркивают удивительную близость Теодора Нотта к будущим супругам. Мистер Нотт-младший, по словам очевидцев, практически не расстаётся с женихом и невестой, сопровождая их как на светских мероприятиях, так и в повседневной жизни». Ну... Они не наврали, я действительно с вами не расстаюсь. И Драко прав, на колдографии нас трое, они взяли тот снимок на Косой аллее, помнишь, принцесса? Кивая, Гермиона выхватывает из его рук журнал и читает дальше сама: — «В магическом сообществе уже появились многочисленные шутки о том, что мистер Нотт вполне мог бы занять место почётного свидетеля или даже стать третьим участником этого исключительно гармоничного союза». Это что, какая-то шутка? — Не думаю, — Драко мотает головой. — Они действительно решили, что отношения втроём — нелепый слух. Настолько нелепый, что писать о нём стоит разве что в разделе светских сплетен. Гермиона захлопывает журнал, после чего Тео вдруг расплывается в совершенно, почти до неприличия довольной улыбке. — Я не понимаю, что именно тебя так веселит, — Драко с недовольством комментирует его настроение. — Друг... Когда ты упомянул об этом французском глянце, я уже вообразил самое страшное. Например, что наша дорогая Нарцисса всё-таки организовала пиршество в нашу честь под каким-нибудь благовидным предлогом, скажем, сборы на благотворительность... — Ох, только не подсказывай ей, — Драко лишь отмахивается. — А мы всего лишь выяснили, что через пару месяцев новость о нашей свадьбе станет настоящей сенсацией. Только представьте! Тот самый третий друг, слишком близкий к этой прекрасной паре, стал не кем-то там, а мужем... Нет, ну дивно, просто дивно. — Теодор, это совсем не смешно, наши жизни для них как повод расширить тираж, — слишком серьёзно замечает Гермиона, механически перелистывая страницы журнала. — Прости, любовь моя, что я ничуть не оскорблён из-за невежества и беспардонности этих писак, — Тео пожимает плечами. — Но я не то чтобы часто оскорбляюсь из-за чего бы то ни было. — А я вот... Не знаю, теперь мне вообще кажется, что на нашей свадьбе должны присутствовать только три человека. — Моя мать этого не переживёт. — И мой отец. Да и твои гриффиндорцы тоже, принцесса, — кивает Тео. — Какая свадьба без святого Поттера? — Без Гарри и правда было бы... — неожиданно отстранённо начинает Гермиона, но так и не заканчивает фразу. Не поднимая головы от журнала, хотя явно уже не читает, она будто говорит не с ними, а сама с собой: — Летом я была совсем плоха, помните? Но никому не было до этого дела. Гарри, Рон, Джинни... Вообще никто не заметил, а мы постоянно проводили время вместе в Норе. Драко слушает предельно внимательно. И даже Тео не встревает — редкий случай. — А ты, Теодор... — она переводит взгляд на него. — Ты понял всё буквально в первый день. То есть моё состояние было заметно. — Ты не появлялась в Большом зале первые несколько дней, хотя я тебя караулил. Я же не слепой, любовь моя. А ты ещё и похудела фунтов на десять как минимум. — На пятнадцать. — Вот видишь. И у тебя были синяки под глазами, которые ты, в отличие от Драко на шестом курсе, даже не утруждалась маскировать чарами гламура. — Да, — она коротко кивает. — И мне... Просто иногда становится обидно. Последняя фраза звучит совсем тихо, будто она давно не решалась её произнести. Тео тянется через плед и накрывает её ладонь своей без лишних слов. Смотря на их переплетённые пальцы, Драко неожиданно понимает одну весьма неприятную вещь: иногда люди действительно не замечают. По непонятной причине уверены: если человек улыбается, значит, с ним всё в порядке. Даже если улыбка натянутая. Даже если искренности в ней ноль, а то и вовсе отрицательное значение. Может, именно поэтому Драко так редко улыбается? — Вот скажи, Теодор: ты бы заметил, если бы Драко похудел и перестал спать? — продолжает Гермиона. — Я