34. Официально умные

Либо мы уходим сами, либо нас покинут. *** июль 1997 года, дом Грейнджеров Неприятное чувство: стоять посреди гостиной, в которой провела всё детство, и не узнавать её. Но такова данность — Гермиона навсегда пропала со всех совместных фото с родителями, а её личные вещи теперь либо выброшены, либо со свойственной ей педантичностью упакованы в сумочку с заклятием незримого расширения. Теперь этот дом для неё чужой. Ну, или она здесь чужая — всё одно. В такой ситуации сложно заставить себя поверить, что всё идёт по плану. Что она вообще-то молодец, раз сумела самостоятельно освоить и исполнить сложнейшие чары, частично модифицирующие память. А уж как страшно было внушать родителям мысль о переезде на другой конец света... Хотя и Моуди, и Кингсли твердили в один голос: это самый безопасный вариант. Но хочет ли Гермиона оставаться в этом мире, где для выживания необходимо стирать родителям память? Ответ: нет. Но об этом у неё никто не спросил. Да и другого, запасного мира, не предоставили, так что приходится иметь дело с тем, что есть. С реальностью, в которой Пожиратели не пощадят магглов, связанных с «золотым трио», а значит, нет никаких обходных маршрутов. Либо уйдёт она, либо потеряет родителей другим путём, ещё более болезненным. Нет уж, пусть лучше эти теперь уже незнакомцы — Венделл и Моника Уилкинс — считают себя бездетной парой дантистов, которая всегда мечтала переехать в Австралию. У них новые документы, новые воспоминания и новая жизнь. Жизнь без неё, без Гермионы. Её сердце — трепещущий ком в груди — рвётся на части, когда она в последний раз смотрит на родителей, которые через миг окончательно о ней забудут. Так нелепо: остаться без семьи по собственной воле. Да, Гарри и Рон тоже в какой-то степени её родные люди. Но лишь фигурально, а вот мама и папа… Они — её корни. Больше у Гермионы нет корней. Она сама их отрубила. А заодно и забрала себя у родителей. Стёрла всё такое ценное: своё детство, свою историю «до». До Хогвартса, до Волдеморта, до того, как она узнала, что значит быть волшебницей, что значит быть «грязнокровкой». Это как хирургически удалить часть собственного сердца. Боль такая острая, что на выходе из дома ей хочется схватиться за дверной косяк. Она уже уходит по подъездной дорожке, но в голове всё так же стоит эхо заклинания. И память о том, как сероватый свет чар окутал её родителей. Слёзы придут позже, наверное, когда не нужно будет думать о спасении собственной жизни, а заодно и о спасении всего чёртового мира. Сейчас хорошо было бы где-нибудь спрятаться, но Гермиона обещала быть в Норе к ужину. Жар с кухни, бесконечная суета и смех обрушиваются на неё, едва она переступает порог дома Уизли. Только вот всё кругом кажется чужим и слишком громким после тишины опустевшего родительского дома. Проходя в гостиную, Гермиона заставляет свои губы растянуться в улыбку — остаётся только надеяться, что актриса из неё не совсем никудышная. — Гермиона! Наконец-то ты тут, Джинни все ушли прожужжала нам про платья! — Гарри машет ей, беззаботно улыбаясь. — Она будет настаивать на сиреневом для тебя. — И я бы на твоём месте не спорил с ней, — хмуро добавляет Рон. — Она на взводе сегодня. Арка для венчания забрала у неё все силы. До свадьбы осталась всего-то пара дней, так что неудивительно, что все заняты исключительно мыслями о торжестве, а не планами на выживание. Гермиона невольно задумывается о концепции пира во время чумы, пока её обнимают друзья. На мгновение, зарывшись лицом в плечо Гарри, она чувствует, как её собственная хрупкая маска вот-вот треснет. — Всё в порядке? — спрашивает Гарри, отстраняясь. Будто что-то чувствует, хотя она не рассказывала друзьям о своих планах, о том, что сделала с родителями. О том, что натворила, если точнее. — Да, в полном, — она кивает. — Просто устала, и ещё эта аппарация отняла силы... Кстати, вы мне вроде обещали ужин? Уверена, Молли приготовила очередной шедевр! Есть Гермионе совершенно не хочется, но нужно же на что-то перевести тему. А за ужином все дружно шутят: Гермиона почти уверена, что её смех звучит правдоподобно. Друзья легко верят ей, не чувствуют ледяного кома