Предыстории из архива. Ты была первой

Я могу чувствовать свет внутри себя,

Но, похоже, только когда меня окружает тьма.

Один сон спит внутри меня,

Чтобы разбудить посреди ночи,

Крича: «Освободи меня» «Abbey» Mitski

***

      Вопреки всем историям, переломный чудовищный день произойдёт не в бури и грозы. Это может быть и обычный полдень зимы, прохладный, может, немного пасмурный. С утра, как помнится, лениво накрапывал дождь. После возвращения из Орлея тевинтерская погода была почти жаркой, и Эллиот, приехавший домой раньше матери, решившей задержаться в родительском доме немного дольше, чувствовал себя куда лучше, когда у него не замерзал нос.       Ещё всегда казалось, что перед ужасным ты чувствуешь кожей: что-то произойдет. Или так рассказываешь после. Но Эллиот не испытал никакого ужаса, проходясь по мощёной мрамором дорожке к дому. Его смутила лишь реакция эльфийской рабыни-прислуги, посмотревшей на него, как на внезапно очутившееся на пороге порождение тьмы.       — Магистр Валентиус говорил, что Вы приедете через несколько дней… — Пролепетала она, съеживаясь под медленно холодеющим взглядом Эллиота. Не то, чтобы он был зол на неё, та была лишь жертвой обстоятельств и случайной посредницей, активирующей настоящий каскад следующих событий.       Мозг Эллиота всегда работал быстро, иногда слишком резко. Он сжал губы в тонкую полоску, прежде чем спросить:       — И почему же время моего возвращения имеет значение?       Не дожидаясь ответа, он широкими шагами прошёл к лестнице вниз, в места отцовской «работы», заключавшейся временами не в самой поощряемой деятельности. Там же Дарий и Эллиот учились магии крови, на ком — стоит ли уточнять? Мысли в сознании перебирались с бешеной скоростью, и вот, то самое предчувствие настигло его, точно лавины в Морозных горах подстерегают зазевавшихся неумелых путников.       — Розалин! — Закричал он, не слушая убеждения прислуги остановиться, заверения в указаниях отца и прочего.       Сестрица всегда встречала его, появляясь на парадной лестнице с завидной для болеющей девчонки быстротой, но сейчас вокруг — тишина, угнетающе окутывающая дом плотным коконом.       Мир сузился до одной-единственной двери, маячившей впереди. Замок был заперт, но Эллиот слышал голоса и чувствовал гул магии — так бывает, когда заклинание, длительное и требующее большого сосредоточения, назревает. Обычно Эллиот любил это чувство, но сейчас был готов возненавидеть. Он толкнул дверь, растерявшись от поглощающего чувства отчаяния и мечущегося внутри беспокойства. Потом, наконец, взял себя в руки и сделал то, что получается у него лучше всего: разрушил дверь к чертям.       На кольцом обходящем площадку искусственно созданном втором этаже стоял отец вместе с одним из тех важных идиотов, которых Эллиоту доводилось видеть на приёмах в их доме. Узнавание пришло через несколько мгновений, когда он уже обнаружил себя сжимающим на горле ничего не ожидающего «гостя» пальцы.       — Это вы! Вы говорили, что Розалин можно излечить вашим чёртовым ритуалом! Вы не смеете!..       Сотворить Эллиоту это позволил лишь момент неожиданности — отец тут же оттащил его за шкирку, как котёнка. Магистр, имени которого Эллиот не мог вспомнить, таращился на него ошарашенно, прижимая ладонь к горлу и бормоча что-то про «благо и честь для леди Розалин».       Скормить его демонам будет честью для Розалин, а не испробование на ней ритуалов, которые до того наверняка были опробованы лишь на рабах. Но их никто не ищет, их никому не жаль. Это не его Розалин!       — Прекрати так вести себя, паршивец, — шипит ему на ухо отец, подталкивая к кованым перилам. — Твоя сестра, наконец, получила шанс к исцелению и возможности стать полезной. А ты кидаешься на людей, как бешеный пёс.       Там, внизу, в окружении кристаллов-резонаторов, была Розалин. Странных алых камней Эллиоту не доводилось видеть до сих пор, но о них он, кажется, слышал от семьи матери, торгующей лириумом через сделки с гномами. Красный лириум. Проклятая вещь. Семья Леруа, материн дом, не водил с ним дел, как бы дорого он ни стоил на чёрном рынке. Но вот он здесь, в их доме. Рядом с его Розалин.       Эллиот хотел спрыгнуть вниз, не заботясь и о высоте, и об опасности, но отец держал его за шею, едва ли не грозя сломать хребет, стоит только дёрнуться. Собственная магия бессильно гудела во всём теле, и кончики пальцев протестующе покалывало. Он уставился на сестру, едва скрытую полупрозрачным магическим куполом, служащим преградой для «зрителей». Её волосы были туго заплетены, как бывало обычно перед важным мероприятием, и нарядили Розалин под стать типичной тевинтерской моде — чёрный и золотой. На щеках алел лихорадочный румянец. Глаза закрыты, но руки… Эллиот видел даже на расстоянии, как они подрагивали.       — Прекрати это, пока ещё можно остановиться, — выдавливает он, поражаясь, как собственный голос почти не дрогнул. — Это не поможет Розалин вылечиться или стать сильнее. Оставь её, отпусти её со мной, и мы уйдём.       Он бы отказался от наследства и отца, и матери, если бы получилось увести Розалин подальше отсюда. Та даже не открывала глаз, кроткая и покорная, слишком маленькая для всего, что ей уготовил Создатель, как твердила мать.       — Мы не можем знать, — отрезал отец, продолжая твердить что-то про невозможность потерять лицо перед «коллегой» и новый магический минерал с необычайными свойствами.       Все его слова сливались в ушах Эллиота в единый шум, надоедливое шуршание роя шершней из гнезда в пролеске в пригороде, куда он сбегал в детстве. Рука на его шее не ослабела, потому что отец, их чёртов папаша, прекрасно знал — Эллиот действительно спрыгнул бы, и не важно, есть ли внизу барьер и дурманящие лириумные кристаллы. Вцепившись в кованое ограждение, он мог лишь смотреть на Розалин, вслушиваясь в витиеватые колдовские напевы ублюдка-магистра.       Заклятие созрело.       Эллиот не умел плести подобное — Тень пока не поддавалась ему настолько хорошо, больше управляя им самим, стоило рискнуть без подготовки попробовать что-то уровнями выше, чем уже удавалось пользоваться. Если бы ему дали хотя бы три года, он бы понял, как разбить и это заклинание. Но сейчас…       Сейчас он мог лишь смотреть.       Начертанные на полу руны вспыхнули, и Розалин тотчас распахнула свои яркие зелёные глаза, закричав так истошно, что Эллиот вновь дёрнулся вперёд, но был оттащен отцом. Звук расходился от каменных стен гулом, вступая в дисгармонию с его бешеным сердцебиением. Собственная магия выходила из-под контроля всплохами, но вся до единой поглощалась резонирующими камнями-усилителями, не прекращая весь ужас. Лишь усилием воли удалось заставить магию успокоиться — он должен прекратить это, не содействовать.       Наконец вырвавшись, Эллиот рванул обратно, свешиваясь вниз и почти падая. Он закричал что было сил:       — Розалин!       