Глава 8. Придет серенький волчок

Комнаты жмутся друг к другу озябшими птенцами — широкие окна, стеклянная люстра, высокие зеркала, балетные станки, чёрно-белые мишени, жёлтые цветы, тяжёлые портьеры… Люди в форме, в отражении зеркал, с перекошенными лицами, смотрят в одну точку за моей спиной. Тени пляшут над ними, рисуя зловещие гримасы. Стены кружат, вертятся, но стоит протянуть к ним руки — осыпаются. Только затем, чтобы вновь собрать себя заново. Пространство искажается и шипит, будто экран старого, советского телевизора, — и вдруг замирает, прежде чем сжимается с громким хлопком и обрушивается ледяным дождём. За водяной завесой и клубами дыма дышать становится невыносимо. Шаги замедляются, будто увязли в нефтяной луже. Глаза устремляются в затянутое дымом небо — но в ответ лишь сотни ледяных дождинок прошивают влажные зрачки. Когда касание обжигает ладонь, ноги уже по колено в воде. Мокрые пальцы крепко сжимают — и дышать вдруг становится легче. — Я здесь. С тобой. Под нами океанская бездна простирает руки в чёрную пустоту. — Ты придёшь? Пальцы непроизвольно сжимаются, царапая ногтями шершавую поверхность матраса. Лёгкие выталкивают воздух с каким-то хрипом, будто и правда наглоталась воды, выбрасывая из сна. Темнота жжёт роговицу, сужая пространство до одной маленькой чёрной точки. На черепную коробку будто давит пара сильных рук. Звонким эхом в ушах стучит витиеватый сердечный ритм — будто и правда где-то внутри клокочет гроза. Нащупываю под подушкой успокаивающую поверхность приклада. Сжимаю запястье. Один-два-три-четыре… Озираюсь, когда взгляд спотыкается о тушу Клинта, что раскинулся в метре от моего матраса, всё в той же вонючей униформе. Его мирное посапывание — единственный звук, тревожащий тишину сырых стен. Никого. За окном — если так можно назвать дыру в стене — тревожно хрустнула ветка. Морщусь: на запах Клинта могла бы сбежаться вся волчья свора. Будто в ответ на мои мысли, где-то вдалеке взвизгнул койот. Глаза перебегают из одного угла комнаты в другой, разум дорисовывает объём двухмерного пространства, что сжалось под тяжестью ночи: стул со сломанной ножкой, два пыльных матраса, пробитое окно, облезлые стены. Не отель на Оушен-Авеню, и всё же лучше ночёвки в пересохшей канаве под кустами можжевельника — в обнимку с холодными рептилиями. В ветвях кедра, у самой крыши (или того, что от неё осталось), махнула крылом безымянная птица. «Тррр. Ттррр» — с глухим звуком об потолок бьётся жук, падает на пол где-то у самых ног, затихает на пару минут… а затем взлетает, только чтобы вновь столкнуться с полом. Так и будет биться, пока не размажет свой хитиновый череп. Лежать в темноте и прислушиваться к импульсам лобной коры, что пытается перекричать растревоженное сердце, — себе дороже. — Бартон, — пинаю лучника в бок, отчего у бедняги в горле что-то булькнуло от испуга, — обогну территорию. Тот что-то сонно промычал, отворачиваясь. Похожее на: — Не дури… ложись спать, Нат. Натянув куртку, закрепляю кобуру и, обогнув гору мусора, выскальзываю через окно. Воздух обволакивает кожу прохладой, запах сухой травы щекочет ноздри. Мир, состоящий из двоичного кода, вновь обретает когнитивные элементы: шуршащий, тревожный, настороженный — напуганный мир. Травинки шелестят под ботинками, когда перепрыгиваю через гнилую ограду. Звёзды, миллионами зеркальных осколков, гнездятся в небе, отталкивают свет, задевая радиацией сотни нервных импульсов. Всё это так похоже на океанскую бездну во сне, что паника накрывает новой волной. Глубоко вдыхаю и закрываю глаза, успокаивая дыхание. Вакуум пустоты прилип к внутренней стороне век. Слежка за министром затянулась, увела в глухие дебри юга Колорадо. Без связи с базой — из этой задницы выбираться придётся самостоятельно. Ник ясно дал понять: «Глубокое прикрытие. С глаз долой и из сердца… ну, сама знаешь. Мы пустим слух о миссии в Афганистане. Мне нужно, чтобы вы растворились в воздухе». Но на доске доказательств нити сплелись в зловещий узор. Подозрения в шпионаже привели вовсе не к слитым конфиденциальным данным или запрещённым веществам. Семь нераскрытых серийных убийств ведут к одному человеку. Мы подобрались близко — по локоть увязли в этом грязном деле. Придется привлечь федералов. И ещё этот сон… Глупые, бесполезные, детские мысли лезут в голову — будто где-то под боком, зловеще, тоненьким голоском напевает маленькая сестра:

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю,

Придёт серенький волчок

И укусит за бочок…

Белая пелена полузабытых кошмаров застилает взор, когда оборачиваюсь на шорох позади. Огибаю извилистый ствол дерева, прижимаясь всем корпусом к шершавой коре, сливаясь с тьмой вокруг.

Он укусит за бочок

И потащит во лесок,

Он потащит во лесок

Под ракитовый кусток…

Движение прекратилось. Тьму заменяют образы ускользающих паутинок сна: обволакивающая, сырая пустота и голос, что зовёт каждую ночь. Обнимает такой беспросветной, мёртвой тоской, что дышать становится невыносимо. «Ты придёшь?» Она липнет к коже, влажно пульсирует — так хочется от неё отмыться. Но до мало-мальского душа пара сотен миль. И, кажется, трупный смрад застыл в воздухе. Тихо взвожу курок, прицеливаясь, но грубое «Ккрр» отдаётся глухим эхом в тишине настороженной тьмы, перекрикивая гулкие удары сердца. Волоски на затылке встают дыбом.

Баю-баюшки-баю,

Баю детоньку мою,

Баю-баю-баиньки,

Спи, мой зайчик маленький…

Из темноты выпрыгивает чёрная тень с огромными, белыми глазами. Птица в ветвях пронзительно затрещала и испуганно взмыла в воздух, когда вытянутая лань, едва не сбив меня с ног, унеслась в кедровые дебри, всполошив вокруг себя весь настороженно притихший мирок. Обычно твёрдые руки трясутся. Обессиленно оседаю на влажный мох. — Mortem effugere nemo potest, — шепчу куда-то в пространство заклинание девочек Красной Комнаты. Никто не избежит смерти.