14. Dies irae

1. Абсолютная тьма. Такую кромешную тьму Сестра видела, пожалуй, лишь раз — когда мать в наказание заперла ее в чулане под лестницей. Там, среди пыльных щеток и швабер, ведер и половых тряпок, она сидела около суток, обняв руками колени и удивляясь отсутствию разницы между открытыми и закрытыми глазами. Зрение потеряло смысл. Вот и теперь она не могла понять, открыты ее глаза или закрыты. Она вообще плохо понимала свое тело. Она чувствовала лишь смутную боль, которая пробивалась сквозь серый шум в ее сознании, и только по присутствию этой боли она могла определить, что все еще существует. Она то приходила в себя — и тогда боль становилась острой и отчетливой — то снова погружалась в темноту, теряясь в смутных воспоминаниях, тяжелом бреду и запахе старого тряпья. Когда она первый раз смогла по-настоящему открыть глаза, свет сначала показался ей нестерпимо ярким. Только привыкнув к нему, она осознала, что видит перед собой желтое свечение тусклой потолочной лампочки. Веки казались тяжелыми, как свинцовые гири, и она снова дала им опуститься, впадая в беспамятство. Так она долго блуждала между реальностью и дурным, мучительным бредом. Однажды, очнувшись, она ощутила рядом с собой чье-то присутствие. Она с трудом сосредоточила взгляд на ближайшем объекте. Это оказался маленький прозрачный цилиндр, в котором то и дело появлялась капля. Тяжелея и наливаясь, она наконец срывалась под собственным весом, теряясь где-то в столбике накопившейся внизу жидкости. Раз за разом. Сестра переместила взгляд ниже и увидела пластиковую трубку, которая вела куда-то вниз. На этом ее наблюдения закончились — веки опустились на глаза свинцовым одеялом. Сестра шевельнула языком, потом напрягла гортань, но смогла выдавить из себя только невнятный стон. Она попыталась двинуть губами. Наконец, мычание сложилось в членораздельные слова. — Это ад? — еле слышно проговорила она. — Даже не надейся, — небрежно ответил чей-то голос, и она снова соскользнула в бред.  2. Когда ее сознание стало достаточно ясным и стабильным, она начала осматриваться. Она лежала на покрытой белой простыней больничной койке. Или это была каталка? Пластиковая трубка капельницы вела от ее руки к пакету с прозрачной жидкостью, подвешенному на крюке. Палец сжимала маленькая клипса — пульсоксиметр — которую она случайно спихнула, пытаясь шевелить рукой. Ее корпус был перемотан бинтами поверх лифа. Именно там — в верхней части груди — теперь притаилась боль, которая напоминала о себе при каждом движении. Еще на ее руках были наручники. Она была прикована к стене длинными цепями. Теперь она начала чувствовать холод. Он был пронизывающим, всепроникающим, от него было никуда не спрятаться, поэтому она просто отдалась в его власть — словно бессильно плыла в ледяном океане. Со временем периоды ясности становились все длиннее, а обмороки все реже. Ее окружали стены — темные каменные стены комнаты с железной дверью. Время тянулась бесконечно. Она была уверена, что прошло несколько дней. Иногда ее навещал гуль. Хотя на нем была металлическая маска старого образца, Сестра была уверена, что узнает его — это был Омега. Ничего не говоря, он менял пакет с питательным раствором и вставлял в катетер новую иглу. Так же молча он обновлял повязки на ее груди. Делал он это без всякой аккуратности, и после каждой такой процедуры рана беспощадно ныла. Когда у Сестры снова хватило сил, чтобы обратиться к нему, он долго медлил, прежде чем ответить. — Он сказал не говорить с тобой, — с демонстративным равнодушием сказал Омега. — Велел делать все, чтобы поддерживать в тебе жизнь, но не более того. — Зачем? — спросила Сестра. Гуль не ответил. Пока она лежала, ожидая, когда вернутся силы, ее мозг не бездействовал. Она тщательно обдумывала ситуацию, ища пути к спасению. Очевидно, Терцо заключил