Глава 4. Они не боятся света, но боятся таблеток

Золотистые, мягкие кудри целует солнце, раскидывая рефлексы цвета жженого меда на исписанные цветами, пожелтевшие от времени обои. От этой картины раньше мне почему-то всегда хотелось весело щуриться и нелепо улыбаться… но не теперь. Теперь стены просторной комнаты, не желая тревожить застывшую тишину, поглощали каждый лишний вдох и неосторожный шорох, пока Иванка нежно разглаживает птичьи перья. Ласточка в ее руках совсем затихла. Иванка что-то тихо-тихо нашептывает себе под нос, а я, подобно птице в ее ладонях, замерла: всматриваясь, вслушиваясь в ее движения. — Вот так, — едва слышно произносит она. —Теперь ей не будет так больно. — Когда она снова сможет летать? — Шепот путается в ее волосах, когда я заглядываю ей через плечо в попытке разглядеть птичьи раны, аккуратно перевязанные бинтами. Ее колючий свитер щекочет мне подбородок. Окна закрыты, но по полу гуляют сквозняки. В доме у Иванки теперь холодно даже летом. Подруга развернулась и хмуро на меня взглянула: она так близко, что я могла бы сосчитать все веснушки на ее лице. Её темные глаза теперь всегда чуть припухшие. — После таких ранений они больше не летают. Сердце сжалось от этих слов. — Но как же так? Она ведь не выживет без своих крыльев! Мы должны что-то придумать, Ива! — упрямо мотаю головой. — Нечего тут думать. — Строго произнесла она, вставая с пола и быстрым, но аккуратным движением перекладывая птицу в самодельное гнездо из старых тряпок. Накрывает ее с головой и передает мне в руки. — У нее серьезная, рванная рана прямо под лопаткой. Я наложила швы, но теперь ее крылья должны быть обездвижены до тех пор, пока рана окончательно не затянется. Она поднимает с пола склянку с зеленкой, пинцет и иголку с ниткой, и, не оборачиваясь, уносит их в ванную комнату. Иванка вышла, давая понять, что разговор окончен. Знаю, что нет смысла кричать ей вслед. Окидываю комнату тоскующим взглядом: на комоде из темного, гладкого дерева все та же керамическая, расписная ваза — «фамильные сокровища», так мы с братом называли старинные, драгоценные изделия в доме мистера и миссис Новак. Раньше в ней красовались пышные хризантемы или пионы, а порой и яркие, солнечные мимозы. Но теперь ваза пустая. Иванка больше не бегает по утрам на рынок за цветами. Цветочная лавка миссис Коннол обанкротилась несколько месяцев назад. Комната, подобно осенним деревьям, поредела: мебели стало вдвое меньше. Пропали все те пушистые игрушки, которыми были усыпаны серый ковер и широкая кровать. Жираф Воланд, Чеширский кот, фарфоровая кукла Паулина — куда они все исчезли? Мисс Марин на уроке как-то дала каждому из нас задание — написать рассказ о том, какие звери водятся в янтарном лесу и почему нам опасно ходить в него в одиночку. Все писали про диких кабанов, бурых медведей, бешеных лисиц, разъяренных волков и рогатых лосей, Пьетро написал жуткий рассказ про ядовитых змей. Когда же очередь дошла до Иванки, она поднялась со своего места, тряхнув голубыми лентами на волосах, и вышла в центр класса, гордо задрав подбородок. На мгновение в классе воцарилась тишина, и Мисс Марин ободряюще ей кивнула. Следующие слова Иванка произнесла твердым, совсем взрослым голосом: «Война — самый голодный и безжалостный зверь. Но обитает она не только в лесу. Она прячется в доме каждого…» Мисс Марин тут же обратилась к Иванке, вежливо ее прерывая. Одноклассницы испуганно вжали головы в плечи, мальчишки же странно переглядывались. Один только Пьетро смотрел на Иву с опасением, медленно качая головой из стороны в сторону — «остановись». Все знали что подвергать сомнениям решения действующей власти Заковии запрещено. Но Иванка, убедившись что все слушают, обвела класс тяжелым взглядом и упрямо продолжила: «Война съедает всё с нашего стола. Конфеты, мандарины, шоколад… всё съедает! Она ест детские игрушки: пластмассовые машинки, резиновых динозавров и фарфоровых кукол!» Помню, как странно в тот день вокруг Иванки кружили пылинки света, как солнце укрыло почти половину ее лица. Но я все равно, щурясь, пыталась