это и заметил, принцесса. Мы с ним пережили подобное на шестом курсе. Откуда, ты думала, у меня такие прекрасные навыки по уходу за принцессами вроде тебя? — Но Гарри ведь тоже хороший друг, так почему... Пока она подбирает слова, Драко всерьёз задумывается. Удивительно, что из-за этой внезапной рефлексии они и правда забыли об истории с журналом. И к лучшему. Перед глазами вспыхивают картинки из воспоминаний: адское пламя и Поттер на метле. Драко тогда ведь даже не просил, не звал на помощь. Но Поттер всё равно развернул метлу и спас, рискуя собственной жизнью. Вернулся в самое пекло, хотя мог — и должен был, Мерлин! — просто улететь. — Иногда люди делают совсем не то, чего от них ждёшь, — озвучивает свою мысль Драко. — Но это вовсе не значит, что ты им не дорога. Гермиона в ответ лишь вопросительно склоняет голову, чуть поджимая губы. — Например, мой отец: совершил ряд ошибок и подверг опасности всю семью, хотя его целью всегда было только наше благополучие, — поясняет Драко. — И ещё… Помнишь, что произошло в Выручай-комнате? Я про пожар. Поттер ведь имел полное право оставить меня тогда. И я до сих пор не до конца понимаю, почему он так поступил. — Ну, это типичное поведение для Гарри. Наверное, ты прав: он героичен, но далёк от эмпатии. Внезапная мысль приходит сама собой. Всю жизнь Драко считал, что героизм — это когда убивают драконов и Тёмных Лордов. Но нет: оказывается, иногда героизм — это просто вернуться в горящую комнату за человеком, которого совсем не обязан спасать. А иногда — помочь своей девушке спать крепко и без кошмаров. — Любовь моя, если тебя это утешит, — наконец подаёт голос Тео, — Поттер потом чертовски ругал себя за свою ненаблюдательность. Может, до сих пор плачет из-за этого по ночам, я бы на это рассчитывал. — С чего ты взял? — Да он сам мне признался, — Тео невозмутимо пожимает плечами. — Когда? — теперь вступает Драко. Раз уж в их отношениях всё насколько открыто, то когда Тео успел пообщаться с Поттером о Гермионе, не сообщив никому из них? — Да когда мы были у него в гостях. Он чуть выпил и разоткровенничался, а вы тогда были слишком увлечены то ли Уизли, то ли другим Уизли, то ли третьим… Ну, помните же? — И Поттер сказал, что плачет по ночам? — Ну, я немного домыслил. Но суть в страданиях и в признании своей вины. Гриффиндорцы такое любят, а герои в особенности. Послушай, — тут Тео вздыхает, — я и сам готов был убить твоих друзей, когда понял, в каком состоянии они тебя бросили, принцесса. — Вообще-то это я их бросила. — Говорю же: любите вы винить себя, — Тео лишь отмахивается. — Ладно, нет поводов переживать: сейчас о тебе есть кому позаботиться. Нас как минимум двое. — Мой жених и удивительно близкий к нашей паре друг? — Гермиона усмехается. — Ещё раз назовёшь меня так — и я за себя не ручаюсь, любовь моя. *** Иногда Драко забывает, что носит его — галлеон лежит под рубашкой на тонкой серебряной цепочке, почти всегда холодный. Такой же, как у Гермионы и у Тео. Порой кажется, что монеты стали неплохим дополнением к их помолвочным кольцам, причём куда более функциональным. Пальцы сами собой находят монету под воротником. Привычка привязалась к нему на удивление быстро, а ведь ещё полгода назад никакого галлеона у Драко не было. И никакой Гермионы. И никакой свадьбы в планах. И никаких публикаций во французской прессе. Само собой, Драко знал о галлеонах с самого начала. Тео разболтал, как его принцесса зачаровала пару монет и как они благодаря этому обмениваются короткими сообщениями. Удивительно практичное решение: Протеевы чары куда лучше жгущих руку меток. И Драко прекрасно помнит момент, когда Гермиона протянула ему третью монету. — Пришлось немного перенастроить чары, — сказала она тогда с таким видом, будто речь о мелочи, которая не значит ровным счётом ничего. Хотя для Драко