1.3 Допрашиваемый

      — Неужели тебе самому еще не надоело? Мы тут с тобой уже сколько пытаемся общаться?..       Кронпринц демонстративно развернулся к большим часам, чей подсвеченный циферблат смотрел на них со стены. Это были старинные часы, еще со стрелками, в тяжелой оправе. И они специально висели так, чтобы взгляд допрашиваемых то и дело останавливался на них. Сейчас ажурные стрелки с беспощадной правдой доказывали, что допрос начался всего полчаса назад.       Тонкие губы изогнулись в довольной хищной полуулыбке. Оставленный за спиной пленник не мог этого видеть.       — Ах, прости, — нарочито удивленно протянул кронпринц. — Оказывается, всего только полчаса прошло, у нас еще полно времени. Ну, тогда все отлично. Продолжим?       Словно в танце мелькнули полы расшитых дорогих одежд, широких рукавов, и он снова оказался за спиной у сидящего на жестком стуле и прикованного к металлическому столу фиксианца. Мазнув взглядом по наспех и грубо приваренным четырем наручникам, Его Высочество поморщился: отвратительно. Так не эстетично… Но что поделать, если его личный кабинет для допросов был оборудован исключительно под двуруких существ, а перед беседой с этим конкретным представителем шестируких помощникам пришлось сооружать еще четыре наручника впопыхах? Получилось крепко и надежно, но ужасно на вид. Нужно будет потом поменять стол на новый.       — И почему вы все такие упрямые…       Кронпринц собрал в горсть распущенные волосы пленника и теперь задумчиво их перебирал, пропуская между пальцев длинные текучие пряди. Словно расплавленный лунный свет… Красиво. Фиксианец вообще оказался очень красивым, на редкость. Будто с картинки сошел. И чудилось в его лице, в его взгляде что-то до боли знакомое. Что-то такое… привычное. Очень привычное. Но вот что именно, кронпринц никак не мог понять. И от этого внутри поднималось привычное жгучее раздражение. Которое он не привык терпеть в этой жизни, сразу же вымещая свое плохое настроение на окружающих.       Подавив порыв сжать пальцы так, чтобы за эти самые волосы отделить голову упрямца от его шеи, Крыс глубоко вдохнул и, с усилием разжав пальцы, положил ладони на плечи пленника. Мельком взглянул на часы и подавил еще один приступ раздражения. Эти часы были сделаны по его личному заказу, и время в них, хитрым образом, незаметно для постороннего глаза, шло в четыре раза медленнее обычного. Они специально были предназначены для того, чтобы вызывать у допрашиваемых чувство отчаяния, ощущение бесконечности пытки. И обычно это отлично срабатывало.       Но только не сегодня.       Он бился над упрямым «Третьим» уже два часа. И, как и предполагал ранее, в разговоре с генералом, пользы от этого допроса не было никакой: браслет ломал ментальные щиты пленника один за другим, тот корчился в судорогах, давился собственной кровью, когда в очередном приступе прокусывал насквозь язык, но упрямо молчал. Как и его сознание. Взломанные фрагменты памяти показывали какую-то ерунду: совместные попойки с друзьями, любование то цветами, то звездным небом, чтение книг на непонятном фиксианском, куски самого Фикса, каким он был до войны. И ни секунды, связанной с повстанцами. Ни секунды! Как вообще возможно настолько хорошо контролировать свое сознание?! Тем более, будучи раненым и уже пройдя первичную обработку у генерала? Более того, Крысу все время казалось, что, когда его сознание проникает в чужое, переворачивая воспоминания и дорогие фиксианцу моменты, как ненужный мусор, кто-то невидимый, но близкий, наблюдает уже за ним. И от этого делалось так жутко, что клешни чесались тут же пойти и убить парочку бесполезных рабов. Разорвать на куски, забрызгать стены кровавой кашей, упиться властью над чужими жизнями… Что угодно, лишь бы только перестать ощущать этот жуткий иррациональный ужас, от которого хотелось тут же перекинуться в истинный облик и то ли напасть, то ли сбежать куда подальше.       Ощущение неведомой жути соединялось с усталостью от бесполезного допроса, и Крыс чувствовал, как зрение постепенно заволакивает кровавой дымкой, верной предвестницей работы для дворцовых уборщиков.       — Слушай, ты, — он одним движением намотал волосы пленника на кулак и рванул его на себя, так что фиксианцу пришлось выгнуться дугой, глухо вскрикнув от пронзительной боли в шее и плечах. — У меня есть дела поинтересней, чем торчать здесь и любоваться на твои корчи. Хочешь ты сотрудничать, не хочешь — меня не колышет. Если не согласен рассказывать все добровольно, я сейчас зову генерала, и будешь ему доказывать свое упрямство. Уверяю тебя, он умеет ломать таких, как ты, об колено. И тогда, когда ты попадешь ко мне в следующий раз — а ты попадешь, не сомневайся! — то уже не сможешь демонстрировать это свое глупое упрямство. Сорванные ногти и сломанные кости, знаешь ли, очень затрудняют концентрацию на ментальных щитах. Так что я в любом случае тебя сломаю, рано или поздно. Но ты можешь выбрать, страдать ли тебе в застенках дополнительно или нет. Покажи мне все сейчас, и я пристрелю тебя быстро и безболезненно, сразу, как узнаю все, что хочу. Все равно как рабы вы никуда не годитесь. Хотя знаешь, вот еще вариант: я приведу сюда твою соотечественницу. Есть у нас здесь одна, уже с полгода в клетке сидит. Такая же упрямица, если не хуже. Мы уже потеряли надежду ее разговорить и держали специально для такого вот случая. Я в курсе, что ваша раса насилие не переживает, так что это твой шанс спасти девочку. Заговоришь — и мы ее отпустим. Даже за ворота выведем и денег на дорогу дадим. Не заговоришь… не обессудь.       Пленник приоткрыл покрасневшие, подернутые мутной влагой глаза, и Крыс с интересом уставился в глубокие фиолетовые омуты, которые, в свою очередь, с трудом сфокусировались на нем. И почему у фиксианцев глаза всегда настолько… бездонные? Словно в колодец проваливаешься. Хотя нет, скорее, будто падаешь в космическое пространство. Вот один в один, только спиралей галактик в зрачках не хватает.       — Что скажешь? — Его Высочество вежливо приподнял брови, всем своим видом демонстрируя готовность к диалогу. Одновременно с этим Крыс лихорадочно вспоминал светловолосую фиксианскую девчонку, которую видел в последний раз, наверное, месяца с три назад. Она хоть жива еще? Тогда точно была жива, хоть и измучена до предела, а сейчас? Не хотелось бы выставить себя пустобрехом, пускай и перед пленником, но Крыс уже просто не знал, чем еще надавить на этого твердолобого. Может, хоть за соотечественницу свою испугается?..       Ощущение чужого взгляда из ниоткуда вернулось и усилилось троекратно. Крыс нервно дернул плечом и даже чуть не обернулся, настолько осязаемым было это чувство. Да что происходит-то? Продолжая краем сознания удерживать мысли, как бы половчее узнать, жива ли еще та пленница, и при этом не потерять давление на «Третьего», он далеко не сразу заметил, что эти его мысли тоже кто-то переворачивает. Аккуратно и практически незаметно, как ювелир самого высокого качества. А когда заметил и колючая догадка заворочалась в груди, было уже поздно. Окровавленные губы пленника изогнула холодная расчетливая улыбка, и ментальный удар обрушился на открытое сознание кронпринца с силой многотонной волны. Она рухнула на него всей своей тяжестью, закрутила, ослепила, оглушила и безжалостно потащила на глубину, лишив понимания, кто он, где, и что вообще происходит…       Когда Его Высочество очнулся, то понял, что лежит на полу, вцепившись в ножку стола онемевшими пальцами. На запястье надсадно вибрировал браслет связи, уведомляя о пришедшем сообщении. И ему даже не нужно было смотреть, что там, чтобы понять, что ничего хорошего. Кое-как сев, Крыс взялся за гудящую голову и осмотрелся. Судя по часам, прошло еще полчаса, что значило, что на самом деле минуло не меньше двух. Досадливо поморщившись, он включил прочтение сообщения и с неимоверной «радостью» узнал, что один из пленников сбежал. Ну, чудно, просто чудно. Наверное, в ближайшее время не лишним будет прогуляться на нижние уровни и поговорить с надзирателями. Наглядно так поговорить, с попутным медленным выпусканием кишок провинившимся. А остальных смотреть поставить. Чтобы запомнили и в следующий раз выполняли свою работу прилежнее.       Крыс с трудом поднялся на ноги. В голове все еще гудело, конечности слушались плохо. Продолжая держаться за пульсирующий висок, кронпринц повернулся к пленнику, и тут же оторопело застыл, заморгал, рассматривая открывшуюся ему картину. А после с яростью сплюнул себе под ноги.       Все еще прикованный к столу, фиксианец лежал щекой на холодном металле, лицом к Крысу. И его глубокий «космический» взгляд был остекленевшим и потухшим навсегда.