11. Маленький секрет Сестры Император

Авторы выходят из долгого хиатуса с продолжением истории. Так как прошло много времени, мы кратко напомним, что было в прошлых сериях. Конец эры Impera. Копиа мучается сомнениями, действительно ли он подходит для роли Папы: коллеги и подчиненные его явно не уважают. Но однажды в его комнату проникает жутковатый незнакомец, который оказывается Третьим. Все эти семь лет Сестра Император прятала его в подвале, где делала с ним не самые приятные вещи. По какой-то мистической причине Терцо не может умереть. Он кажется глубоко травмированным, отчасти безумным и мечтает уничтожить Сестру. Параллельно Копиа узнает, что на самом деле не является сыном Сестры и Нихила, и все это время его обманывали. Разочарованный, он встает на сторону Терцо, к которому уже успел привязаться. Их бунт против Сестры кажется безнадежным, но Копиа находит в себе смелость, чтобы восстать против «Империи». Нанеся визит бывшей Сестре Греха Миранде, он получает некий ценный совет. В это время Терцо узнает, что именно Копиа является новым Папой, «укравшим у него жизнь». Между ними происходит драматичная ссора, в ходе которой Терцо обнаруживает, что все эти годы публика его помнила и любила, и плачет в объятиях Копиа. Впереди — трудное и рискованное противостояние. 1. Сестру Император с детства преследовал кошмар. Через комнату к ней полз паук: страшный, мохнатый. Она била его чем попало: сначала книгой, впопыхах схваченной со стола, потом любыми попавшимися под руку тяжелыми предметами. Паук замирал, размазанный на дощатом полу, а потом начинал шевелиться, выпрастывал одну за другой свои черные лапки и снова вставал. И продолжал ползти. Она била его исступленно, в страшной панике, тут же отскакивая назад, молясь кому угодно, чтобы на этот раз он оставался неподвижным. Она хорошо помнила тот момент, когда приходило четкое осознание, а в месте с ним и тоска: он не остановится, не умрет. Существо, куда менее развитое и могучее, чем она, однако обладающее мистической, почти религиозной неотвратимостью — неубиваемое, ужасающее настолько, что она забивалась в угол комнаты — и просыпалась, сбивая ногами одеяло. О своей арахнофобии она никому не рассказывала. Уже в детстве она усвоила, что любая продемонстрированная слабость будет использована против нее как оружие. По ночам она вцеплялась пальцами в подушку, вглядываясь в темноту и глотала слезы страха, но никогда никого не звала. Она знала: паук был где-то там, затаившийся среди теней комнаты, и лишь сильнее поджимала ноги. По этой же причине она ничего не сказала, когда младший из ублюдков решил нацепить на свое одеяние украшения из металлических пауков. Их мало кто замечал: они прятались в скоплениях бисера на маленьких круглых декоративных элементах — островках роскоши на строгом черном шелке. Это была сущая мелочь, и все же периодически она вглядывалась в складки его одежды подслеповатыми глазами — там ли еще эти твари? Не сбежали ли они из своих маленьких сокровищниц, чтобы оказаться… где угодно? На ее плече? В волосах? Глупый суеверный страх, за который она сама себя корила и о котором точно не должен был прознать Третий Эмеритус. Однажды она почти прокололась. Это был пятый Созыв Духовенства, и ей нужно было сказать гулям нечто очень важное, нечто, не предназначавшееся для ушей Папы. Она не ждала его в тот вечер, однако он появился за ее спиной незаметно, как гребаный Бэтмен. Точнее, его рука. Эта рука плавно опустилась на ее плечо — она заметила это, только когда кончики металлических когтей легли на ткань пиджака, сжимаясь цепкой хваткой, заставляя стаю холодных мурашек мгновенно пронестись по ее спине. Тогда у нее была только одна мысль: паук сбежал. Улизнул с вышивки и незаметно перескочил на ее плечо. Вырос, сделался огромным. К счастью, она вполне могла контролировать свои рефлексы. Скорее всего, он ничего не заметил, когда она обернулась к нему уже с разгневанным, грозным лицом. Это было единственное лицо, которое ему дозволено было видеть — наряду с формальной, сочащейся ядом улыбкой. О, они друг друга стоили! Теперь, сидя у окна летящего над центральными штатами самолета, она удивлялась тому, что на ум пришел тот случай. Она была в пути уже час и думала, думала, думала… позволяла мыслями проносятся в сознании так же, как проносилось перед глазами клочья белых облаков. Она знала, что нет в жизни ничего надежнее, чем тяжелая железная цепь. Оценила это еще в те годы, когда резвилась с жаждавшими боли и унижения парнями в клубах Лас-Вегаса. Да, жизнь заводила ее в