Часть 2

      Весь день в школе трещала башка. Андрей был где-то со своим классом, на переменах не виделись. Тройбан по химии, четверка по русскому. Все казалось таким незначительным по сравнению с каким-то прикосновением губ. А скоро конец учебного года, и заебанные учителя придирались больше обычного. По сути Марат впервые поцеловался, и это меняло все. Хоть он не помнил как следует тот момент в темноте, но само чувство, что это произошло, как-то сильно запало в памяти. Он безотчетно трогал свои губы, пытаясь понять, действительно это было или нет, и иногда кончики пальцев вызывали такой же ток по тонкой коже, как и тогда. Чем больше Марат старался не думать о произошедшем, тем явственней возникали вопросы в ноющей башке. Купрум С О четыре, хаха, похоже на «кусоч», с хуяли медный купорос? Кто его так назвал вообще? Так, это только для двухвалентной меди. Валентность — она ведь как у людей. Кто-то может создавать кучу разных связей, а кто-то сам меняется в зависимости от связи. Марат поменялся от связи с Андреем? Почему он так хотел с ним остаться наедине, трогал его, но даже не это стало какой-то важной точкой, а минутный мокрый поцелуй? Или не минутный. Сколько он длился? Марат снова оживил момент в памяти и засек секунды на часах. Вряд ли минуту. За минуту одно вещество может совершенно поменять свои свойства, а другое — только начать меняться. О химии не думалось вообще, и в то же время думалось, но не так как надо.       Голова гулко гудела, будто мозг разбух и болтался внутри черепа при каждом движении. К вечеру из носа потекло. Мама потрогала лоб, когда Марат опять пошел высморкаться, и налила чаю с вареньем. Малиновое варенье — это ничего, это здорово, но на улицу его не пустили. Из-за каких-то соплей несчастных. Можно было все равно смотаться, но мама развела такую суету, что стало стыдно. Да и не хотелось, на самом деле. Снова в ход пошли шерстяные носки с горчичниками, после тазика с кипятком и самое ужасное — молоко с луком.       — Ниче-ниче, пей! Завтра как огурчик будешь. А если нет — банки поставлю, — пообещала мама и Марат выпил, порадовавшись, что запаха не чувствует из-за насморка. Уснул рано, снилась какая-то белиберда. Проснулся потный посреди ночи, выпил оставленный чай и снова провалился в сон. Утром проснулся от боли в горле. Нос заложило, пришлось дышать ртом и теперь еще и горло обметало. Жертва в виде лука с молоком оказалась зряшной. Дома никого не было, а телефон трезвонил, усиливая головную боль. Марат поднял трубку и удивился своему голосу. Алсу сказала, что зайдет после школы, принесет задания. Не побоялась заразиться. И кто их, этих отличников, так за жопу кусает, что им все надо больше всех? И дня нельзя проболеть по-человечески.       Марат пошел на кухню и первым делом забрал из аптечки люголь. Пусть уж лучше сода с солью, чем опять блевануть на маму. Вылил в унитаз, а бутылочку положил в карман куртки, под кроватью уже нельзя было считать надежным местом.       Алсу пришла, когда мама уже была дома и осталась на обед. Случайно разлила чай и вжала голову в плечи. Сидела, не двигаясь, и смотрела на Марата, словно ожидая от него чего-то.       — Ты че? — прохрипел Марат, мельком глянув в расширившиеся глаза. Она могла бы быть симпатичной, если бы не постоянно зашуганное выражение лица.       — Мама не заругает?       — Так вытрем щас, тоже мне проблема.       — Аа, — выдохнула она и встала. Мышцы еще ныли после ночной температуры и Марат кивнул ей в сторону двери.       — Там, под ванной, тряпка на ведре.       — Ага, — кивнула она и вышла. Странная какая.       И, пока обедали, тоже смотрела на все огромными глазами, но ничего не спрашивала. Мама принесла куриный суп и ворчала, что папа вчера сожрал все булочки, поэтому просто хлеб с маслом. Пошутила, что прибьет папу, если опять ребенку не оставит, а Алсу опять расширила испуганные глаза. Но Марату недосуг было угадывать, че она там думает и едва она ушла, снова вырубился спать.       Вечером мама читала письмо от Вовки, он писал, что его ранили, но успокаивал, что не сильно, полежит в госпитале, а как только поправится, сразу домой. Новость была отличная, но папа все равно перечитывал еще, дергая бровями. Марат знал, что если бы что-то серьезное было, то Вовка писать бы не стал. Или просто дождался, когда все стало нормально. А потом папа вдруг сказал, что заходил какой-то мальчик «белобрысый, хоть и бритый» и Марат на секунду ощутил, что температура возвращается. Набрал Андрею, но его еще не было. Юлек начала рассказывать про дела в садике, и голова начала болеть снова. Андрей так и не перезвонил. Наутро стало полегче и немедленно стало скучно. Подрочил в душе, походил по квартире в трусах, обсыхая. Уши еще закладывало, но думалось значительно свободнее. Но мысли все какие-то не туда.       