это значило едва ли не всё. — Теперь сеть замкнута на троих. Если кто-то из нас напишет сообщение, его увидят остальные двое. Я решила, что это вполне в духе нашей открытости и… Согласись, неправильно было бы переписываться тайком, раз мы почти семья. — О, так я буду видеть всю писанину Тео?.. Жуть… — он тогда демонстративно закатил глаза. — А отказаться уже нельзя? — Поздно, Драко. С тех пор галлеон стал частью его жизни так же естественно, как палочка или метла. Иногда среди ночи металл приятно нагревается, и Драко, ещё не открыв глаза, уже понимает: кто-то решил не ложиться вовремя. «Принцесса в гостиной опять читает учебник вместо того, чтобы спать. Спаси её». И тут же ответ от Гермионы: «Меня не нужно спасать, я делаю расчёты по астрономии». А следом Тео: «Мне что, готовиться петь колыбельную?» И снова Гермиона: «Ты сейчас разбудишь Драко». В такие моменты рука сама тянется написать что-то вроде: «Уже разбудил. Помочь с расчётами?» И тогда не спали уже все трое. Вероятно, на это Тео и рассчитывал, хоть никогда бы в этом не признался. Но сильнее остальных почему-то всегда откликались самые короткие сообщения. Даже если они лишены чего-то глубокого, просто текст, самая банальная информация, например: «Не ждите меня к ужину. Я у МакГонагалл». Или: «Буду на поле через десять минут». Или: «Люблю вас». Всего два слова. И всё равно каждый раз, когда галлеон нагревается именно перед ними, Драко невольно улыбается. Всё это до сих пор кажется ему настоящим чудом. Не сложные Протеевы чары и их реализация, а то, что магия, которая когда-то существовала только между двумя людьми, однажды без колебаний стала принадлежать троим. Драко думает об этом, идя по пустому коридору. Последний урок закончился несколько минут назад, и большинство студентов уже спускаются к Большому залу. Драко идёт неспешно, машинально вращая в пальцах палочку. Торопиться некуда: Тео привычно сбежал за несколько минут до конца лекции Бинса, а значит, Гермиона определённо не заскучает. Драко успевает сделать ещё несколько шагов, прежде чем из-за поворота появляется профессор Уолш: безупречно уложенные волосы, тёмная мантия и неестественная улыбка. Выглядит она отвратительно, если честно, хотя многие бы сочли её привлекательной женщиной. — Мистер Малфой. — Профессор, — он коротко кивает. — Давно вас не видно на моих консультациях, — Уолш явно не собирается проходить мимо. — А ведь до экзаменов осталась всего неделя. Полагаете, вы справитесь? Ваша самоуверенность может выйти вам боком. — Перед ЖАБА у нас большая нагрузка, у меня недостаточно свободного времени для посещения всех консультаций. Приходится чем-то жертвовать, ничего личного. Это, разумеется, ложь: в этом решении личное буквально всё. Драко просто не хочет видеть Уолш и с радостью прогуливает в компании Тео. Одна только Гермиона прилежно ходит на абсолютно все занятия и потом пересказывает всё в подробностях, прилагая к словам конспекты, планы, схемы и... В общем, всё, что только может приложить. Удобно иметь такую ответственную невесту, ничего не скажешь. — Всё ещё проводите всё свободное время в обществе мисс Грейнджер и мистера Нотта? — цепкий взгляд Уолш становится внимательнее. — Я надеялась, вы всё-таки одумаетесь, вы ведь неглупый молодой человек. — Конечно, я неглупый. Поэтому и заслужил быть в отношениях с такими же умными людьми, которые, к слову, не привыкли лезть в чужие дела, так как достаточно хорошо воспитаны, — Драко старается звучать спокойно. — Вы наследник древнего рода, вам предстоит большая жизнь. А вы добровольно ставите себя в положение… — Уолш как будто нарочно долго подбирает слово. — Положение третьего. Слово «лишнего» так никто и не произносит, хотя оба понимают, что оно должно было прозвучать. Удивительно, но Драко не ощущает по этому поводу ни раздражения, ни злости, ни тем