странные места и заставляла зарабатывать на жизнь весьма экстравагантными способами. Там она и узнала: кожа — если хочешь контролировать, железо — если хочешь подавить. Своего нынешнего подопечного она хотела именно подавить. Выбить из него всю дурь. Поставить на место. Нет, не так: уничтожить. Морально, если уж физически не получается. Младший ублюдок почему-то решил, что слово «Папа» в его титуле давало ему больше привилегий, чем просто возможность вилять задницей на сцене. Поверил, что действительно может поставить свою персону в центр их миссии… Впрочем, времена тех баталий давно прошли. Сейчас из множества причин его ненавидеть на первый план вышла новая: он не умирал. Почему? За все это время она так и не смогла понять. Впрочем, в какой-то момент она решила, что это даже хорошо. Быстро избавиться не получилось, но зато можно было столько раз ткнуть ему в нос его же идиотизмом, сколько понадобится, чтобы он наконец усвоил эту простую мысль: он здесь никто. Отработанный материал. Земля, застрявшая в подошве ботинка. В конце концов, можно было просто забыть о нем. Опять же, железная цепь давала надежные гарантии, что он останется в этой Богом и Дьяволом забытой яме навсегда. И все-таки, она навещала его регулярно: ей, как глоток воздуха, была необходима уверенность в том, что он все еще там. Не только надежно заточен, но и проинформирован о том, что остается ничтожеством, каким всегда и был. В конце концов, он уже сбегал несколько раз… Она прижалась виском к овальному окну, вглядываясь в однообразный пейзаж. В такие моменты ей было некуда деться от долгих, тягучих размышлений. И правда, почему она возвращалась к нему снова и снова? Ведь она ненавидела его всеми фибрами души. Сколько раз она думала о том, чтобы забыть его там, оставить бесконечно умирать и возрождаться в одиночестве, наказать забвением. Но почему ее каждый раз тянуло снова спуститься в это подземелье? Руководствовалась ли она только чувством незавершенного дела? Может быть, причина была в том, что каждый мужчина в ее жизни приносил ей только разочарование. Эти бесполезные жалкие создания: ведомые импульсами, инфантильные, безвольные и глупые, они не оставляли ничего, кроме ощущения предательства. Одного за другим, она использовала их, подчиняла своей воле, ведь ни на что другое они не годились. Ни на одного нельзя было положиться. Начиная с отца, который не смог защитить ее от собственной матери, заканчивая ее жалким супругом, изменником и кобелем. Вот и сейчас приходилось искать замену никчемному мальчишке, которого она приняла как родного сына. Поначалу Копиа подавал надежды — яркий и дерзкий на сцене, сговорчивый и со всем соглашающийся в повседневной жизни — казалось, она нашла в нем все то, что давно искала. Им было легко управлять, его красивая задница срывала такое количество аплодисментов, что было понятно: он продвинет группу туда, куда его предшественники еще не доходили. Он собирал стадионы! Все больше людей во всех регионах мира падали ниц перед неоспоримым влиянием Духовенства! А главное: с ним не было таких проблем, как с предыдущими своенравными Папами. В конце концов, она приняла его под крыло, наградила титулом, и он, похоже, понимал, кому обязан своим положением. Но с годами все начало… скисать? Именно что скисать, как молоко, застоявшееся в холодильнике. В нем все больше проступали черты, которые она так ненавидела в мужчинах. Он был инфантильным, вечно избегающим серьезных обязанностей, слишком мягкотелым внутри, чтобы представлять величественную фигуру Папы. Его нелепость переходила все границы — вместо того, чтобы олицетворять непоколебимую власть Церкви, он дурачился и тявкал на сцене — на радость визжащим малолеткам. А его разговоры про депрессию! Кто просил его тащить это на сцену? И внезапно она стала ловить себя на том, что его покорный, чересчур покладистый характер, его раболепство, его «как ваши дела?» и «спасибо большое» вызывали у нее кислый привкус во рту. Привкус разочарования. Она блуждала взглядом по белой пелене, которая расстелилась под крылом самолета, пока мысли плавно сменяли друг друга в голове. С другой стороны, Третий… Третий не играл по правилам. Приходила ли она к нему вновь и вновь за тем, чтобы услышать слово «нет»? Или за яростным выражением этих глаз? Возвращалась ли она, чтобы увидеть единственного человека в ее окружении, который отказывался подчиняться? Который… она должна была признаться себе в этом… единственный, кто ни разу ее не подводил, пусть даже в своей ненависти. Единственный, кого ей не удалось