Включил телек и попал на начало какого-то фильма. Черно-белый, но и так пойдет, лишь бы не думать о том, что не хотелось. Смотрел на героиню и прекрасно понимал, почему она влюбилась в того водителя в майке-алкоголичке. И второго героя, который был влюблен в героиню — тоже понимал. Пытался вникнуть в несложный сюжет, но как-то извнутри параллельно все равно думал, а может быть так, чтобы одинаково любить и женщину, и мужчину? Как-то это логично было, ребенок любит и маму и папу. И бог, если был, завещал любить всех. И Марат думал, что это ведь у всех так, видеть женскую и мужскую красоту, хотеть трогать девушек и парней. Но все равно, в том черно-белом фильме кудрявая девушка с мелкими морщинками у глаз нравилась Марату больше, чем мускулистый водила. И, если совсем честно, маму он, конечно, любил больше. А сейчас он вспоминал Айгуль, которую он один раз позвал на дискотеку, но потом забегался и больше не звонил. Она ему нравилась, определенно. Но он не принц из сказки, чтобы один раз увидев девушку, искать ее среди всего королевства. А Андрей — он всегда как будто был, Марат уже и не мог вспомнить, что там было, когда его не было. То есть мог, конечно, но как будто все, что было до него осмысливалось рассказами об этом. На все свои поступки, на все события Марат теперь смотрел словно не сам, а еще и глазами Андрея. И поэтому, все, что было до, Марат был еще маленьким. Так и было, наверное, младший ребенок в семье, скорлупа среди пацанов. Хоть Марат и выбился в смотрящие, это все равно была скорее заслуга брата. А с Андреем он чувствовал себя старше. И делал взрослые вещи, на которые никогда бы не решился, если бы не Андрей. Марат смотрел на длинные красивые кадры незнакомой деревни в фильме и понимал, что уже не следит за сюжетом. Желание трогать Андрея было простым, и, в какой-то степени понятным, вытекающим из желания находиться с ним все время. Потрогать его там — уже сложнее, но все равно из той серии, где Марат показывал ему как можно, как бывает, и тот творил хуйню, с детской радостью ломая границы дозволенного. Все, что с детства твердили: нужно быть честным, нельзя брать чужое, драться — плохо. Все это подвергалось сомнению и, как правило, оказывалось неправдой. Насчет того, что происходит между мужчиной и женщиной наедине, рассказали во дворе, прямо и бесхитростно, а если взрослые эту тему избегали и скрывали такую важную вещь — то зачем им верить вообще? Эта тема очень волновала Марата, но о ней было известны только обрывочные и противоречивые моменты. «Это» только после свадьбы, «все пацаны это делают», в приличном обществе такое не обсуждают, «если не дает, возьми», «она вышла замуж снова», «пацан только с чистой должен гулять»… и никто не говорил насколько это может быть приятно. Да и не казалось то, что они делали с Андреем, так уж связанным с тем самым. Но вот поцелуй — поцелуй все менял.       Марат представил пухлые розовые губы и понял, что о них только и думает. Ему понравилось и очень хотелось снова их коснуться ртом, но не в темноте и не холодными онемевшими губами. Он чувствовал, что с поцелуями дрочка будет еще ярче и приносить больше удовольствия. И еще он чувствовал, что этого хотелось именно с Андреем. Резкий звонок телефона выбил Марата из мыслей. Неугомонная Алсу снова собиралась прийти. В этот раз Марат четко ей сказал, что приходить не надо. Пятница, а в понедельник он уже и сам придет в школу, чувствует себя уже лучше. Посчитал время, когда Андрей должен был быть дома и хотел набрать ему, но вдруг подумал, что Юлька-то наверняка передала ему, что он звонил. Ну может… мало ли. Зато приходил. И начал крутить телефонный диск. Трубку взял сам Андрей.       — Алло.       — Здорово! — улыбка сама расползлась по лицу.       — Привет, Марат.       — Я болел тогда, папа не стал будить.       — Когда?       — Ну вообще, я и сейчас болею еще, считай.       — Аа. А папа что?       — Ничего. Сказал, что стриженый белобрысый приходил.       — Аа. Так это Ералаш. Он на сборах рассказал.       — Аа, — отчего-то стало досадно и Марат начал расковыривать заусенец. Что ему еще сказать, не знал.       — Ну, выздоравливай тогда.       — Ага, спасибо. А как там пацаны?       — Да все потихоньку.       — Ясно.       — Ну давай тогда.       — Давай, пока! — и положил трубку.       И не приходил, получается.       После обеда пошел в поликлинику и кое-как выдрал справку для школы. А на самом деле для мамы, чтобы назавтра отпустила.       