страха, сжавшегося под рёбрами. И славно, что не чувствуют. Они не догадываются, что для неё скорая свадьба Билла и Флёр — своего рода последний отсчёт. Проблеск света перед тем, как им придётся отправиться на миссию, где каждый день может стать последним для любого из них. Особенно для Гарри. Но и для неё самой, учитывая статус крови, тоже. Возясь вилкой в почти полной тарелке с лазаньей, Гермиона уже строит планы на завтра. Нужно будет запастись зельями, книгами, полезными артефактами... Но сегодня она позволяет себе просто забыть о проблемах. Берёт бокал с тыквенным соком, который, если честно, терпеть не может, но зачем-то делает глоток. Иногда самая трудная битва — это не сражаться с Пожирателями. Нет, куда сложнее улыбаться, делая вид, что твоё сердце не разорвано на части. *** июнь 1999 года, Хогвартс — Любовь моя? Гермиона оборачивается, а Теодор догоняет её в коридоре так же легко, как делал это сотни раз прежде. Забирает у неё книги, привычным движением закидывает сумку себе на плечо и широко улыбается, интересуясь: — Опять решила провести весь день в библиотеке? — А ты опять собираешься мне мешать? — Разумеется. Это моя миссия, принцесса, иначе книги взяли бы тебя в плен. Теодор снова улыбается ей, и в этот раз Гермиона замечает что-то искусственное в его взгляде. Словно он вовсе не рад её видеть, а только притворяется. Но он ведь сам подошёл, как же такое возможно? Эта невнятная догадка настолько выбивает её из колеи, что она уже не помнит, зачем шла в библиотеку. Писать эссе? Нет, уроки ведь уже закончились, остались только экзамены. Тогда она собиралась заняться подготовкой к ЖАБА по защите от тёмных искусств? Это уже больше похоже на правду. Но какую тему нужно повторить? — Скоро экзамен по предмету Уолш, — произносит она осторожно. С каждым шагом в сторону библиотеки замечает, что даже с коридором что-то не так. Стены кажутся непропорционально высокими, словно бы сужающимися к потолку. Как будто так и норовят нависнуть сверху и поглотить её, а то и всех обитателей школы разом. — Слава Салазару, её не будет в комиссии, — хмыкает Теодор. А Гермиона останавливается, всматриваясь в его пустой взгляд и в недружественный окружающий мир. Пытается понять, что именно не так, и убедить себя в том, что не сошла с ума. Ведь Теодор выглядит так же, как всегда. Даже браслет на руке есть, кислотно-розовый, с надписью: Fake it till you make it... А ещё, кажется, волосы лежат слишком гладко, словно он использовал средство для укладки. Сглотнув, Гермиона всё же делает шаг вперёд и тут же оступается на ровном месте, теряя равновесие. Теодор подхватывает её, но держит за локоть так грубо, что даже больно. Наверное, останется синяк. А он ведь обещал никогда не причинять ей боль. — Это не ты, — вдруг произносит она твёрдо, вырывая локоть из его хватки. — Ты не Теодор. Улыбка его становится только шире, когда он говорит почти ласково: — Конечно, не я. Неужели ты действительно поверила, что Теодор Нотт мог бы быть с тобой? Грейнджер, да эта чушь даже звучит неправдоподобно, не будь идиоткой. Гермиона совсем теряется, когда его лицо расплывается, словно отражение на воде, по которой идёт рябь. Челюсть становится тяжелее, нос — острее. Через мгновение перед ней уже стоит Пьюси. И в этот момент Гермиона резко просыпается, садясь на кровати так стремительно, что запутывается в одеяле. Футболка прилипла к спине, а кислорода в их спальне совершенно точно недостаточно. Благо рядом тут же раздаётся шорох, который ощущается как что-то тёплое и успокаивающее. — Принцесса? — Теодор мгновенно приподнимается на локте, глядя на неё с тревогой. — Что случилось? Кошмар? Она несколько раз глубоко вдыхает, пытаясь понять, где находится. Знакомый балдахин, рядом спит Драко, даже не пошевелившись. В последнее время он так устаёт при подготовке к экзаменам, что его не разбудишь и Бомбардой. — Прости, я разбудила тебя? — шумно выдыхает она. — Странно... У меня ведь почти не бывает кошмаров. — Вообще-то у тебя их вообще не бывает. Ни разу за девять месяцев, я бы такое не пропустил. Он прав: кошмаров не было с лета, да и на каникулах она слишком мало спала, чтобы подобные сны могли её