сломать, ни болью, ни унижением, как она ни пыталась. В ее памяти вставали образы: его растянутые руки, его искусанный рот, его полные злобы глаза. И хрип, переходящий в смех: «Признайся, ты же меня боялась. А теперь боишься еще больше». «Ты приходишь сюда, чтобы тебя отхлестали, дрянная девчонка?» «Единственное развлечение здесь — это видеть твое взбешенное лицо». На каждой из этих фраз она срывалась и прерывала его росчерком ножа. Она убивала его такое бессчетное количество раз, и каждый раз это было признание в собственном бессилии. Нож был последним аргументом: ей было больше нечем возразить. Со временем она поняла: он делал это специально. Доводил ее до белого каления, чтобы поскорее получить быструю смерть взамен медленным пыткам. Это превратилось в больную, безумную игру: сквозь пелену страдания он пытался придумать, как сильнее ее уязвить, как подобраться к самым болезненным тайникам ее души. Она в отместку еще больше оттягивала его смерть, которой он так жаждал. Она старалась сделать повреждения нелетальными. Со временем она поднаторела в искусстве нанесения поверхностных ран. Его тело было неисчерпаемым ресурсом: каждая смерть стирала все повреждения, и можно было начинать заново. Когда она поняла, что в игре «Я тебя убью» ей не победить, она стала играть в игру «Сколько ты можешь выдержать». «Тебе достаточно просто признать, что ты перегнул палку, и все закончится». Она лгала. Он это знал. Иногда она приходила просто поговорить. Единственный мужчина в ее жизни, который говорил ей правду, был доступен только для нее: ждал с нетерпеньем, был рад вовлечься в разговор. Ведь его сводила с ума если не боль, то скука. Для него она была единственным собеседником, всегда желанной гостьей — он мечтал о том, чтобы сказать ей очередную колкость, унизить или высмеять побольнее. Ненависть к ней стала смыслом его жизни — и еще никогда она не чувствовала себя такой важной. Это была цепь, что держала их вместе. Связь, от которой она не могла отказаться. 2. Самолет плавно следовал курсу, обходя воздушные ямы, мчась вперед почти бесшумно. Перед Сестрой на откидном столике стоял стаканчик от выпитого кофе; ее любимая Агата Кристи была заложена закладкой на середине главы. Минимальный набор для комфортного путешествия. Кондиционер работал исправно, спасая от пронизывающего холода и низкого давления за бортом. Внизу, под облаками, медленно проплывали песчаные земли Невады. Мыслями Сестра уносилась вниз, но не туда, к островкам сухой растительности, усеивающим пустыню, а куда-то еще ниже, в самые темные глубины своей души. Да, надо признать: этот младший был с манерами. Чуть ли ни каждую их встречу в подземелье он начинал с ядовитых приветствий. И хотя она понимала, что все это продиктовано желанием ее позлить, она все же чувствовала себя VIP-персоной. Видимо, каждая женщина в его присутствии обречена была попасть под это влияние. Это была его фишка, его личный инструмент управления вниманием. «О, Сестра, вы сегодня выглядите как-то плохо. Может, вам стоит взять отпуск? О, что же я, совсем забыл о гостеприимстве. Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что здесь вы в гостях». «Вы держите меня здесь, но до сих пор не добились моего расположения. Стоит задуматься, что вы делаете не так». «Вам снова стало одиноко, Сестра?» «О, вы так хотите, чтобы я вас полюбил? Но ничего не выйдет, нет. Даже если мое сердце будет у вас в руках, оно никогда не будет вашим!» Придумывал ли он эти каламбуры заранее, или это была импровизация его воспаленного сознания? Ей нравилось думать, что он готовился: тратил часы своего «бесценного» времени, чтобы изобрести для нее новую колкость. Иногда он вел себя так, будто уже находился за гранью безумия: жутко смеялся, суетился, указывая на несуществующую мебель. И только присмотревшись к его глазам, она понимала: нет, это игра, всего лишь игра. Жалкий актеришко, он продолжал устраивать представления даже здесь, перед единственным своим зрителем! Смех, фарс, издевка — нелепые попытки сопротивляться. Этим он напоминал ей другого ее подопечного. Копиа тоже вечно устраивал «представления»: пытался красоваться перед ней, прикрывая этим свою полную некомпетентность. Удивительно, как он был похож в этом на ее мужа, при том, что их даже не связывали кровные узы! Иногда ей казалось, что Нихил понаделал еще детей — кто знает, сколько таких же подкидышей оказалось на порогах церквей по всей Америке? К счастью, он не умел заметать следы и был так предсказуем. Всего лишь небольшое расследование показало, что он успел