более желания что-то кому-то доказывать. От этого осознания даже дышать становится легче. Совсем недавно из палочки Драко вылетел маленький серебристый дракон. Впервые в жизни у него получилось это сложное, основанное на чём-то исключительно светлом заклинание. И, так уж вышло, Драко слишком хорошо знает, о ком именно тогда думал. И это знание дарит ему ещё большую силу и уверенность в том, что все его действия верны. — Вы правы, профессор, нас трое. Но и любовь — это не пирог. — Простите? — Её не становится меньше от того, что рядом появляется ещё один человек. Жаль, что вы в своём возрасте так это и не поняли. Но, думаю, вам просто нужно встретить правильного партнёра, чтобы прийти к этому. Или двоих партнёров, — на этих словах Драко приходится сдерживать улыбку. — Сомневаюсь, — Уолш кривит лицо так, словно речь о чём-то омерзительном. — И это мне жаль: вы при своём положении не понимаете, что заслуживаете большего. — Это они заслуживают большего, — тут же возражает Драко. — Знаете, профессор, иногда мне кажется, что я до сих пор учусь быть человеком после всего, что произошло с моей семьёй, положение которой вы так цените, — он произносит это легко, без привычной малфоевской холодности, а очень буднично, словно болтает с кем-то из приятелей. — А я… Несколько дней назад я впервые смог вызвать телесного Патронуса. Возможно, вам это интересно, учитывая вашу должность. Очевидно, Уолш удивлена сменой темы: это заметно по её растерянному взгляду. — Что ж… Поздравляю. И... Какую форму он принял? — Дракон. — Вам это удивительно подходит. — Да, вы не первая, кто это отметил, — Драко слегка касается пальцами палочки и делает шаг в сторону, собираясь пройти мимо. — Всего доброго, профессор. Он спокойно шагает дальше по коридору, благо, за спиной не раздаётся ни одного слова. Только завернув за угол, Драко понимает, что не видит смысла и дальше переубеждать в чём-то Уолш. Спорить нужно лишь тогда, когда сам ещё сомневаешься. А Драко больше не сомневается. Уж точно не в своём выборе. *** Раздевалка возле поля для квиддича встречает привычной тишиной. Деревянные скамьи ещё хранят утреннюю прохладу, солнце медленно поднимается над Запретным лесом, окрашивая небо в тёплые оттенки. Заглянув в женскую часть раздевалки, Драко задерживается на пороге. Когда-то он просто ждал её снаружи, прячась в тени, а теперь позволяет себе заглянуть внутрь, даже не потрудившись до конца одеться. Удивительно, как быстро некоторые вещи становятся привычными. Ещё удивительнее, что Гермиона переняла его самую неудобную привычку — летать в шесть утра над пустым полем, пока весь Хогвартс ещё спит. Тео часто к ним присоединяется, но иногда — и сегодня один из таких дней — спит настолько крепко, что поднять его с кровати ради пробежки попросту невозможно. А для Драко невозможно прожить день, не полетав. Когда-то эта привычка появилась сама собой, полёты стали единственным способом перестать слышать собственные мысли хотя бы на несколько минут. Он полагал, что вместе с войной ритуал исчезнет. Не исчез. Только теперь рядом с ним летает Гермиона. Даже не верится, что он не хотел тренировать её тогда, в сентябре. И что она насколько быстро освоилась в небе. Теперь стоит тут как дома, поправляет рубашку, не замечая его сразу. Волосы растрепались от ветра, щёки раскраснелись, но ей всё это только к лицу. — Ты подсматриваешь, — спокойно констатирует она, наконец поймав его взгляд в зеркале. — Охраняю, — он прислоняется плечом к дверному косяку. — Я же вроде как дракон. — Тогда лучше поцелуй меня, дракон. Драко на мгновение не верит тому, что услышал. Она что, попросила его о поцелуе? Гермиона Грейнджер. Его. Добровольно. — Поцеловать? — переспрашивает он зачем-то. — Здесь? — Я помню, что ты не любишь лишних глаз, — она делает несколько шагов навстречу. — Но здесь