беспокоить. Стоило бы поделиться всем с Драко и Теодором, но рассказывать сон не хочется. Даже произносить вслух имя Пьюси кажется неправильным. — Ты прав. Наверное, всё из-за экзаменов... и вообще из-за всего, — говорит она. — Просто перенервничала. — Раз перенервничала, — тут Теодор подносит её ладонь к губам и легко целует костяшки пальцев, — тогда завтра ты идёшь гулять, а не сидишь в библиотеке до отбоя. — Это что, назначение целителя? — Нет, — серьёзно отвечает он. — Это требование твоего жениха. И тут же из темноты доносится сонное, недовольное: — Вообще-то это и моё требование тоже, — Драко даже не открывает глаз. — А Тео просто озвучил его первым, потому что самый болтливый из нас. — Надо же, какие вы оба требовательные, — ворчит Гермиона, укладывая голову на грудь Теодора и прижимаясь к нему. Чаще всего они спят именно так: её голова на его груди или плече, — как уж повелось ещё с сентября, — а Драко всегда обнимает её со спины. Этот кокон из объятий стал привычным очень быстро, слишком быстро. И как им всем не жарко — большой вопрос, спасибо подземельям и царящим здесь сквознякам, тут даже летом сохраняется прохлада. — Но мы готовы соблюдать и твои требования, — шепчет Драко куда-то ей в шею, поглаживая её по талии. — Да, а ты вообще помнишь про мои заметки об особенностях общения с принцессами? Я уже могу выпустить десятитомник, любовь моя, — подхватывает Теодор. — Например, правило первое — необходимо обеспечить принцессу здоровым сном. — Тогда хватит болтать, Тео, нам всем не помещал бы здоровый сон, — бурчит Драко. — А как же правило второе — увлекать принцессу самыми интересными беседами? — Не в три же часа ночи, друг, — кажется, Драко уже не в силах даже полноценно препираться. — Так и быть, подожду до пяти утра. Вы же двое у меня ранние пташки? — Не смей, Теодор! — тут не выдерживает уже Гермиона. — Мы даже полёты отменили, чтобы выспаться. — Я тоже вас очень люблю и желаю вам сладких снов, — сдаётся Теодор, утихая. Этой ночью кошмары Гермионе больше не снятся. И, кажется, не приснятся уже никогда. *** — Я что, опоздала? — Гермиона останавливается возле каменной статуи. Высокая ведьма в длинных складчатых одеждах смотрит куда-то поверх их голов. На вытянутых руках она держит чашу: согласно легенде, из этого сосуда она когда-то разливала лечебные зелья раненым и страждущим. — На целую минуту и тридцать две секунды, — сообщает Теодор, прислонившись плечом к постаменту. — Я уже собирался объявить тебя пропавшей без вести. — Не драматизируй, — она лишь отмахивается. — Я? Никогда, — Теодор лениво ведёт плечом в сторону. — Скажи спасибо, что не успел вызвать отряд авроров во главе с нашим избранным. — Очень смешно. — Он действительно засёк время, — вставляет Драко. — Разумеется, засёк, — пожимает плечами Теодор. — Ты же сама сказала, что пунктуальность — основа любых здоровых отношений. А у нас отношения должны быть здоровее некуда, так как более шестидесяти шести процентов нашей семьи составляют талантливейшие молодые целители. Тут Гермиона вновь переводит взгляд на статую Ганхильды из Горсмура и невольно вспоминает их с Теодором первый разговор в купе, ту карточку от шоколадной лягушки и его фразу: она горбатая и одноглазая, а ты — принцесса. Кажется, как-то так он тогда сказал. — Мы не такие уж и талантливые, по крайней мере, рано говорить об этом на самом старте. Вот она, например, была одной из величайших целительниц своего времени, а именно шестнадцатого и семнадцатого веков, — сообщает Гермиона лекционным тоном. — И во много раз снизила смертность от драконьей оспы. Это почти как чума в мире магглов, о которой сейчас уже и не вспоминает никто, и всё благодаря науке и медицине. — Вот поэтому мы и встречаемся с тобой, любовь моя. Мне даже книги читать не приходится, ведь у меня под рукой ходячая энциклопедия. Гермиона в ответ на это не сдерживает смешок: Теодор читает не меньше неё и Драко, а строит из себя лентяя. — Если верить легендам, она могла определить болезнь одним прикосновением, — добавляет Драко. — Хотя я очень сомневаюсь, что это правда, информация об этом фигурирует только в мифах и в прочем фольклоре того времени. А верить