наплодил всего троих. Однако Копиа легко бы сошел за его сына: оба любили предаваться бессмысленным и тщеславным мечтам, не замечая ничего вокруг. Разве что мальчишке для этого не нужен был баллон с эфиром. Поразительный идиотизм. Конечно, она мстила Терцо за его дерзости. Ей вспомнился случай, произошедший где-то год назад. В тот раз Терцо не приветствовал ее своими жалкими, подбешивающими шутками. Ее встретил спертый воздух, наполненный миазмами умирания: вонь гниющего заживо тела. Он лежал у стены, полностью замотавшись в свое скудное тряпье, так что наружу торчала только рука с обломанными ногтями. В какой-то скрюченной позе, издавая сдавленные звуки, которые были для нее столь же сладки, как пение Копиа в свете сценических софитов. Ведь оба они были ее творениями. В те дни Терцо умирал от инфекции, попавшей в раны. К тому моменту она уже не сомневалась: он пытается ее спровоцировать, чтобы она оборвала его мучения. Она догадывалась, что он уже давно жаждал смерти, и только из упрямства никогда ни о чем не просил. Он, кажется, не заметил, что кто-то вошел; не шелохнулся, даже когда гуль начал сверлить дрелью противоположную стену, чтобы закрепить на ней скобу. Когда работа была завершена, она велела тому же гулю перевернуть пленника лицом к ней. Стоны стали громче, а потом прекратились. Терцо взглянул на нее из-под тяжелых век. Тогда она вложила в скобу принесенный нож — один из ее коллекции — на той стене, до которой он никогда не смог бы дотянуться. «Хочешь умереть? Тогда подойди и возьми». Сейчас мысли о том, что этот нож все еще там, приносили удовлетворение. Даже когда ее не было рядом, эта маленькая деталь могла напоминать Терцо о его беспомощном положении. Как же хорошо она придумала! Наверняка, он и сейчас смотрел на этот нож — заняться-то ему больше нечем. Это был нож Боуи — великолепный американский клинок с вогнутым скосом на конце. Двадцать пять сантиметров закаленной стали. Основное назначение — глубокое рассечение материалов различной плотности. Культовое оружие рукопашного боя, созданное в начале IX века. Знаменитый музыкант взял себе псевдоним именно в честь него. Она познакомила Терцо со многими ножами из своей коллекции. Французский опинель (практичен не только на пикнике), яванский ритуальный крис, «протыкатель доспехов» ерои-доси, загнутый чилийский корво, маленький и свирепый — все шло в ход. Хирургическая сталь была хороша, но скучна — она предназначалась для того, чтобы делать максимально быстрые и четкие разрезы, а это не входило в ее планы. Ублюдок заслуживал самого худшего, и тем, что продолжал упрямствовать, и тем, что отказывался умереть до конца. За каждое оскорбление она ломала ему палец. За каждую колкость — наносила новые порезы. За попытки отмалчиваться — жгла или отрезала кусок кожи. Но этого было мало: у нее была куда более важная миссия. Ей нужно было внушить ему, что во всем мире больше никто и ничто его не ждет. Никому не нужен кусок дерьма, когда-то бывший Папой, а теперь ставший просто безымянным обрубком вонючего мяса, корчащегося в подвале. Кроме нее. Стюардесса прошла мимо ряда кресел, забирая у нее чашку кофе. Скоро самолет пойдет на посадку. Сестра достала из сумки косметичку, чуть подправила перед зеркальцем стершуюся красную помаду. Потом, откинувшись на мягком кресле, расположила руки на подлокотниках, вытянула вперед затекшие от сидения ноги и прикрыла глаза. Приличная пожилая леди, которую никто никогда ни в чем не заподозрит. Вскоре она прибудет в Лос-Анджелес. Сделав основные дела в своем кабинете, перекусив и поговорив с Копиа, она спустится на подземный уровень. Сдвинет рычагом шкаф, пройдет по железной лестнице, отопрет железную дверь. Она навестит своего пленника, чтобы убедиться, что он на своем месте, достаточно унижен, а цепь все еще крепка. Он встретит ее угрюмым взглядом исподлобья; потом его лицо изменится, он выдавит из себя учтивый оскал и в очередной раз напомнит ей о том, кем она является на самом деле. Может быть, она даже не будет ничего делать на этот раз. Просто заглянет на огонек. Может быть, она задержится и расскажет ему о событиях этих дней: о поездке, об удачном разговоре с новым претендентом, который произвел на нее весьма хорошее впечатление и прошел проверку; о том, что новый Папа скоро взойдет на трон. Очередная эра, очередная попытка, очередной мужчина под ее крылом. Она наконец расскажет Терцо, как разочарована нынешним Папой. Она врала все это время: он ей вовсе не нравится и скоро отправится в утиль. Но новый — новый обязательно будет лучше! Новый наконец оправдает все ее ожидания, осуществит все ее амбиции! Будет идеален! «Вам снова стало одиноко, Сестра?» Да как он, гаденыш, узнал?! 