ее здесь, в том же подвале, где сидел сам, чтобы осуществить свою месть. Собирался ли он пытать ее? Скорее всего. Иначе зачем он сохранил ей жизнь? Зная коварство этого человека, Сестра не слишком надеялась на то, что он будет удерживать ее здесь просто так, тратясь на медицинский уход, а в дальнейшем — на еду. Если впереди ее ждут мучения, она их выдержит. Стерпит и боль, и унижения лишь с одной целью: выбраться и взять над ним вверх. Она выживет. Всегда выживала. Размышляя над тем, как малы теперь ее возможности, она понимала, что единственный шанс обрести рычаг влияния — это прибегнуть к психологическим манипуляциям. Проведя с Терцо столько времени, она знала его слабые стороны. А значит, она сможет придумать, на что надавить. Медленно и осторожно она прокрадется в его сердце, чтобы разрушить изнутри. Или, наоборот, влюбить в себя. Пробудить в нем жалость, жажду понимания, благородство, в конце концов. Не важно, сколько времени это займет, сколько придется вытерпеть — она обязательно завладеет его душой, подчинит его хитростью и ювелирно выверенной стратегией — и тогда она победит. Тогда она выберется на свободу. 3. Лязгнул ключ в замке. Сестра приготовилась снова увидеть Омегу, однако на этот раз посетитель не торопился заходить внутрь. С трудом она приподнялась на каталке, опираясь на дрожащие локти. К тому моменту она уже могла двигаться, хотя все еще чувствовала себя очень слабой. Питательные капельницы не могли заменить полноценное питание, а еды и воды ей все еще не давали. Она готова была отдать все, что угодно, за глоток горячего мясного бульона. Или воды. Хотя бы просто воды, которая смочит пересохшее горло. Первым, что она увидела, было белое пятно черепа с черными провалами вместо глаз, парящее в воздухе на высоте человеческого лица. Потом из мрака проявилась остальная фигура: остроконечная митра с перевернутым крестом, мантия, ниспадающая с худых плеч… В темноте блеснули золотые когти. Она машинально попыталась пересчитать пауков на его ризе. Даже отсюда она могла чувствовать: его одежда пахла трупом. Перевернувшись на бок, Сестра соскользнула вниз, под прикрытие каталки, чувствуя себя так чуть более защищенной. Все еще слабые ноги подвернулись, и, не в силах стоять, она повисла на койке, уцепившись руками за ее противоположный край. — Не делай вид, что ты мертвец или призрак, — заговорила она. Ее голос прозвучал более глухо и сдавленно, чем ей самой бы хотелось. — Неужели ты думаешь, что сможешь меня обмануть? Она всматривалась в фигуру напротив, замечая все больше подробностей. Его волосы были коротко подстрижены, прямо как тогда, семь лет назад. Жилистую шею почти полностью скрывал высокий воротник: если на ней и были раны, то за тканью их было не разглядеть. Грим был воспроизведен со скрупулезной точностью, вызывая пронзительное чувство узнавания. Терцо выглядел точь в точь, как во времена своего папства. О, как же она его ненавидела! — Я не боюсь ни того, ни другого, — добавила Сестра уже тверже, с затаенной злостью. — Ни призраков, ни трупов. В моей жизни их было много, знаешь ли. Она понимала, что тянет время, но понятия не имела, для чего. Она просто пыталась заполнить словами зловещую тишину. В мыслях она горячо молилась Сатане — покровителю всех дерзких и непокорных — чтобы он не бросил ее в момент мрачного торжества ее врага. Папа был уже близко. Он остановился в нескольких шагах от прячущейся за каталкой Сестры, взирая на нее сверху вниз… Его лицо было холоднее могильной плиты. — Ты, наверное, многое хочешь мне сказать… — неуверенно продолжила Император, все еще пытаясь нащупать нить для начала диалога. — Я готова все выслушать. После этого мы сможем понять, что нам делать дальше… Не так ли? Она затихла, ожидая реакции. Папа, казалось, ждал, что она скажет дальше. Он не шелохнулся и не