Ослеплённые светом

Зал Совета утопал в полумраке. Массивный стол с разложенной на нём картой Вестероса тускло мерцал в свете факелов, отбрасывая на лица присутствующих тени, превращавшие их выражения в неразличимые маски. Эймонд стоял над картой, левая рука покоилась на рукояти меча, правая указывала на восточное побережье. Его голос был спокойным, но резким, словно лезвие, что с лёгкостью рассекало плоть: — Опасность идёт с моря. Деймон не так глуп, чтобы наступать с суши, — он говорил с отточенной уверенностью, не замечая, что дверь за его спиной тихо открылась. Рейнира вошла неслышно, но её присутствие ощутили сразу. Корлис Веларион скользнул по ней взглядом, но ничего не сказал. Отто Хайтауэр сузил глаза, будто размышляя, стоит ли продолжать разговор. Эймонд, не оборачиваясь, коротко взглянул на неё и так же спокойно вернулся к карте. Рейнира прикрыла дверь за собой, в воздухе повисло напряжение. — Если Деймон воспользуется приливами, он сможет высадиться к западу от Дрифтмарка и перекрыть нам поставки, — продолжил Эймонд. — Это невозможно, — резко возразил Корлис. — Наши корабли… — Если он захватит наш флот, то сможет обрушить его против нас. — Мы можем укрепить… — начал Отто, но осёкся, когда заметил выражение лица Эймонда. Эймонд знал, что они не хотят продолжать разговор при Рейнире. И дал понять, что он тоже это знает. Он поднял взгляд и посмотрел прямо на неё: — Если ты собираешься стоять тут, то будь полезна. Рейнира напряглась. — Ты забылся, брат, — её голос звучал спокойно, но в нём была сталь. — После смерти Эйгона я осталась единственной королевой. Эймонд чуть склонил голову набок, будто оценивая её. — В этом королевстве правит король, а не королева. Ты можешь считать себя кем угодно, но здесь решаю я. Рейнира сжала губы, но промолчала. Корлис и Отто обменялись взглядами, чувствуя, что разговор перетекает в личное русло. — Нам стоит обсудить подготовку форта на Драконьем Камне, — сказал Корлис, но Эймонд не отреагировал. Его холодные глаза были прикованы к Рейнире. — Ты готова сжечь Деймона? Она вздрогнула. Секунда — и все изменилось. Они больше не говорили на Общем языке. Валирийская речь сорвалась с губ Эймонда, словно шелестящий пламенный язык древнего дракона: — Gaomagon ao hae iā drēje? Рейнира сжала кулаки: — Ēdrugon daor iā zaldrīzes. Эймонд склонил голову ближе: — Nyke umbagon ao. — Māzigon ao gīmigon nyke? Его лицо оставалось бесстрастным, но взгляд выдавал его. — Skoros emagon ao gīmigon hen zȳhon lenton? Рейнира стиснула зубы: — Nyke rūklon hen zȳhon lenton, sesīr ȳdrāziarzy. Тишина. Эймонд понял. Он не был уверен, могла ли она принадлежать Деймону. И теперь это разъедало его изнутри. Рейнира развернулась и вышла из зала, чувствуя, как гнев сжимает её горло. Она шагнула на улицу, вдыхая холодный воздух. И вдруг услышала голос. Тяжёлый, низкий, рокочущий. Сиракс. Она посмотрела на небо. Её дракон кружил над замком, и его рёв разносился по ветру, словно напоминание. Она всё ещё была владычицей дракона. И её огонь не так просто потушить.

***

Королевская Гавань казалась Рейнире чужой и знакомой одновременно. Она шла по узким улочкам, запах солёного ветра смешивался с гарью, а прохожие прятали взгляды, стоило ей задержаться на ком-то дольше пары мгновений. Люди боялись. Она слышала обрывки разговоров: — Если они выпустят драконов, город сгорит… — Это всего лишь слухи, но говорят, что у них есть приказ… — А нам что делать? Голод наступает. Если король не откроет торговлю… Её губы сжались. Она и без их слов знала: город умирает. На одной из улиц она увидела, как мужчина спорит с охранником, его голос срывался от ярости: — У меня больная дочь! Дайте мне выйти за стену! Мне нужно лекарство! Стражник качнул головой: — Запрещено. Мужчина сжал кулаки: — Да чтоб вас всех… — Что здесь происходит? — голос Рейниры прозвучал ровно, но сталь в нём была явной. Мужчина обернулся, его грубое лицо исказилось от смеси отчаяния и злости. — Кто ты, чтобы спрашивать? Она выдержала его взгляд. — Та, кто может помочь. Он не поверил сразу. — Хью Молот, — бросил он наконец, словно проверяя её. Она кивнула. — Веди меня к своей дочери. Он долго смотрел на неё, но в конце концов махнул рукой, показывая идти за ним.