сказкам — такой себе научный фундамент. — Но это было бы очень удобно, — замечает Теодор. — Представляешь? Подходит к тебе человек, а ты сразу понимаешь: перелом, простуда или просто идиот. — Последнее, между прочим, не болезнь, — хмыкает Гермиона. Драко тихо усмехается, говоря: — Иногда я начинаю сомневаться. — Вообще-то удивительно, что о ней так мало говорят, — Гермиона обходит статую кругом. — И почему все вечно вспоминают великих дуэлянтов, политиков, основателей... А ведь она спасла куда больше жизней. — Люди лучше помнят тех, кто умеет убивать. Хотя стоило бы ценить тех, кто умеет спасать жизни, — серьёзно говорит Драко. — И все талдычат только о шрамах или об оторванных конечностях. Хотя травма чаще сидит где-то внутри. — И исцеление души занимает больше времени, чем кажется, — кивает Гермиона. — А после войны все почему-то дружно решили, что раз битва закончилась, значит, все готовы жить свои лучшие жизни, идти к светлому будущему... Порой Гермиона задумывается о карьере целительницы разума. Она была на нескольких сессиях с таким специалистом сразу после войны. Нельзя сказать, что это привело её к выздоровлению, но всё же неправильно, что направление психотерапии на сегодняшний день маги практически игнорируют. Может, если взяться за это дело, запастись литературой, провести ряд исследований... Впрочем, это планы не на сегодня. — И ты пришла к нему, любовь моя, — улыбается Теодор. Вот кто стал её целителем разума. — Только благодаря тебе. И благодаря Драко. — Но в основном мне, — широко улыбается Теодор. — Если честно, Драко иногда только мешал. Гермиона сдерживает смешок, с нежностью глядя на Драко. Если не брать в расчёт то, что она действительно любит его, что он вообще-то делает её жизнь лучше и наполненней... Теодор прав. Не будь в их отношениях Драко, её Рождество, например, прошло бы куда спокойнее. Но тогда не было бы и десятков, нет, сотен других дней с ним. Прекрасных, лучших дней. — Зато сейчас он точно помогает, — озвучивает она свою мысль. — Я единственный серьёзный человек в этих отношениях, имейте совесть, вы бы без меня и дня не продержались, — кивает на это Драко. Гермиона с ним, конечно, не вполне согласна, но у неё нет настроения спорить. Так что они трое просто уходят в сторону Большого зала, а каменная ведьма остаётся стоять на своём месте, по-прежнему держа чашу в раскрытых ладонях — словно молча соглашаясь с тем, что иногда первым шагом к исцелению становятся люди, рядом с которыми наконец перестаёшь притворяться, что тебе не нужна помощь. *** Гермиона дописывает последнюю строчку в конспекте по астрономии именно в тот момент, когда дверь библиотеки открывается, но даже головы не поднимает на этот звук. По размеренно-ленивым шагам она и так знает, кто пришёл. — Ты опять здесь, — раздаётся над ухом голос Теодора. — Представь себе. — Представляю уже четвёртый час подряд. Моя фантазия скоро закончится, принцесса. Она ставит точку и закрывает тетрадь, строгим тоном сообщая: — До ТРИТОНов два дня. Вернее, даже полтора. — Именно поэтому для всех нас сейчас особенно важно смотреть на озеро. Это помогает кровообращению в мозге и в целом очень освежает. Умнейшие люди планеты гуляли на свежем воздухе как минимум час в день. — Не существует ни одной научной работы, подтверждающей твои слова. — А есть хотя бы одна, которая их опровергает? — он улыбается так беззастенчиво, словно заранее знает, что победит. — Нет, я никуда не пойду, Теодор. Мне ещё нужно закончить схему звёзд, это задание вполне может выпасть на экзамене! — Так и нарисуешь на экзамене... — на этих словах тетрадь неожиданно исчезает прямо у неё из-под носа. А Теодор стоит в двух шагах, держа её конспекты высоко над головой. — Считай это временной конфискацией, принцесса. — Это мои записи, верни! — У нас с тобой давно уже совместное имущество. Она поднимается из-за стола, словно это как-то поможет ей в состязании с самым болтливым и самым высоким парнем в Хогвартсе. — Ты ведёшь себя как ребёнок, Теодор. — Спасибо. — Это не комплимент. — А мне всё равно приятно. Как только Гермиона делает шаг к нему, Теодор ловко уходит в сторону. Использовать палочку в этой его дурацкой