никого не будет ещё как минимум час. Так что да: поцелуй меня. Здесь. Будь так любезен. — Меня раньше никогда не просили о поцелуе. — Какая трагедия. — Не то слово, — он усмехается. Вроде бы и шутит, но на деле — в словах слишком много правды. — Ты даже не представляешь, насколько неполноценным я себя ощущал до этой минуты. — Тогда я могу попросить тебя и о многом другом, если вдруг ты и твоё эго в этом нуждаетесь. — Я всё сделаю, — Драко отвечает раньше, чем успевает подумать. — Всё, о чём бы ты ни попросила, Гермиона. — Даже так? — она вскидывает брови, касаясь кончиками пальцев его ладони. — Тогда я прошу, чтобы ты перестал так себя сдерживать, когда мы вдвоём. — Она переплетает свои пальцы с его. — Или когда втроём. — Я не… — Драко невольно отводит взгляд. — Ты сдерживаешься, не спорь. Постоянно думаешь, не мешаешь ли, не занимаешь ли слишком много места, не отнимаешь ли что-то у кого-то из нас с Теодором. — Может, иногда, — признаётся он. — Редко. — Но ты не отнимаешь, а даёшь, — продолжает Гермиона, осторожно касаясь его обнажённого плеча. — И мы с Теодором оба тебя выбираем. Драко ощущает, как где-то под рёбрами становится тепло. То самое чувство, благодаря которому несколько дней назад с кончика его палочки сорвался маленький серебристый дракон. Любовь. Он медленно наклоняется, на этот раз ничего не уточняя и уж точно не спрашивая разрешения, и мягко целует её в губы. Просто потому, что хочет, и потому что она сама попросила. — Если бы я действительно перестал себя сдерживать, — начинает он, отстраняясь от её губ с неохотой, — мы бы с тобой опоздали на завтрак. — Нет ничего ужасного в том, чтобы пропустить завтрак. Я бы подождала и до обеда. — Тео бы с тобой не согласился. — Теодора здесь нет, если ты не заметил, — тут Гермиона закрывает дверь в раздевалку быстрым взмахом палочки. Замок тихо щёлкает. Она оглядывается по сторонам вновь смотрит на Драко, говоря: — Вообще-то тут никого нет, только мы с тобой. — Что ты имеешь… — Мы с Теодором на прошлой неделе провели почти час в ванной старост, — Гермиона перебивает его, ничуть не заботясь о дипломатии. Требовательно добавляет: — И никто не умер. Мир не рухнул. А теперь я прошу тебя остаться здесь со мной. Ты ведь сам только что сказал, что сделаешь всё, о чём я попрошу. Кто бы мог подумать, что однажды именно такими будут его встречи с Гермионой Грейнджер. Даже размышляя о ней как о своей девушке, Драко почему-то видел её иначе: с книгой в руках, со сведёнными на переносице бровями, спорящей об ингредиентах для зелий или поправляющей преподавателя. Никогда даже в фантазиях она не была такой: уверенно-спокойной, смотрящей прямо ему в глаза так, будто никакой неловкости не существует в природе. А сам Драко рядом с ней до сих пор иногда чувствует себя тем пятнадцатилетним мальчишкой, который месяцами проходил мимо, боясь сказать ей лишнее слово, не считая чего-то ругательного. Он касается её щеки костяшками пальцев — осторожно, будто проверяя, что она действительно стоит перед ним, из плоти и крови. — Ты ведь удивительная, знаешь? — Мне об этом уже говорили сегодня. — Тео? Когда успел? — Он бормотал сквозь сон. — Как всегда опередил меня, — с нарочитой печалью реагирует Драко. — У него в этом большой опыт. Гермиона тихонько хмыкает, и в этот момент напряжение наконец отпускает Драко. Словно она только что сняла с него заклинание, которое он сам на себя наложил много лет назад. А теперь не позволяет себе забыть о важном: о том, что рядом человек, с которым ему больше не нужно ни прятаться, ни притворяться, ни строить из себя кого-то. — Тебя действительно никто не просил о поцелуе? Что ж, всегда приятно быть первой, — улыбается Гермиона. — Ты и так... первая. — Это мы ещё обсудим, — Гермиона прищуривается, принимая такой опасный вид, что на секунду Драко решает, что она каким-то