На сборах все еще текло из носа, но уже не так сильно. Андрей как-то нарочито разговаривал с Синим. Леха Синицын наотрез отказался именоваться как птичка и получил такое погоняло. Пацаны поздоровались, и на Марата обращать внимание перестали. Вкупе с сухим телефонным разговором это все выглядело странно. Турбо опять распекал их за дисциплину и чето трындел за понятия. Зима вроде и поддакивал, но выходило противоположное. Андрей переглянулся с Синим и хмыкнул ему. Марата укололо, обычно это они переглядывались и угорали с суперов. Он стоял теперь один, облокотясь о коробку, как раньше, когда не было Андрея. Сто лет назад.       Сбор закончился, но пацаны как обычно остались торчать среди фанерного ограждения. Май месяц оправдывал свое название. Нежное тепло, разлитое в воздухе после недавних дождей располагало к лени на свежем воздухе. Синий сегодня был в ударе, что-то рассказывал, выпучивая глаза, громко матерился, вокруг него уже начали собираться пацаны. Андрей улыбался ему, а тот толкал его локтем и приговаривал «помнишь, да?». Марат отодрал заусенец с мясом. Прижал пальцем, чтобы поскорее перестало болеть и подошел к ним. Не таясь уже смотрел на Андрея тяжелым взглядом, но тот внимания не обращал. Специально отводил глаза, а, может, неинтересно ему уже было. Не может быть так. Всегда было интересно, а сейчас вдруг перестало? Слишком скоро, врешь. Быстро, не давая себе передумать, Марат подошел к Андрею и сказал негромко:       — Отойдем? Поговорить надо.       Андрей тогда только посмотрел на Марата, и то не в глаза.       — Ну пойдем, раз надо, — пожал он плечами и оттолкнулся от бортика.       Марат еще не придумал, о чем таком он может начать говорить, и потому отошли они прилично.       — Ну так будешь говорить? — остановился Андрей в арке между домами. Марат шагал дальше и Андрей его окликнул — Эу! Ты че?       — Ниче, — буркнул Марат. Злость застилала глаза и ничего умного в голову не пришло. Все, что он хотел предъявить, ему казалось теперь чепухой на постном масле. Не пришел проведать — ну так не активист-общественник он, чтобы больных навещать. Мог бы позвонить — он и так знал от Ералаша. Задружился с Синим — ну так не купленный Андрей, с кем хочет, с тем и дружит. Но внутренний спорщик Марата орал и топал ножкой. Ну как же так? Все, прекратилась дружба? Все из-за поцелуя какого-то? Так и не нужен был он тогда. Сам же ведь полез. А теперь бросил. Разве так делают? И шел дальше, не зная что сказать. Тогда Андрей начал сам. Остановился.       — Ты это прекращай.       — Что? — остановился Марат.       — Бежать. И лезть ко мне.       Марат ощутил, как уши и щеки нагреваются стыдом. Может, Андрей сейчас имел в виду другое, но Марат ждал этого разговора давно, еще после первого раза. Но сейчас все поменялось уже. И то, что сейчас был обязан ответить на предъяву Андрея, делало все еще хуже. И вспыхнул, как обычно, на нападение.       — А че такого-то? Че я сделал-то? Это ваще ты начал!       — Я?! — тоже завелся Андрей.       — Нормально же было, а потом ты в подъезде тогда, ну… Это ты все! — выкрикнул Марат.       Андрей стоял посреди улицы и сам должен был понимать, что не стоило здесь и сейчас обсуждать такое. Но продолжил, избегая конкретных слов. Сказал вроде бы спокойно:       — А ты не хотел, что ли? Когда полез.       — Нет. Не хотел. Нахуй надо, — Марат сжал кулаки.       — Чето ты не сильно-то сопротивлялся. Там, в подъезде.       — Да ты… — Марат помнил слишком хорошо как было и то, что его тыкнули в это носом, ударило под дых. — Ты просто быстро слишком напал!       Андрей молчал. Тогда Марат перешел в наступление. Вспомнил мимолетную тогда мысль и уцепился за нее.       — Я вообще врезать хотел. Не успел среагировать.       — Ну врежь тогда сейчас, — Андрей сделал шаг навстречу.       — Да проехали уже, — отступил Марат.       — Врежь, — напирал Андрей.       — Не буду.       — Врежь, говорю, — и вдруг ударил первым.       — Ты че, охуел совсем?! — взвизгнул Марат, не ожидавший этого. И ударил в ответ. А следом еще и снова, вымещая обиду. Андрей в долгу не остался, бил в ответ тяжелыми, заскостеневшими в боях кулаками. В какой-то момент Марату удалось увернуться от летящей руки, но вторая уже схватила его и повалила в пыльную прошлогоднюю траву. Марат пытался зацепить Андрея ногой, чтобы сделать подсечку как на тренировках, но он был какой-то слишком твердый и непрошибаемый. Бил всерьез, не отпихивал, а именно пиздил, отчаянно и очень больно. Марат уже думал, что сейчас пнет и закрыл предплечьями лицо. Но Андрей снова обрушил тяжеленный кулак о скулу и выпрямился.       — Свободен, — по-пацански закончил драку Андрей и зашагал прочь.       Марат лежал, не пытаясь встать.