игре кажется решением совершенно неспортивным. — Это нечестно. Пользоваться своими физическими преимуществами — низко. — Я бы сказал, наоборот, высоко. Это тот самый случай, когда Гермиону ничуть не веселит вечный поток юмора от Теодора. Даже если он прав, и она действительно перебарщивает с усердием в учёбе, это вовсе не даёт ему права решать за неё. Так что она упорно пытается выхватить сумку. Безрезультатно. А он, наглец, в ответ на это смеётся так заливисто, что на них уже начинают оборачиваться остальные студенты. — У меня там все материалы, Теодор, они мне нужны! Вместо ответа он складывает её тетради со стола в свою сумку, защёлкивает замочек и закидывает ношу себе на плечо. — Вот, теперь тут точно все материалы, — с удовлетворением сообщает он. — Ну что ты смотришь на меня так, любовь моя? Это спасательная операция во имя сохранения твоего ясного ума. — От чего именно ты меня спасаешь? От лишних знаний? От уверенности в том, что я получу высший балл? — От тебя самой, любовь моя, — кривовато улыбается он. — Только от тебя самой. Ответ выходит слишком серьёзным. Настолько, что Гермиона теряет весь запал для дальнейшего спора. Стоит отдать Теодору должное: в чём-то он прав. Последние недели она почти не замечает ничего, кроме книг. Засыпает с учебниками, а просыпается с ощущением, что забыла повторить ещё одну тему. Иногда ловит себя на том, что не помнит, когда в последний раз просто сидела, ничего не делая, и уж тем более развлекалась. А Теодор замечает всё. Благо он снова улыбается, словно испугался собственной серьёзности. — К тому же, любовь моя, ты ведь всё это уже выучила, — он протягивает ей руку. — Пойдём. — Куда? — Жить. — Очень расплывчатый маршрут. — Драко уже ждёт у озера. Если мы не явимся на наше место в течение десяти минут, он станет моим подкреплением. Так что лучше сдайся сейчас. — А конспекты? — Получишь обратно, когда солнце сядет, — он склоняется к ней почти вплотную. — Если очень повезёт. Она качает головой, но всё же через минуту позволяет ему увести себя из библиотеки, мысленно продолжая повторять правила расчёта расположения звёзд. Но когда тёплый майский ветер касается лица, а впереди сверкает озеро, Гермиона неожиданно понимает, что впервые за весь день ни о чём не думает. Помимо того, что ей хочется поскорее увидеть Драко и обнять его, вытянуться на пледе и слушать бесконечную болтовню Теодора. Теперь они оба ощущаются как продолжение её самой, как её корни, которые поддерживают в ней жизнь. И иногда, в редких случаях, спасают её о себя самой. *** Гермиона почти уверена, что часы в кабинете древних рун древнее самих рун. Тем не менее, работают они без перебоев, хотя на экзамене их тиканье почти тонет в монотонном гуле всего, что происходит кругом. Гермиона всматривается в пергамент перед собой безо всякого волнения. Строчки рун тянутся одна за другой, и её перо скользит по бумаге с той же лёгкостью, с какой она выдохнет, покинув этот кабинет. Даже не верится, что это последний экзамен, хотя приятная усталость после недели испытаний уже начала уступать место чувству завершённости. Всё же уж в чём, а в собственных знаниях рун Гермиона не сомневается. И если у неё не возникнет никаких критичных недопониманий с комиссией во время устной части, её ждёт очередное «Превосходно». Ну и, собственно, оценки по предыдущим экзаменам им уже огласили, и она, и Драко, и Теодор не получили ни по одному предмету ничего ниже высшего балла. И Гермиона отчаянно жалеет, что не смогла понаблюдать своими глазами за тем, как Драко продемонстрировал собственного Патронуса членам комиссии, но спасибо Теодору: тот описал всё произошедшее в красках. Мол, все ахали и охали, но после такого шоу-представления не посмели занизить оценку. Смешно, что Гарри в своё время отличился так же, только на СОВ по ЗоТИ. Не так уж много этих двоих и отличает, если подумать. Разве что один шокировал комиссию тем, что сумел сотворить столь сложные чары, будучи пятнадцатилетним. А второй — тем, что ему не помешала овладеть этим заклинанием тёмная метка. Остальные экзамены тоже прошли гладко. На зельях варили напиток живой смерти (если на шестом курсе Гермиона