разглядеть выражение ее глаз. Она казалась мне сотканной из огня и света. «Война проглатывает целые дома, машины!» Мисс Марин подошла к ней, уже настойчиво требуя сесть на свое место, но Иванка упрямо продолжила: «Но самое страшное: она живьем заглатывает детей». Сквозь ткань в ладонях беспокойно копошится ласточка, рассеивая морок. Прижимаю ее ближе к груди. Наверное, игрушки Иванки тоже съела Война. Под пальцами лопается блистерная фольга, выводя из ступора. Шершавая, серая таблетка падает на ладонь. Последняя. Легкие на секунду сковывает страхом. Кап-Кап. Вздрагиваю и оборачиваюсь на звук: ванна уже наполнилась до краев. Из комнаты в спальню перебирается многорукий пар, оседая маленькими, сверкающими капельками на зеркалах. Глубоко вдыхаю, и на выдохе ладонь сжимается с новой решимостью. Как вдруг, вспомнив про время, оборачиваюсь и вижу, что… Нет того мягкого зеленого кресла, в котором так часто засыпал Пьетро. Только крошечная, резная шкатулка из эбенового дерева стоит на своем привычном месте: на высоком трюмо, перед огромным зеркалом. Ни на дюйм не сдвинулась. На секунду я даже подумала, что, быть может, вся эта комната обрастала мебелью вокруг нее одной. Поднявшись с пола, подхожу к шкатулке и провожу пальцами по ее неровной, прохладной поверхности, стирая тонкий слой пыли. — Дедушка рассказывал, как прятал её в хлебе, когда перевозил через границу. — Шепот Ивы разносится эхом в отголосках памяти. — Можешь себе представить? Когда войска, в которых он служил освобождали Ленинград, он побывал в настоящем дворце Романовых! Там он ее и нашел. — Взволнованный голос подруги отдается звоном в ушах. — Представляешь, она могла принадлежать одной из принцесс! Обвожу кончиком ногтя сложную, извилистую гравировку лебедя, взмахивающего огромными крыльями, во все стороны разметая речные брызги. Сбоку, на полированной стороне, под изящно выгравированными цифрами, как и всегда вставлен ключик. Проворачиваю его, отчего механизм издает привычный щелчок. Крышка поднимается с жалобным скрипом, и комнату накрывает мелодия «Лебединое озеро» Чайковского. Маленькая, поломанная балерина из жемчуга, взмахнув руками, медленно кружит, подрагивая, под его стройный мотив. Трещина проходит от основания блестящих, розовых пуант до полированного черепа бедняжки, раскалывая жемчужное личико на две равные части, отчего кажется, будто одну половину исказила гримаса горя, а другую — выражение сдержанного ликования. Вздрагиваю, когда Ива возвращается в комнату и плюхается на кровать. Замечаю ее укоряющий взгляд и тут же виновато закрываю шкатулку. Она отворачивается и опускает ладонь на макушку Асоль, запуская пальцы, испачканные в зеленке, в теплый, длинный мех, рассеянно почесывая. Та в свою очередь фыркнула и положила свою лохматую морду на ее колени, утыкаясь носом в свободную ладонь. И когда только она успела из очаровательного пушистого щенка, вырасти в грозного вида, громадную немецкую овчарку? Казалось, мистер Новак только вчера принес ее с фронта и положил на колени Иванке, когда мы в свете керосиновой лампы читали «Алые паруса».. — Но после того как затянется, она ведь сможет взлететь? — не успокаиваюсь я. — Взлететь-то она может и сумеет, но ее стая к тому времени уже давно улетит на зимовку. В одиночку ей не выжить, — голосом, не терпящим пререканий, выносит она жестокий приговор. Багряный горизонт за стеклами гигантских окон, что окропляет верхушки елей и сосен, затягивает темными, рыхлыми облаками, отчего небо приобретает оттенок вулканического пепла. Скоро совсем стемнеет. Пальцами обхватываю стакан с прохладной водой, когда кладу таблетку на язык. Опрокидываю голову, и ледяная жидкость разливается по горлу. Требуется пара секунд, прежде чем комната перед глазами перестает кружить. Но затем наступает долгожданная, звенящая тишина. Липкие голоса и размытые образы медленно тают и вместе с паром впитываются в пол, потолок и стены спальни. Они не боятся света, рассеянно отмечаю я, но боятся таблеток. Губы медленно растягиваются в безумной улыбке. Это хорошо. Пусть боятся.