заговорил, просто наблюдал. — Возможно… нам стоит глубже осмыслить наши отношения. «Что же ты молчишь, гаденыш? — внутри Сестра начинала нервничать. — Как я смогу обхитрить тебя, если ты все время будешь молчать?..» — Мы… провели здесь вместе несколько незабываемых лет, не так ли?.. — сказала она вслух. — Думаю, самое время поговорить обо всем, что произошло. Она чувствовала, как с каждым произнесенным словом теряет свои позиции. Папа, похоже, открыл новую грань своего артистизма, и она была не похожа на его старое говорливое амплуа. Сестра ожидала от него обвинений, издевок, криков — чего угодно, за что можно было уцепиться, чтобы обернуть разговор в свою пользу — но только не молчания. — Честно говоря… я скучала по нашим встречам, — молвила она. Не меняясь в лице, Папа вдруг схватил двумя руками стоявшую между ними каталку и отшвырнул ее с пути с такой силой, что она с грохотом врезалась в соседнюю стену и перевернулась. Сестра вскрикнула. В этот момент ей стало по-настоящему страшно. — Что-то не так? — тихо и вкрадчиво заговорил Папа. — Неужели после всего, что ты сделала, я не имею права хотя бы на небольшую демонстрацию символического насилия? Или ты опять будешь доказывать, что ты жертва? Оставшись без опоры, Сестра осталась стоять на коленях, едва удерживая равновесие. Опираясь на руку, она попыталась встать, но ноги были ватными и по-прежнему не слушались. Она подняла голову. Он стоял прямо перед ней. Она уставилась в его горящий ледяным огнем белый глаз. Почему-то, когда он наконец заговорил, Сестра поняла, что не может произнести ни слова в ответ. Просто не имеет права. Страшнее, чем его внезапная ярость, был этот тихий учтивый тон. Это несоответствие пугало больше всего. Она подумала о том, что сейчас он может сделать с ней все, что угодно: ударить, задушить, свернуть шею. Что его остановит? — Император на коленях, — Папа надменно дернул бровью. — И что мы будем с этим делать? — Ты можешь издеваться надо мной, — процедила Сестра сквозь зубы, — но ты должен признать, что сейчас я являюсь жертвой, Терцо. Все, что ты сделаешь, останется только на твоей совести. Не на моей. Нет, она не будет пресмыкаться перед ним, как он, возможно, себе представил. Она не позволит ему торжествовать. Сейчас она ненавидела его больше, чем во все предыдущие годы, вместе взятые. Папа цокнул языком. Вместо ответа он отошел к противоположной стене, где стоял раскладной стул. В свое время Император принесла его, чтобы подолгу наблюдать за пленником, а иногда и вести с ним пространные беседы. Сейчас Папа подтащил этот стул, волоча его ножками по каменному полу. Он приподнял и встряхнул его в воздухе. Стул раскрылся, и Терцо с грохотом водрузил его в паре метров от Сестры («Все с той же силой сдерживаемого гнева», — подумала она). Папа медленно и с достоинством опустился на стул. — Ты знаешь про фундаментальную ошибку атрибуции? — спросил он. Сестра закатила глаза, но тут же одернула себя. «Молчи. Молчи. Подыграй ему.» — Это же основы социологии, — продолжил Терцо. — Нет? Не откликается? — Он глубоко вздохнул, словно готовясь к долгой речи. — Человек, который стремится управлять массами, должен знать эти вещи. Я расскажу. «Ради бога, не читай мне свои лекции!» — чуть не выпалила Сестра. Но снова остановила себя, вспомнив, как еще минуту назад ее напугало его молчание, и приготовилась слушать. Если только он даст ей шанс уцепиться за какую-нибудь мелочь и она сможет склонить его в нужную сторону… — Видишь ли, — начал Терцо все так же вкрадчиво, по-змеиному, — социологи давно заметили одну забавную особенность человеческого ума. Люди имеют склонность объяснять поведение других людей внутренними причинами… скажем, личностью, характером. А в своем собственном поведении они винят внешние обстоятельства, списывая неудачи и всяческие… злодеяния на