***

В доме пахло сыростью, потом и болезнью. На кровати лежала девочка — бледная, с лихорадочно блестящими глазами. У стены сидела женщина, её лицо казалось высеченным из камня, но руки дрожали. Рейнира наклонилась к ребёнку. — Как её зовут? — Лина, — голос Хью был хриплым. Рейнира осторожно провела рукой по лбу девочки. Она горела. — Ей нужно лекарство. — Нет лекарств, — женщина подняла глаза. — Всё идёт на войну. Рейнира встала. — Я достану. — Почему? — Хью смотрел на неё в упор. — Потому что король должен заботиться о своём народе. Даже если он этого не делает. Она вышла из дома Хью в задумчивости, когда услышала голос: — Королева среди своих людей. Как благородно. Рейнира резко обернулась. Мисария. Она стояла в тени, худощавая, с проницательным взглядом. — Ты наблюдаешь за мной? — Я наблюдаю за всеми. Рейнира скрестила руки: — Тогда скажи мне, что творится в городе. Мисария усмехнулась: — Ты хочешь знать о голоде, о нищете? Или о том, что творится в тени? Рейнира ничего не ответила. — Пойдём, я покажу.

***

Запах крови и пота. Крики. Рейнира стояла в темноте, скрытая за колоннами, наблюдая за тем, что происходило перед ней. Дети. Они сражались, как загнанные звери. Их маленькие тела были покрыты синяками, кожа порвана, губы разбиты. Один мальчик рухнул на колени, его плечи подрагивали от бессильного рыдания, но хозяин арены ударил его хлыстом, заставляя встать. Рейнира почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Они делают ставки, — голос Мисарии прозвучал ровно, без эмоций. Рейнира не могла отвести глаз. — Кто допустил это? Мисария склонила голову: — Тот, кто когда-то был королём. Рейнира всё поняла. Она отвела взгляд, но перед глазами всё равно оставались картины. Кровь, разлетающаяся каплями, детские тела, брошенные в грязь, словно поломанные куклы. И тут она заметила его. В углу, сгорбленный, сидел мальчик. Белокурый. Его глаза… Рейнира замерла. В этом взгляде не было детства. Только усталость. — Кто он? — её голос был чужим. Мисария скользнула взглядом по мальчику. — Один из многих. Рейнира резко повернулась к ней: — Ты знала. Мисария не отвела взгляда. — Да. — И молчала? — А что мне нужно было сказать, Ваша милость? Рейнира почувствовала злость. Но не на Мисарию. На себя. — Почему… Почему никто не остановил это? Мисария усмехнулась: — Ты жила в замке. В золоте. В свете свечей и драконьем пламени. Эти дети — в темноте. Туда, где они живут, не проникает солнечный свет. Рейнира сжала кулаки: — Это варварство. Мисария склонила голову: — А что, по-твоему, такое Вестерос? Рейнира задрожала. Она всегда считала, что знает свой народ. Но теперь… Теперь ей было стыдно. — Это не всё, что здесь творится, — Мисария шагнула ближе. Рейнира почувствовала слабый аромат благовоний. — Что ты хочешь сказать? — Ты видела бои. Но есть и другое. Рейнира встретилась с её взглядом. Тот был тёмным, как ночь. — Другая арена, — прошептала Мисария. — Где нет оружия. Где нет крови. Но боль — всё та же. Рейнира почувствовала, как её пальцы оледенели. — Нет… — Да, — мягко подтвердила Мисария. Рейнира отвернулась. Её сердце билось слишком быстро. Но Мисария не дала ей убежать от правды. — Дети пользуются спросом не только на Шёлковой улице, — просто сказала она. Рейнира зажмурилась. Она не хотела слышать это. Но теперь не могла не знать. — Они слишком малы, чтобы драться. Но не слишком малы, чтобы служить. Тишина. Глухая, оглушающая. — Хочешь посмотреть? — Мисария склонила голову. Рейнира резко развернулась к ней: — Ты думаешь, я получаю от этого удовольствие?! — Нет, — ответ был мягким. — Но мне интересно, осмелишься ли ты увидеть это по-настоящему. Рейнира почувствовала, как бешено колотится её сердце. — Почему ты показываешь мне это? — Потому что ты хотела знать правду, — Мисария наклонилась ближе, так, что Рейнира почувствовала её дыхание на своей коже. — А правда всегда грязная. И никто не может защитить этих детей. Рейнира хотела отвернуться. Но уже не могла. Теперь она видела. Теперь она знала. Теперь она не могла закрыть на всё это глаза.