справилась хуже Гарри, то в этот раз учла все нюансы, и да, воспользовалась парой подсказок из учебника Принца-Полукровки), на травологии и истории магии обошлись только устной частью. Астрономия и вовсе проходила ночью: каждый рисовал карту определённой части звёздного неба, а на трансфигурации МакГонагалл дала студентам пространство для творчества — перед каждым стоял старый башмак, который следовало трансфигурировать во что угодно. Гермиона превратила свой в изящную серебряную шкатулку с резным узором, при открытии которой начинала играть мелодия откуда-то из детства: кажется, мама часто слушала её. Драко же трансфигурировал свой башмак в самый настоящий снитч с серебряными крыльями, который тут же попытался улететь, отчего МакГонагалл пришлось ловить его взмахом палочки. А Теодор в свою очередь, хитро прищурившись, создал из своего башмака аккуратную мужскую туфлю, после чего снял со своей ноги идеальную её копию — до последнего шва, до малейшей потёртости на носке и едва заметно стоптанного каблука. — Я трансфигурировал ботинок в ботинок, — сообщил Теодор комиссии с самой невинной улыбкой, на которую только способен. — Теперь у меня есть запасная обувь на случай, если одна из них потеряется. Разве это не демонстрирует практическое применение магии? Не то чтобы я люблю ходить босиком, знаете ли. МакГонагалл, усмехнувшись, назвала его исполнение чар технически безупречным. Так что на экзамене у Флитвика Теодор, чувствуя себя ещё более уверенно, — хотя куда ещё, казалось бы, — наколдовал целый рой светлячков, которые кружили над его партой и переливались всеми оттенками зелёного, заставив профессора восхищённо хлопать в ладоши. И вот последний барьер — руны. Гермиона пробегает глазами по своим ответам, исправляет пару мелких недочётов и сдаёт работу. Казалось бы, можно выдохнуть, но вместо этого в течение часа она бродит по коридору и не может найти себе места: Теодор с Драко ещё на экзамене, и ей совершенно не с кем поделиться переживаниями. Когда она наконец заходит в аудиторию для устной части, её встречает комиссия: профессор Бабблинг, пожилой волшебник с серебряной бородой и невысокая женщина в строгой мантии, держащая в руках её личное дело. Последних двоих она видит впервые, но это, пожалуй, и к лучшему. У неё будет шанс произвести впечатление. — Мисс Грейнджер, — строгий голос профессора Бабблинг возвращает её в атмосферу экзамена. — Признаться, ваша письменная работа произвела на нас впечатление. Но всё же перейдём к устной части. Будьте добры, прочтите и переведите нам приведённый отрывок как можно более точно. — Футарк, — начинает она, принимая из рук профессора пергамент с заданием, — это старший ряд. В данном отрывке описывается процесс гармонизации магических потоков, дословный перевод... Я бы трактовала так: «Устреми свой взгляд к источнику, ибо дорога, проторённая предками, станет твоим щитом». — Отлично, — кивает невысокая волшебница. — А теперь дополнительный теоретический вопрос: в чём, по вашему мнению, заключается различие между использованием рун в целительстве и в процессе создания артефактов? — В целительстве... — начинает Гермиона, размышляя о том, что комиссия, должно быть, прочла в её анкете будущую профессию, и потому ей задали именно этот вопрос. — В целительстве руны служат в первую очередь для направления и балансировки потоков магии, — продолжает она. — А значит, чары, исходящие из рун, должны быть весьма гибкими, чтобы адаптироваться к состоянию пациента. В артефактах, напротив, руны используются для создания постоянных структур — как в случае с защитными амулетами или порталами. Резюмируя, могу сказать, что в лечении применяется скорее тонкая настройка рун как инструмента, а артефакторика — это ближе к инженерному проектированию, где руны — строительный материал. Гермиона едва сдерживает усмешку, вспоминая, как обсуждала подобную тему с отцом Теодора на рождественских каникулах. Знала бы комиссия, что её консультировал бывший Пожиратель... — Любопытная аналогия, — вдруг заговаривает седобородый волшебник. — Скажите, мисс Грейнджер, а если бы вы стояли перед выбором: исцелить одного пациента при помощи древних рун или же