3. Наконец, она снова была дома. В мавзолее — месте, которое она назначила своей обителью много лет назад. Ступая по мраморным плитам, она наслаждалась стуком собственных каблуков. Она всегда следила за обувью, за ее чистотой и прочностью набоек. Ее туфли должны были не только выглядеть, но и звучать авторитетно. У других людей они должны были вызвать ассоциацию с чем-то, что может придавить грудь или проткнуть трахею. Ей нравилось знать, что когда она идет, звук шагов отдается эхом по коридорам, достигая ближайших комнат, разнося всем вокруг весть, что она приближается. Чем бы ни занимались обитатели мавзолея, когда она входила в их комнаты, они были уже наготове, встречая ее так, как подобает встречать управляющего. С тех пор, как она обрела верховную власть над церковью, ее авторитет был непререкаем. Лишь один человек в катакомбах не признавал этого, глумясь и язвительно имитируя учтивость, словно создавая карикатуры на всех, кто предпочитал с ней сотрудничать. Но этим ублюдком она займется позже. Сейчас ей нужно было навестить Копиа. Попутно допивая купленный в городе кофе, она направилась в личные покои, чтобы оставить там чемодан. Распаковать вещи она намеревалась позже. Тот факт, что Копиа ее не встречал, нисколько не удивлял. Ведь она вернулась на несколько дней раньше обещанного, никого не предупредив. Для этого были особые причины, но решение этих проблем она отложила на завтрашний день. План вечера вырисовывался неплохо: визит к Копиа, разборка вещей, визит к ублюдку, ужин с Копиа. И уже завтра — поездка по делам, ради которых она вернулась. Оставив чемодан в спальне, она направилась обратно на первый этаж. Пришлось спуститься по лестнице и свернуть в коридор, уводящий вглубь здания. Она была почти уверена, что застанет Копиа в его комнате. Какие еще у него могли быть дела, кроме старомодных игр на приставках и осеменения носков? Этот приемыш был невыносимо туп. Он не понимал смысл своей должности, при этом был наделен амбициями и требовал всех привилегий, которые полагаются Папе. Его единственной извилины хватало только на понимание одной простой истины: как только его снимут с роли, все овации и знаки внимания прекратятся. И он требовал продолжения, как будто все это существовало только для него. Знал ли он, чего ей стоило держать эту церковь на своих плечах? Как много усилий она вложила, чтобы поднять ее из подполья к свету, чтобы проповеди, которые еще пятнадцать лет назад звучали в мало кому известных клубах, теперь охватывали многомиллионные аудитории? Это была ее миссия, ее революция, ее крестовый поход! И он совсем не помогал! Она подавила тяжелый вздох. И почему от мужчин всегда столько проблем? Выстукивая каблуками по мрамору бодрый ритм, она резко свернула в освещенную витражными окнами галерею. В этом красивом месте находился ее кабинет, из которого нужно было забрать кое-какие вещи. Повернув ключ в замке, она толкнула дверь и вошла в небольшое, обставленное в офисном стиле помещение. Хотя обстановка внутри не изменилась, ее охватило приятное чувство новизны, которое всегда появляется после долгих поездок. Кажется, она не была здесь целую вечность. Отперев ящик стола и взяв из него рабочий телефон, она подняла голову и встретилась взглядами с каждым из Пап на перечеркнутых портретах. На секунду на нее нахлынуло желание спуститься в подвал прямо сейчас: проверить, все ли в порядке, на месте ли охранники, которых она туда поставила. Но нет. Всему свое время. Лакомый кусочек никуда не денется, он дождется ее. В конце концов, она еще не решила, с чем сегодня к нему придет. В последнее время ей приходилось быть поистине изобретательной, чтобы пытки не становилось однообразной рутиной. За эти годы она перепробовала на нем многое. К счастью, у нее никогда не было особых проблем с фантазией. Вот и сейчас ей предстояло изобрести способ обновить его раны так, чтобы он почувствовал боль, словно в первый раз. Будет ли весть о новом кандидате на роль Папы чем-то подходящим? В каком обрамлении ее подать? Всякий раз, когда она демонстрировала пленнику успехи заменившего его фронтмена, она замечала страдание в его глазах, которое он пытался не показывать. Страдание от того, что жизнь и слава подходят мимо него. Честолюбивый ублюдок. Ладно, она обдумает это позже. Сейчас лучше сосредоточиться на Копиа. Стоит ли говорить ему? Нет, лучше подождать. В конце концов, Копиа не