сложившуюся ситуацию. — Терцо оперся локтями на колени, склонившись к ней. Падающий сверху свет резко обрисовал его морщины: выбеленное лицо стало похоже на посмертную маску. — Следуя этой логике, ты говоришь мне, что я понесу ответственность за все зло, которое собираюсь тебе причинить, тогда, как причиняя зло мне, ты являешься лишь жертвой внешних обстоятельств. Получается, что в случае, когда действую я, я несу личную ответственность. А когда действуешь ты — что ж, ты была вынуждена защищаться. — Я так не говорила. То есть… — Сестра, хмурясь, припомнила их встречу в разрушенной церкви. — Говорила, но это было сказано не для тебя. Для дурачка Копиа. Ты же на такое не клюнешь. — Нет. Конечно, нет. — Папа продолжал пристально смотреть на нее. — Фундаментальная ошибка атрибуции — это не про тебя. Ты просто вешаешь людям лапшу на уши. На самом деле ты не заблуждаешься. Ты видишь все кристально ясно. Ты — зло, которое знает, что является злом. Последние слова он произнес особенно весомо, словно формулу. Сестра поняла, что сама загнала себя в логическую ловушку. — Именно поэтому тебя нельзя исправить, — заключил Терцо. — С тобой нельзя договориться. Тебя можно только уничтожить. Он встал, словно подводя итог всему сказанному, и отставил стул в сторону. — Терцо, ты не убийца, — парировала Сестра, выдерживая его взгляд. Словно адвокат, она тщательно выстраивала свою защиту. — Я не буду делать вид, что безгрешна, мне тебя не обмануть. Я, конечно, не святая, и никогда не стремилась к этому. Но и ты не жесток. Ты всегда был на стороне жизни, разве нет? — Все когда-то приходится делать в первый раз, — Папа ухмыльнулся и пожал плечами, почти невинно. — Я принес тебе это. Его рука нырнула под украшенный золотой оторочкой рукав (в стилистике Климта — она помнила, как он это говорил это много лет назад). Через секунду Папа продемонстрировал на своей ладони клинок. Сестра тут же узнала его. Нож Боуи, двадцать пять сантиметров закаленной стали. Сатана, он и правда собирается это сделать?! — Ты когда-то забыла его здесь и так и не забрала, — иронично заметил Папа. Он резко перехватил нож за рукоять и шагнул к Сестре. Догадываясь, что у него на уме, она инстинктивно отпрянула к стене. — Терцо, не надо! — она мгновенно смастерила на своем лице испуганную мину. — Не делай этого, прошу! Она заслонилась рукой. Она даже сумела выдавить слезы, на секунду зажмурив глаза. Ей нужно было выглядеть беспомощно и жалко. Возможно, это даст ей преимущество или хотя бы оттянет время. В действительности же лютая злоба в ней пересиливала страх смерти. Когда она открыла глаза, он стоял перед ней, нацелив на нее нож. — Я знал, что ты лежала здесь и раздумывала о том, как меня обыграть. Придумывала способы заманить меня в эмоциональную ловушку. Разыграть слабую и беспомощную женщину, страдающую от мужского насилия. Одна из твоих тактик? Я все эти трюки за версту чую. Он отвел ее руку от лица лезвием — словно ее кожа была ядовита, и он не хотел к ней прикасаться. — Сколько еще масок с тебя надо снять, чтобы ты наконец перестала лгать? Отнять нож. Мучить ублюдка, пока за ним не явится Омега. Угрожая Терцо, убедить Омегу снять с нее наручники. Изувечить обоих. Вернуть на цепь. Терзать, резать тех, кто осмелился так с ней обращаться. О, как она его ненавидела! Нет, она не сможет отнять у него нож сейчас. В рукопашной схватке у нее нет шансов. Она потеряла слишком много сил. — Я нужна тебе! Это был крик отчаяния. Она слишком поздно отдала себе отчет в том, что он шел от сердца. — Никому ты не нужна, — жестко произнес Терцо. Появившийся было в его голосе дурашливый тон исчез, взгляд опять стал холодным и острым. — Никто даже не знает, что ты здесь. Все Министерство думает, что ты мертва. — Нет, ты не понимаешь! Я нужна тебе! Лично тебе! — Сестра почувствовала, как по