***

Лунный свет, проникший сквозь витражное стекло, рассек тьму лезвием серебра. Хелейна скользила по теням, словно призрак, рожденный из самого мрака. Ее босые ступни не оставляли следов на холодном камне, но каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте коридоров. Она знала — он не спит. Эймонд никогда не спал, когда луна достигала зенита. Его бессонница была зеркалом ее собственной, их души сплетались в этом танце тишины и ожидания.   Он лежал на резном ложе из черного дерева, пальцы медленно вплетались в пепельную шерсть кошки, прижавшейся к его груди. Животное мурлыкало, заглушая стук собственного сердца, но его глаза — холодные, как осколки обсидиана — были широко открыты. Они встретились с ее взглядом, когда она переступила порог.   — Ты не спишь, — прошептала Хелейна, и в ее голосе была смесь вызова и мольбы.   Эймонд не шелохнулся. Лунные блики скользили по его лицу, вытачивая из полумрака резкие скулы, жесткую линию подбородка. Он напоминал статую забытого Бога — прекрасного, но лишенного души.   — Как и ты, — ответил он, и в тишине его слова прозвучали громче крика.   Она сделала шаг вперед, позволив свету обнять ее тело. Ночная рубашка, тонкая как паутина, обрисовывала изгибы, которые когда-то заставляли его дрожать. Теперь он лишь наблюдал. Бесстрастно. Как дракон, оценивающий добычу.   — Я не могу спать одна, — голос ее дрогнул, выдав слабость, которую она ненавидела.   Эймонд молчал. Его пальцы замерли на кошачьей гриве, и зверь, почуяв напряжение, зашипел, скрывшись в тенях.   Хелейна коснулась завязок у горла. Шелк зашуршал, сползая с плеч, обнажая кожу, покрытую шрамами старых страстей. Она ненавидела свое тело за то, что оно все еще жаждало его.   — Позволь мне… — начала она, но он перебил, даже не пошевелившись:   — Не сегодня.   Слова вонзились острее клинка. Она отпрянула, обжигаясь собственным стыдом. Эймонд прикрыл глаза, будто отгоняя наваждение, и повернулся к стене.   — Иди к себе, Хелейна.   Когти бешенства сжали ее горло.   — Ты… не хочешь? — выдохнула она, и в тот миг сама возненавидела слабость этого вопроса.   Он обернулся, и в его взгляде не было ничего — ни гнева, ни сожалений, лишь пустота, глубже ночного неба.   — Нет.   Она вышла, не дав себе разрыдаться. Камни коридоров впивались в ступни, но боль была сладостью против его яда. Она шла, ведомая инстинктом раненой твари, искавшей огня, чтобы сжечь собственную шкуру.   Дверь в покои Дейрона приоткрылась с тихим скрипом, словно сам замок смеялся над ней. Дейрон стоял у камина, медленно облизывая лезвие кинжала — того самого, которым его недавно чуть не убили.  — Сестренка? — его улыбка обнажила зубы.   Хелейна не ответила. Ее пальцы вцепились в косяк, словно пытаясь удержать последний остаток воли. Но Дейрон подошёл к сестре, и его тень поглотила ее.   — Ты пахнешь им, — прошипел он, впиваясь губами в шею. — Отчаянием.   Она зажмурилась, позволяя ему сорвать остатки одежды. Холодный воздух обжег кожу, но его прикосновения жгли сильнее. Он впился зубами в плечо, и боль смешалась с чем-то темным, липким, знакомым.   — Пришла просить, чтобы я закончил то, что начал вчера?   Она прикусила губу, вспомнив, как он прижал её к стеллажу сутки назад — сразу после того, как Рейнира покинула зал, хлопнув дверью.   Она позволила одежде упасть на пол. Под ней не было ничего, кроме ожерелья из ракушек, оставленных им же в прошлую луну.   — Братец, — её пальцы скользнули по животу, затем ниже, задержались на внутренней стороне бедра. Хелейна выгнулась, чувствуя, как его колено раздвигает её ноги.   — А ты дрожала, как девственница, когда я провел пером между твоих ног, — прошептал он, и холод металлических застежек его камзола впился ей в грудь. Его рука скользнула к её лону, ладонь обожгла кожу выше колена. Она вскрикнула, но протест застрял в горле, когда его пальцы впились в её бедро. — Ты дрожишь, — он приподнялся, заставляя её осесть на него ниже. — И не от страха. Хелейна, потеряв опору, прильнула к его боку. — И ты же любишь, когда я делаю тебя слабой, — прошептал он ей в губы.