обязательно должен узнать новость о своей замене из ее уст. Пусть она долетит до него через сплетни и разговоры в коридорах. Он не настолько важен, чтобы она тратила время и нервы на объяснение с ним. Она вспомнила, как настойчиво Копиа предлагал ей свои дурацкие поделки при последней встрече. Неужели он действительно думает, что написанная им музыка будет кому-то нужна в новую эру? Как отчаянно он барахтается, пытаясь уцепиться за свое положение в церкви! Смех да и только. Шагая по коридору в сторону его комнатушки, она понимала, что больше не чувствует к нему ничего, кроме презрения. А ведь как перспективно все начиналось! Включив телефон, она быстро пролистала рабочие сообщения: в основном, это были реакции в соцсетях группы и предложения о сотрудничестве. Ничего, что заслуживало бы безотлагательного внимания. Все оперативные сводки от сотрудников и срочные уведомления шли на основной телефон, поэтому она была уверена, что ничего не пропустила. Во всяком случае, ничего, что могло бы обсуждаться по телефону. Сестра озабоченно вздохнула. Она по-прежнему не знала, что вызвало колебание цепи, которое она ощутила в середине своего путешествия. Цепи, привязывающей к ней одного конкретного демона. Того самого, которого она оставила приглядывать за своей старой подругой. Активацию связи могло вызвать только одно: Миранда пыталась кому-то проговориться о секрете. А значит, некто пытался выведать у нее сведения о прошлом Копиа. Самому болвану это, конечно, было не по зубам, а значит, это был кто-то другой, кто подобрался слишком близко к тайне. Ладно, она выяснит это завтра, когда нанесет визит Миранде. А сейчас всё-таки придется полюбезничать с ее приемным сынком, раз уж так вышло, что он до сих пор носит титул Папы. Стук каблуков стих: она остановилась у знакомой двери. 4. — О… Это так неожиданно и… приятно… Мы… Я… Я ждал вас через несколько дней, но вы уже здесь!.. Это правда очень неожиданно. Что-то заставило вас вернуться раньше? Что-нибудь случилось?.. Копиа всегда был неловок, когда дело касалось общения без подготовки, но на этот раз превзошел самого себя. Сестра вглядывалась в заикающегося, тараторящего мальчишку, который должен был быть лидером мирового культа, и от ее взгляда тот, казалось, все больше съеживался. Не человек, а недоразумение! В этот момент она чувствовала разочарование так остро, что ей хотелось выставить его за дверь, не дожидаясь увольнения. — Черт возьми, Карди! — она уверенно шагнула в комнату, уже чувствуя себя в ней хозяйкой. — Хватит мямлить, я не понимаю, что ты говоришь! Копиа как-то неловко рассмеялся, отступая и пряча руки за спину. — Я просто хотел спросить, как прошел ваш отпуск… командировка… Вы ведь ездили по рабочим делам? Вам удалось сделать… эм… все дела? — И с каких только пор тебя интересуют мои дела? — Сестра чувствовала, что все больше раздражается. — Ты же знаешь, что тебе не надо думать об этих вещах. Мы, кажется, договорились, что управлением занимаюсь я, а ты в него не лезешь. — Конечно, — смиренно ответил Копиа. — Ты же понимаешь, что сам вынудил меня отстранить тебя от руководства из-за твоей абсолютной некомпетентности? Мне пришлось взвалить все на собственные плечи… — Я… да… мне не слишком хорошо даются все эти цифры, рейтинги и ад… административные задачи, — Копиа продолжал глупо улыбаться, переминая руки за спиной, отчего ей показалось, что он что-то прячет. Она сделала несколько шагов, обходя его вокруг: какой-то тревожный инстинкт заставил ее поступить именно так. Но она увидела только, как он нервно выкручивает себе пальцы. И с чего он так разволновался? — Ладно. Не стоит начинать день с настолько неприятных тем, — она натянула на лицо натренированную годами дежурную улыбку. — Так что же? Как ты провел время? Ничего не сломал? Вопрос был скорее ироничным, чем серьезным, но Сестра с удивлением увидела, как Копиа снова замялся. — Ну… я… — В чем дело? Что-то произошло? Она окинула взглядом комнату. Все, вроде бы, было на своих местах: старенький телевизор; шкаф с книгами; полка, уставленная свечами и всякими безделушками; аккуратно застеленная, но уже чуть примятая кровать; шкаф с одеждой; дверь на кухню. На подлокотник дивана была небрежно брошена спортивная куртка, одна из тех, что она ему покупала. — О, нет-нет, все прекрасно! — отозвался Копиа. — Все гули на месте и… как видите, здание все еще тут, — он снова неловко рассмеялся. Эти клоунские ужимки и дурацкие шуточки все сильнее бесили Сестру. Она подумала о том, что в другом штате, на расстоянии телефонного звонка, находится