Хотелось верить, что она очнется от боли, выкручивающей её тонкие болезненные детские ручки. Сестричка поймала его взгляд — её глаза были жуткими, с полопавшимися капиллярами, как бывало после приступов.       — Братик! — Её голос был надрывным и рыдающим.       Чужая магия держала её на месте цепкими путами, но если бы она попыталась, может быть… Бывали случаи, когда собственная магия пробуждалась ярким всплеском, когда была нужнее всего. Но ничего не происходило ни минутами раньше, не сейчас, когда Эллиот так отчаянно надеялся пробудить в ней борьбу.       Но Розалин лишь плакала, и в рыданиях умоляла:       — Пожалуйста, Элли, пожалуйста, прекрати это! Ты обещал! Ты обещал всё исправить!       Эллиот не помнил, что произошло в следующий миг, но уже его магия бессильным взрывом обрушилась на купол и лишь едва зацепила зачарованные потолки — впервые за долгие годы с постройки по ним пошли трещины. Ему повезло лишь чудом, что заряд рикошетом рассеялся снопом более мелких заклятий вверх. Или же не повезло — сестра всё ещё была там, внизу, плакала, звала его и просила, нет, умоляла помочь, пока Эллиот в яростном и безысходном положении метнулся сначала обратно, к краю надстройки, а потом к отцу, падая перед ним на колени.       — Я прошу тебя, отпусти её! Ты видишь, ничего не работает, ей больно, она умирает! Твоя собственная дочь умирает, и ты не делаешь ничего! — Голос Эллиота срывался, и он чувствовал собственные горячие слёзы, обжигающие ужаленные жаром собственной магии щёки. — Ты можешь посадить туда меня вместо неё, если тебе так нужно, но отпусти её, пожалуйста!       Если это поможет вытащить Розалин оттуда, он будет умолять. Пообещает всё, что угодно. Эллиоту было не страшно умереть, если сестрёнка будет жить. В конце концов, она человек куда более светлый, чем был уже запятнанный, «проклятый Создателем» Эллиот.       Однако отец лишь брезгливо ударил его по лицу.       — Твоя мать никогда не простит мне убийство её любимого ребёнка.       — Но Розалин…       — Ей плевать. На всех, кроме тебя, паршивый мальчишка с лицом безродного ублюдка, — холодно отчеканил отец, вздёргивая Эллиота за плечи, заставляя подняться. Он грубо толкнул его к краю. — Посмотри, к чему это привело. Ты ведь любишь её, правда?       Эллиот не мог отвести взгляд, но надеялся, что потеряет сознание от близящегося магического истощения, красного лириума или ужаса. Сестра прекратила звать его, и все издаваемые ею звуки превращались в череду отчаянных всхлипов или завываний. Розалин, его прекрасная милая сестричка, ангел, единственная близкая ему душа, переставала быть человеком. Её ломало, как бывало с одержимыми рабами, не выдерживающими заклинаний. Других Эллиоту не доводилось видеть, и если раньше он предпочитал брезгливо отворачиваться, то сейчас…       — Не всё, что мы любим, может быть с нами, Эллиот, — напряжённо произнёс отец, отворачиваясь от нелюбимой дочери и в этот раз.       Дальнейшие события стёрлись, превратившись в пёструю кашу. Тот ублюдок убил то, что стало с милой сестрицей в результате его «новаторского лечения». Барьер пал, и Эллиот, не помня себя от горя, слетел вниз. Пелена слёз застилала глаза, и ему чудилось, быть может, от пения странного лириума, что на полу, улыбаясь, лежит прежняя Розалин. Всё то же нарядное платьице, разметавшиеся золотистые кудри… и её тело, замершее в неестественной позе, и остекленевшие зелёные глаза, смотревшие прямо на него.       Много позже Эллиот не мог назвать дня, когда так отчаянно кричал.