образом узнала о Панси. О тех нескольких вечерах на пятом курсе, которые тогда казались невероятно взрослыми, а теперь вспоминаются скорее неуклюжим подростковым опытом. Они оба тогда больше пытались понять себя и попробовать что-то новое, чем строили настоящие отношения. Но откуда Гермиона могла узнать? Неужели Тео?.. Нет, он никогда бы не стал обсуждать с ней подобные вещи. Благо Гермиона решает не развивать тему. Вместо этого она опускается перед ним на колени с таким достоинством, что у Драко перехватило бы дыхание. Если бы он вообще мог сейчас дышать, глядя на её лицо так — сверху вниз. И, видимо, чтоб окончательно добить его, она чуть улыбается одним уголком губ — это выглядит невыносимо соблазнительно и совершенно непристойно. Да уж, она точно присвоила себе что-то от характера Тео. Но думать о нём Драко сейчас точно не настроен. — Удобно, что ты не успел одеться до конца, дорогой. Но мне придётся снять и брюки, — с этими словами она начинает возиться с его ширинкой. Драко шумно втягивает воздух. А когда она стягивает с него и боксеры, обнажая, разумеется, уже твёрдый член, не может произнести ни слова. — И почему ты каждый раз делаешь вид, будто совершенно невозмутим? — Это семейная традиция Малфоев. — Притворяться? — Сохранять достоинство. — Ты уверен, что тебе так необходимо твоё достоинство, когда твоя невеста собирается сделать тебе минет? — Гермиона качает головой так, словно давно разгадала его. — Особенно тогда, — Драко лишь усмехается. Никуда не торопясь, Гермиона смотрит на него, чуть склонив голову. И именно это ожидание оказывается почти невыносимым. Драко опирается ладонью о шкафчик позади себя, всё ещё пытаясь выглядеть спокойнее, чем чувствует себя на самом деле. Но остатки выстроенных стен рушатся, когда её губы обхватывают головку его члена, а влажный горячий язык проходится по всей длине. Блядь. А ещё говорят, что нет смысла вставать в шесть утра ради каких-то там полётов. Драко рассмеялся бы в лицо всем, кто так считает, если бы вообще был в состоянии смеяться. И это прекрасно, что у Гермионы сейчас занят рот, так как она не отвлекает его своими вечными вопросами и комментариями. Он просто смотрит в её глаза и зачем-то пытается сосчитать веснушки на носу. Постепенно тонет в наслаждении до тех пор, пока не кончает. Когда Гермиона отстраняется, ничуть не озабоченная тем, что его сперма оказалась у неё во рту, Драко способен лишь смотреть на неё замутнённым взглядом, всё ещё опираясь о шкафчики. — Эй, ты здесь? — интересуется она, поднимаясь с колен и облизывая губы. Точно хочет его добить, совершенно точно. — Я люблю тебя, Драко. Слышишь? Драко слышит очень хорошо. Настолько, что каждое слово звучит для него почти оглушающе. — А я люблю тебя дольше. Конечно, Гермиона об этом и так знает, но никогда не будет лишним повторить. Драко до сих пор помнит, что ощутил тогда, на Святочном балу, когда признался ей в чувствах. Пусть она вынудила его это сделать, пусть зачинщиком всего стал излишне болтливый Блейз, но главный шаг сделал сам Драко — сказал правду. И это сложно сравнить хоть с чем-то. Как будто его чувства несколько лет были заперты на самые крепкие замки, и наконец их освободили — как пса, который полжизни сидел на привязи и вдруг получил возможность сорваться с цепи и сбежать. Ещё одна важная правда заключается в том, что даже после помолвки Драко не чувствовал себя полностью свободным. Потому что после побега ты продолжаешь оглядываться и бояться чего-то. Он бы и сам себе не признался, насколько сильно хотел услышать эти слова от Гермионы. Но желал этого даже больше, чем проводить с ней ночи. Мечтал об этом. И ждал, ждал, ждал. — Дольше? — она улыбается так хитро, что Драко почти забывает, чем они только что занимались в грёбаной раздевалке. — Имей в виду, что это не соревнование, дорогой.