ее щекам потекли слезы, настоящие слезы. — Кроме меня, у тебя никого нет! Ты нуждаешься во мне, потому что я единственный человек, который был с тобой все эти годы! Единственная, кто тебя помнил! Мы срослись, Терцо! Мы стали неразделимы! Мы не можем друг без друга. Это безумие связало нас вместе! Папа прислушался. — Ты не сможешь меня убить, потому что в глубине души нуждаешься в этой связи! И ты будешь держать меня при себе, потому что боишься ее разорвать. Ты знаешь, что я права! — Да, не скрою, это привлекательно. Я, конечно, много думал об этом. Он задумчиво провел ножом по ее щеке, убирая упавшую на лицо седую прядь. Она чувствовала, что дрожит. Черт возьми, почему она дрожит?! — Узнать, сколько боли ты сможешь вынести, прежде чем начнешь умолять о пощаде, — продолжал Терцо. — Следить за тем, чтобы ты оставалась живой. Лелеять эту связь. Сделать тебя своей питомицей. Заставить искать моей милости, научить угождать, чтобы я был добр к тебе. Всю боль, что ты мне причинила, вернуть тебе назад. Он цокнул языком. — Бедная Сестра. Ты — единственная, кто в этом нуждается. Я — больше нет. — Ты же хочешь отомстить… — пролепетала Император, цепляясь за последний беспомощный аргумент. Одно молниеносное движение — он полоснул лезвием по ее шее. Из горла мгновенно хлынула кровь. Сестра инстинктивно схватилась рукой за открывшуюся рану, пытаясь ее зажать. Паника накатила на нее звенящей волной. Рот наполнился кровью, соленой и горячей. Кровь клокотала в горле, мешая дышать, и только с огромным усилием она смогла сделать судорожный вдох. Что-то звякнуло металлом о камень. Это был нож, который Папа уронил на пол в нескольких шагах от нее. Держась одной рукой за шею, ставшую скользкой от крови, другой Сестра оттолкнулась от пола, помогая себе ползти. Она не умрет здесь! Не так! Не от его руки! Она выживет! Всегда выживала! Даже если нет — она сможет забрать его с собой. Она утащит его в ад. Только бы добраться до ножа! Собирая последние силы, она сантиметр за сантиметром продвигалась по направлению тускло мерцавшему на полу лезвию. Осталось совсем чуть-чуть. Только протянуть руку. Папа отпихнул нож носком ботинка. Тот со звоном отлетел в дальний угол комнаты. Захлебываясь собственной кровью и ловя остатки сознания, Сестра с ненавистью уставилась на Терцо. В его лице не дрогнул ни один мускул, но ей казалось, что внутри он насмехается над ней. — Я уже отомстил. Он отступил назад, сливаясь с темнотой. Сестра растянулась на полу. У нее больше не оставалось сил бороться. Она перевернулась на спину, чтобы видеть тоскливый желтый свет потолочной лампы. Она ощущала, как с каждой каплей крови из нее утекает жизнь. Перед глазами плясали черные точки. Через секунду ей показалось, что это маленькие черные пауки, которые устремляются к ней изо всех углов. Их становилось все больше и больше, пока они не заполнили все видимое пространство. Последним, что она чувствовала, был ужас. 4. Папа шагал по коридору с такой скоростью, что Омега едва поспевал за ним. Риза развивалась и хлопала за его спиной, словно птичьи крылья. Немногочисленные Братья и Сестры, бывшие в тот день в церкви, жались к стенам и разевали рты при виде воскресшего мертвеца. Некоторые перешептывались, другие просто стояли, как громом пораженные. — Эй, постой! — крикнул Омега. — У тебя швы разойдутся! Не сходи с ума! — Что? — Терцо остановился и глянул на него, как будто не сразу понял вопрос (Омега невольно сжался под этим взглядом). Потом словно вспомнил что-то и спохватился, всплеснув руками. — Я уже давно это сделал. — Куда ты вообще несешься? — гуль нагнал его и чуть не схватил за плечо, но в последний момент решил, что не стоит этого делать. — Куда мы идём? Ответа не последовало. Некоторое они время петляли по коридорам первого этажа, пока не добрались до отдаленного медицинского