***

      У него уже третий день не спадал жар, но пропустить прощание с сестричкой Эллиот не мог.       Прощание? Она куда-то уезжает?       Приехавшая мать смотрела на него с тревогой, стоило лишь озвучить эти вопросы. Она с отрешённой нежностью смахнула его прилипшие ко лбу кудри и помогла подняться.       — Тебе следовало бы остаться в постели, — со странной заботой пробормотала мама. Она редко позволяла себе проявлять чувства, Эллиот это помнил, но остальное путалось в голове. — Интоксикация, магическое истощение… Зачем же ты так с собой?       Эллиота откровенно шатало, и мир перед глазами казался настоящим сном при лихорадке, а может им и был. Он помотал головой, позволил прислуге помочь ему одеться.       Куда уезжает Розалин? Она поправилась?       Когда она ехали, его мать, гордая женщина Флорентина Валентиус-Леруа, опустила голову, стоило снова задать вопрос.       Почему она не отвечает?       Приложив такую же горячую ладонь ко лбу, Эллиот до конца пути провалился в тревожный сон из меняющихся картинок пламени и непрекращающихся криков.       Кто-то умолял его голосом Розалин, но такого…       — Мама? — Эллиот замирает, и даже его лихорадочное сознание начинает выстраивать связь.       Они на кладбище, рядом с семейным склепом. Люди вокруг шепчутся — лицемерные ублюдки, о, как же они были отвратительны Эллиоту! — сожалеют и наигранно охают.       Совсем маленькая девочка. Тело не покажут — оно уже сожжено до приезда леди Флорентины, магистр Валентиус не желал тревожить жену. Сильно болела. Приступ.       Розалин.       Все его сны в лихорадке не были снами? Ни ломающееся тельце? Ни крики? Он хотел было закричать, что это был не приступ, это отец убил её, это его вина! Но из горла вырвался лишь совсем сдавленный и жалкий хрип. Вся церемония была проведена по правилам, его маленькой сестричке, его дорогой Роуз было выделено место в семейной усыпальнице. Отец, этот лживый мерзкий мудак, даже произнёс речь.       Мать молчала, но не ушла от Эллиота, даже когда все гости, отец и Дарий, приехавший из Круга на похороны, вышли. Эллиот смотрел на гравировку с именем и датами, и всё плыло уже не от жара — от слёз. Он в бессилии упал на колени, прижимаясь щекой к ледяному граниту, будто это позволило бы услышать голос Розалин с того света.       Пожалуйста.       Пожалуйста…       — Нам нужно идти, — наконец, произнесла мать, положив ладонь на подрагивающее плечо Эллиота. — Ты заболеешь лишь сильнее, если будешь здесь сидеть.       Он поднял на неё воспалённые глаза.       — Почему ты ничего не сделала? Почему ты не защитила её? — Собственный голос слабо поддавался, и слова походили на карканье ворон. — Ты угрожала отцу, что умрёшь, если он тронет меня, я помню, не отпирайся. Но для неё…       Зашедшись кашлем, Эллиот продолжил:       — Ты не сделала ничего. А она так любила тебя. Вас всех, мразей, она любила и прощала, хотя вы ничего для неё не делали.       Флорентина вздрогнула и устало вздохнула. Эллиот почти ненавидел её за вечно застывшую на лице маску безразличия, лишь изредка ломающуюся. Сейчас он мог уловить сожаление — лишь слабую тень, сменившуюся вечной обречённостью и непонятной тоской.       — Может так для неё даже лучше. Умереть и не видеть этот мир.       Горестная ярость охватила его. Эллиот отбросил ладонь матери с плеча и вскочил бы, но сил не осталось.       — Как смеешь ты так говорить? Ты её мать! — Лишь прошипел он, глядя на изменившееся лицо Флорентины.       Надо же, сегодня и вправду особенный день! Столько эмоций.       Она поджала губы, поглядев сначала на сына, а после — на выход. Снаружи лил дождь.       — Её собирались выдать замуж против воли, не дождавшись даже совершеннолетия. Подумай, какой стала бы её жизнь без тебя и при муже? — Голос матери впервые был почти ядовит. — Больная одинокая девочка, на которую плевать даже собственному отцу. Что бы с ней сделали, Эллиот?       — Этого не случилось, я бы…       Флорентина впервые рассмеялась — сухо и холодно:       — Ты бы забрал её, да? Вот только это лишь фантазии, сын. Ложь для Розалин, чтобы она верила в лучший мир, который всегда будет где-то за горизонтом. Чудес не случается, как бы ты этого ни хотел, Эллиот. Когда ты поправишься, подумай, какова была бы её настоящая жизнь.       Глаза закрывались. Он не желал кого-либо видеть или слышать.       — Ты отвратительная мать, Флорентина, — пробормотал Эллиот. — Она страдала и умоляла, когда умирала. И никто ничего не мог сделать. Или не хотел. Не хотел. Потому что все считали, что таково её предназначение.       Чтобы продолжить и не сорвавшись на всхлип, пришлось прерваться и подышать. Так, как он когда-то учил дышать Розалин после приступов.       — Умереть в муках, как чёртовой святой.       Флорентина не нашла слов. У неё редко бывали нужные для утешения. Короткое «мне очень жаль» всё равно было искреннее, чем все остальные стенания пришедших на похороны.       Может быть, Эллиоту следовало проявить к матери снисходительность — её выдали замуж в пятнадцать, отослав в чужую страну, а обстоятельства появления его самого были тайной, о которой не принято было говорить. Могли пойти слухи… Но в тот день в Эллиоте не осталось милосердия и понимания. Казалось, всё светлое в нём сгорело вместе с телом Розалин.       Ему больше не нужно было стараться скрывать свою тьму. Мир того не заслуживал.       Даже когда мать вышла на улицу, Эллиот остался рядом с надгробием, отчаянно желая превратиться в пепел вместе с сестрой.