создать артефакт, который в перспективе смог бы помочь многим, то что бы вы выбрали? Вопрос, очевидно, не нацелен на проверку её знаний, а скорее задан из любопытства. Но Гермиона и сама не против того, чтобы отвлечься от строгой академичности, которой ей хватило с лихвой за последние дни. — В идеальном мире, полагаю, такого выбора перед волшебниками стоять не должно, так как один подход не исключает другой. Единственное ограничение колдомедика — двадцать четыре часа в сутках, — отвечает Гермиона, прекрасно осознавая, что не только уходит от прямого ответа на вопрос, но вдобавок ещё и звучит как идеалистка. Поэтому тут же добавляет: — Но раз уж вы ставите меня в заданные условия, сэр, то, думаю, я бы выбрала исцеление с помощью рун, поскольку это оперативный метод, а спасение человеческой жизни, как правило, нельзя отложить до вечера. Оперативность порой важнее новых открытий. Тут старик ставит какую-то пометку в её анкете, одобрительно бормоча под нос что-то невнятное. — Это всё, мисс Грейнджер. Вы свободны, — кивает ей Бабблинг. Только когда дверь за ней закрывается, Гермиона замечает, что её ладони всё-таки дрожат. Благо в коридоре, прислонившись к стене, уже ждут двое — готовые сорваться с места, чтобы узнать, как всё прошло. — Ну? — спрашивает Теодор. — Не знаю. Нужно дождаться результатов, — отвечает Гермиона. — Но по ощущениям? «Превосходно»? — А у вас? — Ну, лично я написал и рассказал всё, что помнил, и даже больше. Если комиссия ценит харизму, вообще получу отдельную награду, — обтекаемо сообщает Теодор. — Драко тоже не облажался, так что, поздравляю, мы трое официально умные. — Не облажался? Да я был лучше тебя и, помимо прочего, ни с кем не пререкался. — Я назвал тебя умным, друг, не начинай. Драко только отмахивается, выглядя при этом так, словно умный из них двоих только он. Результатов приходится ждать до вечера. Когда списки наконец вывешивают в холле, вокруг собирается половина школы. Гермиона даже представить не может, как после пятого курса дожидалась результатов СОВ столько времени. Им ведь прислали оценки лишь под конец лета! Спасибо, что ЖАБА проверяют в десятки раз быстрее. — Не вижу ничего, — бормочет Теодор, вытягивая шею и обращаясь к Драко: — Ты не мог бы расчистить мне проход своим фамильным высокомерием? А вот юркая Гермиона уже успевает пробраться вперёд. Палец быстро находит нужную строку с оценками по древним рунам: Грейнджер Гермиона — «Превосходно». Малфой Драко — «Превосходно». Нотт Теодор — «Превосходно». — Теперь точно все трое — официально умные, — повторяет она фразу Теодора, оборачиваясь. — Я же говорил, — важно отвечает тот. — Харизма победила. — Я слышал, как ты привёл три трактовки одного и того же набора рун, друг, — Драко едва заметно улыбается. — Потом сообщил комиссии, чем тебя не устраивает каждая из них и привёл вдобавок четвёртую трактовку. И пояснил, чем именно она так хороша. — Это называется «уметь убедительно говорить о том, что знаешь», — поясняет Теодор. — Мой врождённый талант. — Экзаменаторы поставили тебе «Превосходно», потому что ты, кажется, единственный человек со времён основателей, который решил поспорить с формулировкой задания, — усмехается Драко. — Ты бы слышала этого придурка, Гермиона, в какой-то момент я начал переживать, что его выгонят! — Я вовсе не спорил, — возражает Теодор. — Ты прямо сказал: «Вопрос поставлен абсолютно некорректно, я отказываюсь на него отвечать». И предложил свои варианты формулировки. — Это был не спор, а скорее научная дискуссия. — А потом он предложил комиссии пройти курсы повышения квалификации. — Им бы не повредило, если честно, — стоит на своём Теодор. — Хотя старику лучше сразу на пенсию. — Но ты хотя бы ответил на вопрос? — смеётся Гермиона. — Само собой, я же не варвар. Но согласитесь, было бы преступлением оставить такую недоработку без внимания. — Тебе дали вопрос по древним рунам, Тео, а не назначили членом экзаменационной комиссии, — продолжает ворчать Драко. — Пока не назначили, но я ещё и не отрастил бороду, какие мои годы, — деловитым тоном сообщает он. — Я понимаю, принцесса, что из нас троих только ты давно вошла в историю. Но и у нас с Драко