крыла. Папа резко остановился у черной двери крематория. Воздух здесь был другим. Тяжелым, сладковатым, с едва уловимым запахом гари и чистящих средств, которыми тщетно пытались перебить то, что выветрить невозможно. — Ключи! — скомандовал он. В такие моменты Омеге хотелось надавать Терцо пощечин. Просто чтобы сбить с него это тупое навязчивое состояние, в котором тот не обращал внимание ни на что, кроме занозы в собственном мозгу. Туннельное зрение и эмоциональный драйв заставляли его мир сужаться до единственной точки на горизонте. И все же Омега послушно снял с пояса тяжелую связку, которая была вручена ему несколько дней назад (в эти дни Папа никуда не ходил без своего гуля), и начал подбирать ключ. Терцо не торопил его, хотя Омега практически мог ощущать электричество, исходящее от его напряженной фигуры. Едва войдя в помещение, Терцо стал стаскивать с себя папскую ризу. На пол упала золотая митра, сброшенная неосторожным движением. Он избавился от черного подрясника, стянув его через голову. На нем осталось только белье и бинты, которые покрывали большую часть его тела. Все это он свалил в кучу на полу перед собой. Затем, будто этого было мало, он с силой провел руками по лицу, размазывая грим. — Омега, заводи печь! Гуль осторожно прикрыл дверь, опасаясь, как бы внутрь не проникли нежелательные взгляды. Он отворил дверцу кремационной печи и отошел к пульту управления. Папа тем временем затолкал внутрь всю снятую с себя одежду, которую он часом ранее позаимствовал у трупа из стеклянного гроба. Своего трупа. — Ну, отходи, — сказал Омега. Терцо отступил на несколько шагов. Гуль взялся было за дверцу камеры, чтобы закрыть ее, но замешкался и вопросительно взглянул на Папу. — Оставь, — сказал тот. Печь взвыла. Они оба уселись напротив на металлической скамье и стали смотреть, как горит папский наряд. Сперва он почернел и съежился, затем начал прогорать и превращаться в золу, смешиваясь с пеплом Альфы, смешиваясь с пеплом старого тела Терцо, смешиваясь с пеплом прошлого, из которого он некогда восстал, словно Феникс. Папа неотрывно смотрел на пламя, и языки пожара отражались и плясали у него в глазах. Они сидели там, пока огонь не утих. 5. Спустя две недели, проходя по коридору, Копиа уловил доносящийся откуда-то из глубины здания тихий, мелодичный звук. Он прислушался: это походило на нежный, манящий голос флейты. Мелодия струилась и переливалась, в ней слышался какой-то задумчивый бессловесный зов. Заинтригованный, Копиа двинулся навстречу. Через некоторое время у него уже не оставалось сомнений, что звук доносился из его собственной комнаты. Ступив на порог, он осторожно заглянул внутрь. Терцо сидел на диване, прижав серебристую флейту к губам. Его пальцы мягко перебирали клапаны. Увидев Копиа, он не перестал играть, просто вскинул брови, и в выражении его глаз мелькнуло что-то дурашливое. Копиа прислонился к косяку и, переплетя руки на груди, стал слушать. При этом он не мог сдержать улыбку. Мелодия не была каким-то заученным произведением. Это была свободная импровизация человека, который не умел играть на инструменте, однако имел к этому природный талант. Наконец Терцо опустил флейту и бережно вытер влагу с инструмента, нагретого его дыханием. Несколько секунд они просто молчали, жмурясь, как коты, в лучах струящегося из окна солнечного света. — Я слышал, что, играя на дудочке, можно приманивать крысят, — ухмыльнулся Терцо. — Чтобы сбросить их в пропасть? — подхватил Копиа с ответной улыбкой. — Но ведь сработало. — Вообще-то… хм… я и так сюда шел, — замялся Копиа, сжимая под мышкой папку. — Да? — удивился Терцо, и тут же хитро сощурился. — Знаешь, я могу играть на разных флейтах. У Копиа в миг перехватило дыхание. Его обожгло харизмой Терцо — этим знойным обаянием, особенно свойственным брюнетам. Он попытался