потенциальный новый Папа. Что останавливает ее от того, чтобы позвонить ему прямо сейчас и дать команду выезжать в Лос-Анджелес? Она всегда считала Копиа недалеким, но было сложно поверить, что кто-то может быть настолько туп. Может быть, он что-то скрывает? Если так, то нужно выяснить, что. Она прошла вокруг него и, остановившись возле платяного шкафа, уставилась прямо ему в лицо. — Неужели это то, о чем я думаю? — она скривилась в подозрительной гримасе. Отличный риторический прием, который она часто использовала, чтобы расколоть собеседника: заставить его считать, что она уже в курсе всех тайн и ждет лишь явки с повинной. — Думаешь, я не знаю, про твой маленький секрет? Лучше признайся сам, а то хуже будет! — Я… Я уверяю вас, нет ничего такого, в чем нужно было бы признаться! — Копиа поднял руки, будто бы сдаваясь. В голову Сестре ударил адреналин. Ее вдруг пронзило понимание: он все знает. Это он был тем, кто нанес визит Миранде и заставил ее рассказать историю маленького мальчика, которого забрали из христианского приюта. Она раскрыл тайну своего происхождения! Вот почему она почувствовала натяжение цепи — это Копиа активировал охранного демона! Стоило всего лишь сложить два и два! Она надвинулась на него, уже не скрывая ярость. — Да как ты посмел?! — ее голос сорвался на крик. — А… — выдавил из себя Копиа, вытянув вверх указательный палец. Сестра вдруг поняла, что он смотрит куда-то мимо нее. За ее спину. Она остановилась и резко обернулась. И тут увидела его, всего на мгновение: он стоял перед распахнутыми дверями платяного шкафа, сжимая в руке лавовую лампу. Лицо, которое она надеялась уже никогда не увидеть. Не заросшее и скрытое спутанными волосами, которое она привыкла созерцать в подвале, а то, которое она видела много лет назад и мечтала забыть. Глаза, ясные и грозные, блеснули, когда рука Папы ушла в замах, и через секунду она уже ничего не видела и не слышала, оглушенная ударом. Боль расколола череп, и все вокруг поплыло вверх. 5. Все случилось быстро, но Копиа показалось, что прошла целая вечность. Он услышал, как Сестра вскрикнула; кажется, в тот момент он и сам закричал. В действительности оцепенение продлилось буквально несколько секунд. Он знал, что надо делать, он представлял этот момент множество раз. Поэтому ему не пришлось раздумывать, прежде чем броситься к кровати, засовывая руку под подушку и доставая оттуда револьвер. Он был заряжен, всегда готовый к работе, хоть днем, хоть ночью. Копиа взглянул на Терцо и увидел, что тот все еще стоит над поверженной Сестрой. Бывший Папа отбросил лавовую лампу, которая теперь валялась на полу, и сжимал в руке нож, но почему-то не двигался, словно окаменел. Сестра уже приходила в себя: она ворочалась на полу, пытаясь справиться с шоком от удара; по ее лбу стекала струйка крови. Судорожным движением, еще не до конца придя в себя, она пыталась щелкнуть пальцами, снова и снова, раз за разом. Копиа знал: это жест для призыва гулей. Но в этот раз он не срабатывал. Он видел, как руки Сестры тряслись, пока она пыталась сложить пальцы в привычный жест. На лице читалась смесь ужаса и гнева: кажется, впервые за много лет она чувствовала себя по-настоящему беззащитной. Гули все-таки начали появляться. Первым с громким хлопком материализовался Дью. Его лицо скрывал тяжелый шлем, который он вынужден был носить. Гуль растерянно завертел головой, пытаясь сориентироваться. Как только его скрытые за стеклами глаза остановились на Сестре, он напрягся и сжал кулаки, готовый вступить в любой бой, который навяжет ему повелительница. Копиа не стал дожидаться, пока появятся другие. Молниеносным движением он открыл ящик тумбы, схватил коробку с запасными патронами, сунул ее в карман куртки. Потом подбежал к Терцо и потянул за плечо; бывший Папа все еще стоял неподвижно, словно загипнотизированный, уставившись на Сестру. Копиа толкнул его к выходу. — Ну же! Бежим! 