есть шанс. Представляешь, открывает какой-нибудь первокурсник через двадцать лет учебник по современной истории магии, а там... — «Теодор Нотт внёс значительный вклад в моральное состояние одной из героинь войны, систематически отвлекая её от чрезмерной учёбы», — Драко делает вид, будто зачитывает текст из книги. — Неплохо, — одобрительно хмыкает Теодор. — «Кроме того, неоднократно похищал её конспекты», — добавляет Гермиона. — Это уже неоспоримый исторический факт. Но вообще-то я делаю тебя счастливее, даже когда промышляю воровством. — Это тоже можно считать вкладом в моё моральное состояние, — не спорит Гермиона. — Теперь у меня есть официальный свидетель. Остальные историки ещё не высказались, но ничего, — отвечает Теодор. — Я никуда не спешу. История — штука длинная. *** Лишь к тому моменту, когда они возвращаются в спальню, Гермиона делает несколько важных для себя открытий. Во-первых, у неё болят пальцы от письма перьями, от которых она успела отвыкнуть. Во-вторых, голова кажется совершенно пустой. Настолько пустой, что даже приятно. В-третьих... Она счастлива. Год назад у неё не было ничего. Она просыпалась в одиночестве, не могла заставить себя поесть, по ночам вместо сна лежала с книгой в руках и ничьи руки не касались её по утрам. Год назад она даже представить не могла, что можно жить так — втроём, в переплетении тел и дыханий, в этом простом и сложном счастье любить друг друга и никуда не мчаться. — Всё, — объявляет Теодор, падая спиной на кровать. — Запрещаю каждому в этой спальне сегодня открывать книги и даже смотреть в сторону пергамента. — Я и не собиралась. Честно. — Думаю, это первый день за восемь лет, когда Гермиона Грейнджер не планирует ничего читать вечером, — Драко тихо усмехается, снимая мантию, и ложится рядом с Теодором. — Помимо того времени, когда ты окаменела после встречи с питомцем Реддла. Ты ведь не читала в коме? — Не напоминай, — она тоже забирается на кровать, устраиваясь между Драко и Теодором, сбрасывает с ног туфли и вытягивает ноги. — Ну что, — нарушает тишину Теодор. — Мы пережили школу. — Не совсем, — поправляет Гермиона. — Завтра ещё выпускной бал. — Это уже формальность. Ну, формальность с танцами. — И ещё поезд, дорога домой, — добавляет Драко. — Мы же вроде решили не использовать порт-ключ? — Формальность с чемоданами. — Сплошные формальности, — устало тянет Гермиона. И вдруг понимает, что это и правда конец. Что не будет больше в её жизни зелёного света, пробивающегося сквозь толщу воды. Не будет ночей, когда можно вот так лежать втроём после уроков. Не будет Хогвартса. Эта мысль приходит неожиданно и почему-то больно сжимает грудь. — Эй, — Теодор сразу замечает перемену в её настроении. — Что такое, принцесса? — Просто... — Гермиона смотрит в потолок. — Понимаете, это ведь одна из последних наших ночей здесь. Знаково, так ведь? — Ага, — как будто безразлично тянет Драко. Но это его ага звучит так, что становится ясно: он думает об этом уже давно. Для него эта спальня даже важнее, как-никак он провёл здесь не год, а все вовсемь. — Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — говорит она, тут же добавляя не терпящим возражений тоном: — Идите сюда. — Куда? — удивляется Теодор. — Просто... Поближе. Гермиона берёт его за руку, а потом нащупывает ладонь Драко и соединяет их всех. Потом приподнимается на локте и, ничего не объясняя, наклоняется к Драко и неторопливо целует его: так, словно хочет сохранить этот момент где-то глубоко внутри себя. А она и правда хочет. Когда она отстраняется, Теодор совершенно серьёзно комментирует: — Прошу прощения, — звучит интонация, от которой у Гермионы всегда ёкает где-то внизу живота. — Я готовь начать ревновать, но мой мозг слишком занят идеей получше. — И какой это? — уточняет Драко. — Если уж это одна из последних наших ночей в Хогвартсе, — тут Теодор осторожно касается костяшками пальцев её щеки, — думаю, у нас есть все основания сделать её незабываемой. В этот момент мир сужается до размеров их кровати. Пока свет, пробивающийся сквозь толщу Чёрного озера, тускнеет с приближением ночи, кажется, будто весь Хогвартс тактично оставляет их наедине друг с другом.