придумать шутку в ответ, но все мысли перемешались у него в голове. Он крепче сжал папку, отчаянно надеясь, что не краснеет, и от этого и вправду начал краснеть. — Откуда столько паники в глазах, крысенок? — заулыбался Терцо. — Есть блокфлейты, пикколо, китайские, бансури… О, погоди, ты же не подумал о кожаной флейте? — Заткнись, придурок! — рявкнул Копиа. — Что ты вообще здесь делаешь? Он сконфуженно переступил с ноги на ногу. Только бы Терцо не продолжал свои намеки, иначе он… Он сам не знал, что будет иначе. — Ну… — начал Терцо. — Видишь ли, комната, которую ты мне выдал, неудобная. Она тесная, далеко до ванной, окно на восток, солнце мешает спать, и… — он запнулся, — если честно, есть проблема с кошмарами. Вообще, я чувствую себя несколько хуже с тех пор, как съехал отсюда и стал жить отдельно… Настало время Терцо смущенно прятать взгляд и подбирать слова. — Я, гхм… чувствую себя отчасти некомфортно. Некоторые проблемы с эмоциональным состоянием и… эм… — Тебе стало хуже? — забеспокоился Копиа. — Не то что бы… нет, даже нет, но… Я решил зайти в гости, и… понял, что соскучился по братьям Марио. — Терцо внезапно сменил тон. — Тебе не скучно тут одному, а? — Ты можешь пожить у меня, — улыбнулся Копиа. — Правда? — Терцо вскинул вскинул на него взгляд, но тут же кашлянул с деловым видом. — То есть, эм, это только до тех пор, пока мы не найдем покои, достойные моего величия, верно? Хотя Копиа на этот раз не подал виду, но предложение Терцо отдалось глубокой радостью и волнением внутри. В конце концов, это он не отходил ни на шаг от постели Третьего, пока тот лежал без сознания после стычки с мантикорой. Он твердо знал, что когда Терцо очнется, он должен увидеть именно его лицо. Терцо так хотел. Облегчение и доверие в глазах Третьего стало для него лучшей наградой, когда пациент наконец пришел в сознание. Копиа понимал, что еще до того, как Терцо скажет что-нибудь вроде «А, это ты, придурок», этот взгляд поведает куда больше, чем слова. Это нежное чувство воссоединения было всем, чего Копиа желал в эти дни. Просто знать, что его доверие к человеку, который сначала целился в него из револьвера, а потом защищал своим телом, истекая кровью, было взаимным. Между ними все было так сложно. Несмотря на большую кровопотерю, Папа пришел в себя на удивление быстро. Он уже не выглядел изможденным, как когда-то, хотя его фигура и сохранила некоторую угловатость и сухощавость — как у зверя, пережившего тяжелую зиму. Все же Папа постепенно восстанавливал форму. Омега тоже постоянно был где-то рядом. Вечером того дня, когда (как знал Копиа) с Сестрой Император было покончено, он случайно увидел, как Омега снимал с Терцо кандалы. Ключи от них нашлись в потайном отделе стола в кабинете Сестры. Копиа снова наблюдал за ними тайком из соседней комнаты и видел, как Третий горячо пожал Омеге руку, глядя на него прямым, открытым взглядом. Потом он встряхнул кистями, освобожденными от многолетней тяжести, и Копиа показалось, что сейчас он взлетит, как птица — так легко и свободно он вздохнул. Омега: Ты знаешь миф о Прометее? Терцо: О несчастном греке и орле? Омега: О бунтующем титане, который принес людям огонь с Олимпа. За это боги приковали его к скале. Орел клевал его печень, но каждый день она отрастала заново. Терцо: Я вижу, к чему ты клонишь. Омега: Так вот, недавно я узнал, что у него было камео в одном из приключений Геракла. Геракл убил орла и уговорил Зевса освободить мученика. Но Зевс все-таки оставил Прометею окованным один палец, чтобы тот помнил, кто здесь босс. Терцо: Дерьмовая концовка. Тот, кто придумал ее, явно не учел дух оригинала. Омега: Вот именно. Но мы переписали концовку. Сделали такой, как нравится нам. Некоторое время они молчали, обдумывая сказанное. Терцо потирал запястья. Наконец, Омега решился спросить. Омега: Все