6. Городские дома вскоре сменились деревьями. Копиа бежал в наступающих сумерках, сначала быстро, потом просто чтобы поддерживать темп. Потом он переходил на шаг, следя, чтобы Терцо не отставал, но, отдохнув, снова пускался в бег. Третий послушно следовал за ним, не споря и не пытаясь отговорить. Копиа очень смутно предполагал, что им теперь делать. Но он точно знал, чего делать нельзя: нельзя возвращаться в мавзолей, где их тут же схватят; нельзя и сворачивать в городскую зону, ведь там человека с пистолетом скорее всего примут за преступника. Он не успел даже сесть в машину: гули неслись за ним по пятам, и только затерявшись среди деревьев, беглецам удалось оторваться. Копиа уже истратил половину обоймы, чтобы уложить одного из них, ломившегося к ним сквозь заросли. Периодически на него накатывал ужас, но он был так велик и необъятен, что не умещался в сознании и быстро отступал. Где-то здесь, в лесу в предместьях Лос-Анджелеса, стояла заброшенная христианская церковь. Копиа знал о ней, потому что там размещали только что призванных, еще диких и напуганных гулей. Неизвестно, кто и зачем построил ее на отшибе, в такой дали от города. Скорее всего, она относилась к старому кладбищу. Так или иначе, Копиа знал путь туда: ведь это он был тем, кто отвозил служителей вместе с гулями в церковь и обратно. Задыхаясь от бега, Копиа думал: надо только добраться и забиться поглубже. Там можно переждать погоню. Ведь Сестра не знает, что Копиа тайком стянул ключ от этой церкви еще годы назад, когда был водителем. Только бы гули не нашли их по запаху! Время от времени он оборачивался и видел длинноволосую тень, следующую за ними по пятам: Терцо. С тех пор, как он обрушил лавовую лампу на голову Сестры, он не проронил ни слова. Наверное, совсем не так он себе представлял эту встречу. Да и представлял ли вообще? Был ли у него в голове хоть какой-то план? Они забрались уже довольно глубоко в лес. Копиа чувствовал, как ветки царапают его по щекам; к тому же, он успел порвать одежду, где-то зацепившись за сук. В очередной раз обернувшись, он заметил, что Терцо нет позади. Цена остановки была велика, но Копиа пришлось сделать несколько шагов назад, вглядываясь в пробелы между стволами. Он боялся громко звать спутника — это был верный способ привлечь к себе внимание рыскавших по лесу тварей. Наконец, Копиа увидел его: сидящую на земле фигуру. В первую секунду он подумал, что Терцо устал и сел отдохнуть. Но, подбежав, Копиа рассмотрел, что тот чертит на земле какие-то символы. Так и есть: Терцо выцарапывал ножом сложный сигил, тот самый, что Копиа видел сначала на стене каземата, а позже на смятой книжной странице в мусорном ведре. — Какого черта?! Почему ты меня не окликнул?! — Тише. Не отвлекай, — буркнул Терцо, вглядываясь в начертанные линии. Он дернул головой — выглядело это крайне нервно. — Я позвал, — добавил он, не отрывая взгляда от символа. — Но ты не услышал. — Как бы ни было важно то, что ты делаешь, — торопливо проговорил Копиа, — пожалуйста, отложи это на потом. Боже! Он не мог поверить, что это действительно происходит. В момент, когда каждая секунда и каждый шаг были на счету, Терцо решил поупражняться в магии хаоса? Неужели нельзя было подождать до места, куда они стремились? В этот момент Копиа услышал треск ломающегося кустарника. Он схватил Терцо за плечо, то ли от страха, то ли чтобы потащить прочь. Но было уже поздно: два монстра показались из-за деревьев. Копиа не нужно было рассматривать их, чтобы знать, как они выглядят: изящные, грациозные тела диких кошек с хвостами, несущими смертоносные скорпионьи жала. Обрамленные гривами морды неприятно напоминали человеческие лица. Возможно, они были смутно похожи на людей, которыми когда-то были. Сказать наверняка он не мог, ведь в человеческой форме лица гулей всегда были закрыты шлемами. Несмотря на отдаленное сходство с людьми, их пасти были наполнены острыми зубами, а лапы снабжены мощными когтями. В их облике проявлялась извращенная изобретательность и могущество Сестры: только искусному магу было под силу лепить форму своих слуг по собственному замыслу. Копиа навел пистолет на одну из движущихся тварей и несколько раз выстрелил. Возможно, слишком рано. Возможно, в суматохе он истратил больше патронов, чем стоило бы. Один из зверей пошатнулся на бегу и, сделав еще несколько прыжков, со страшным ревом повалился на бок. Кто из гулей это был? Рейн, Кумулюс, или, может быть, Фантом? Копиа не хотел думать о том, что он фактически убивает собственных музыкантов. Тех, с кем когда-то так хорошо ладил. Сейчас главной задачей была защита своей жизни и жизни Терцо. Вторая мантикора на секунду остановилась, оборачиваясь на упавшего товарища. Надеясь воспользоваться моментом и выстрелить по неподвижной цели, Копиа прицелился и нажал на спусковой крючок, но в ответ раздался лишь сухой щелчок. Копиа спустил курок еще раз, и еще — но револьвер только вхолостую прокручивал барабан. Патроны закончились. Краем глаза Копиа заметил, как Терцо поднимается с земли, наматывая обрывок цепи вокруг кулака; в другой он продолжал держать нож. На его лице читалась отчаянная решимость. Мантикора зарычала и бросилась вперед.