это время ты хотя бы чуточку понимал, что делаешь? Терцо: Ты вообще знаешь, как работает магия хаоса? Омега: Никто не знает, как она работает. Терцо: Вот именно. Гуль окинул его теплым взглядом. Омега: Ты и правда вернулся. Теперь Копиа смотрел на запястья Терцо и видел, что на них оставались лишь слабые следы от заживших ран. Со временем уйдут и они. — Конечно, — кивнул Копиа. — Как раз за этим я сюда и шел. — М? — Третий удивленно моргнул и отложил в сторону флейту. — Но прежде чем мы поговорим об этом, я хочу задать тебе один вопрос. — Копиа встал перед Третьим и взглянул на него со всей прямотой, на которую был способен; эта тема не потерпела бы уверток. — Ты планируешь снова стать Папой? Терцо резко встал и, не глядя на Копиа, сделал несколько шагов туда-сюда по комнате. Обернулся. — А ты? Четвертый нервно сглотнул. — Видишь ли, теперь, когда я чувствую себя более уверенно и гули меня слушаются… когда я… как бы это сказать… После того дня я… — Чувствуешь себя тем, кем тебе предназначено было быть? — подсказал Терцо, пристально смотря на него. — И твоя номинальная роль перешла в реальную? — Да! — выдохнул Копиа. — Да, я хотел бы остаться Папой, потому что теперь чувствую, что это мое. Он замолчал и уставился на Терцо, ожидая ответа. Его шея все еще помнила пальцы Третьего, когда тот душил его в приступе ярости, узнав о титуле, который он носит. Помнил он и крепость объятий, когда Терцо, доверившись, плакал у него на плече. — Честно говоря, — Третий запнулся, — я не чувствую в себе готовности выступать. Ну, знаешь, панические атаки и все такое… — Да, — понимающе кивнул Копиа. — Думаю, тебе еще рановато. — Если бы я сейчас оказался перед толпой людей, я бы почувствовал себя очень странно. Я бы… сбежал, — хмыкнул Терцо. — Ты всегда сможешь снова стать Папой, если захочешь. Но сейчас я буду рад, эээ, понести это бремя за тебя, — дипломатично завершил Четвертый. — Да будет так! — О, я так рад! — у Копиа перехватило дыхание от огромного облегчения и восторга. — Нам столько всего нужно сделать! А гули? Мы ведь простим их, да? Они находились под чужим влиянием… О, Миранда! Я позову Миранду! Она будет рада вернуться и увидеть тебя… — Надо сделать в комнате перестановку, — практично заметил Терцо. — И мы наконец уберем это чертово полотенце со стены, — он сделал жест в сторону пледа с изображением солнца, который прикидывался гобеленом. — Хорошо… Оно даже не мое. Но, пожалуйста, позволь оставить котенка. Они замолчали и вместе уставились на настенный плакат. Там, на фоне белых облаков, котенок цеплялся за бельевую веревку. «ДЕРЖИСЬ, МАЛЫШ!» — гласила надпись. Фон был неуклюже приделан в фотошопе. — А, чуть не забыл! — вскинулся Копиа. Я ведь за этим сюда и шел. Он выудил из-под мышки папку, едва ее не уронив, и раскрыл на первой странице. Затем аккуратно извлек лист, выглядящий как официальный документ. — Во времена работе в архиве я постоянно ронял стопки документов, хаха! — он неловко рассмеялся. — Все разлеталось, целый снегопад из страниц… Сестры заставляли меня раскладывать все по порядку… В общем, речь не о том. Раз уж ты остаешься здесь… Я подумал, с твоей ненавистью к Церкви и организованным религиям… иерархии и начальству… ты можешь представлять некоторую проблему. Ну, знаешь, появляться, как Призрак Оперы, пугать монахинь, добавлять яд в сладости на кухне и все такое… Пытаться поджечь здание… Вот я и подумал, что если дать тебе управлять всем этим, ты будешь слишком занят, чтобы воплощать в реальность свои злокозненные планы. И как на счастье у нас освободилась одна должность… Наверняка, ты захочешь изменить название, потому что… ну… кхм… в общем… Тада-а-ам! — Копиа протянул ему листок. — Хм, посмотрим… — Терцо взял бумагу, сощурился, отдалил ее от глаз и скривил непонимающее лицо. — Что на хрен такое Брат Император?