Глава 2

Они в самом деле сели пить чай.        Колино жилище произвело на Даню странное, откровенно жутковатое впечатление — ничего, кроме прихожей, ванной и кухни, он, правда, не видел, но то, что успел увидеть, ему решительно не понравилось. Обстановка выглядела целой, в меру чистой и относительно новой и в то же время… пустой, что ли. Без души. Даже поставленная перед Даней чашка, вся в мудреных растительных загогулинах, словно вылезла из тех бабушкиных псевдодрагоценных сервизов, что десятилетиями пылятся за стеклом в ожидании особого случая, который так никогда и не наступает. Квартирой будто бы пользовались, но не жили, и недостаток своей жизни квартира норовила возместить за счет жизни чужой. Скажем, высосав ее из случайного гостя… Тут Даня, сам себе удивляясь, тряхнул головой: что за бредни? — однако факт оставался фактом, ему было очень неуютно. Может, это конспиративная квартира? И Коля все-таки на задании, а ему нагло врет, и остается молиться, чтобы задание не касалось его? Горло конвульсивно сжалось, крошки сникерса пошли не туда, и Даня закашлялся, едва успев вернуть чашку на стол — ему только горячего чайного душа для полного счастья не хватало.        - Руки подними, — посоветовал Коля, подбирающий остатки халвы с такого же безжизненного, как чашки, блюдца.        Когда Даня замешкался, он встал, зашел со спины и, крепко, словно тисками, сжав Данины запястья, вздернул вверх. Вырываться Даня не начал лишь потому, что отчаянно першащее горло в данную секунду заботило его сильнее, но, когда опасность миновала и руки оказались на свободе, сипло рыкнул:        - Охуел хватать без предупреждения?        Получилось не столько грозно, сколько панически, и Даня, поморщившись, спрятал лицо за чашкой.        С минуту они молчали. Даня по капле цедил терпкий, бередящий пострадавшее горло чай, Коля с противным скрипом водил ложечкой по пустому блюдцу, охотясь на воображаемые крошки.        - Ты опять меня боишься.        В его голосе звучало неподдельное огорчение, но Даня не смягчился. Еще чего, стоит дать слабину, то василиски из-под земли полезут, то кое-кто другой полезет — в чужую голову без спроса. К черту такие приключения.        - Я в самом деле тут живу и в самом деле встретил тебя случайно, — добавил Коля.        Ага, вспомнишь говно — вот и оно.        - И мысли я не читаю…        Даня снова едва не подавился, на сей раз от смеха — нервного и с отчетливым налетом истерики.        Коля недоуменно выгнул бровь, но интересоваться, что здесь смешного, не стал, вместо этого резко сменив тему:        - Я ждал, что ты позвонишь. Или напишешь.        Смех оборвался, как по щелчку пальцев — к вящему Даниному облегчению: собственные реакции начинали его пугать, хотя бояться, пожалуй, если и стоило, то явно не себя. Или не только себя.        - Нахрена? — буркнул он, рассматривая колыхающиеся на дне чашки чаинки.        Их было слишком мало, на гуще не погадаешь, а жаль. Пара подсказок от вселенной пришлись бы как нельзя кстати: например, за каким фигом он сюда приперся и как бы теперь смыться без последствий.        Коля пожал плечами.        - Предложение о компенсации морального вреда все еще в силе. Редко кто отказывается.        Ну конечно, воротить нос от халявных денег — дураков мало. А что касается вреда… Сильно пострадавшим Даня себя не считал: подумаешь, на полгодика от ежеутренней яичницы пришлось отказаться в пользу овсянки — это не вред, а ржач один. Он перестал вскакивать посреди ночи от кошмаров, не ссался в штаны, услышав петушиный крик по телеку, и не просаживал ползарплаты на психологов, а значит, был в порядке, так ведь? Не нужна ему никакая компенсация.        Даня открыл рот, собираясь озвучить все вышеупомянутое вслух, но слова буквально замерли на кончике языка: Коля поднял глаза от блюдца, и глубокий, пронзительный взгляд обездвижил Даню так же надежно, как пару минут назад — Колины руки.        - Почему ты со мной не связался? — спросил Коля.        «Мы точно все ещё говорим о деньгах?»        Задать вопрос Даня не успел. Под веками и в груди полыхнуло тугим жарким гневом — он вскочил, опрокидывая стул и одновременно швыряя чертову неживую чашку об пол. В ушах пронзительно пищало, наверное, поэтому Даня не услышал звона разлетающегося на куски фарфора, а через долгую секунду сообразил, что никакого звона не было. Стул надежно покоился под задницей, абсолютно целая чашка стояла на столе, и чаинки мерно колыхались в остатках коричневой жидкости. Что это было? Он сам себя загипнотизировал? Прям до реалистичных глюков? Окончательно перестав что-либо понимать, Даня поступил самым взрослым, логичным и здравым образом: отодвинул чашку и блюдце, ткнулся в освободившееся место лбом и прикрыл голову руками. Все, он в домике, не будить, не кантовать, при пожаре… Нет, не выносить первым, лучше оставить в огне и дать сдохнуть, фу, стыдоба какая…        Почему он не написал? Он собирался — уже на следующий день после возвращения в город, и вовсе не из-за обещанной компенсации, просто хотел сообщить, что нормально добрался, и спросить, как дела у Коли. Собирался — но решил, что лучше завтра. А когда настало завтра, отложил на послезавтра. А потом — на послепослезавтра. А потом все-таки нашел нужный контакт — и словил сильнейшую паничку, лишь увидев Колино имя в адресной книге. Сгоряча подумал удалить к чертям, заблочить, однако не стал — только переименовал на какую-то фигню из первого пришедшего на ум мультфильма. После этого в его башке разверзся гребаный ад. Неделю Даня почти не спал: чем больше он при свете дня уверял себя, что ничего страшного не случилось и кто-то за такое приключение еще и сверху приплатил бы, тем реалистичнее делались кошмары, которые приходили к нему ночью. Подсознание с безжалостной методичностью перебирало деревенские впечатления, докручивая их до абсурдных, но неизменно летальных исходов.        Даню дырявил из дробовика обозленный смертью несушки древний дед. Продавщица сельпо, загипнотизированная и науськанная Колей, душила его лассо из сосисок. Заживо поедаемый стаей бешеных лис, он в смертном ужасе пытался пробиться сквозь невидимый барьер к спасительной машине. В тесной исповедальне обезглавленное Колино тело сползало на пол, а в окошке маячило бледное лицо священника Александра — в растягивающемся, как дыра в резине, рту блестел частокол острых зубов, вместо глаз темнели два черных провала, и Даня отчетливо понимал, что он следующий. Курица, фонтанирующая кровью из обрубка шеи, наворачивала круги у запачканного пня, через секунду кур становилось две, затем четыре, восемь, шестнадцать — и вся булькающая, бестолково хлопающая крыльями волна сбивала Даню с ног и захлестывала с головой, не давая сделать вдох. В стремной церкви толпа закидывала его яйцами, которые на лету превращались в камни, пока нарисованные куры ехидно смеялись с заключенных в золотые оклады икон. В летнем душе Коля спрашивал его, не способного шевельнуться, парализованного: «Не хочешь?» — и не слушал отказ, это был единственный кошмар, в котором Даня не умирал, зато чувствовал себя так хреново, что лучше бы умер. За окном ревела толпа с факелами, дом полыхал, а Даня метался, задыхаясь, по задымленным комнатам и тщетно колотился в запертые двери. Священник Александр вскрывал ему вены, а потом с размаху опускал топор на шею, раз, другой, но забытье все не приходило… Под ногами проваливалась земля, и Даня летел вниз и вниз, прямо в пасть исполинского василиска…        Проснувшись в луже холодного пота (что раньше считал художественным преувеличением), Даня судорожно глотал на кухне ледяную воду и до утра зависал в ленте тик-тока или тупой телефонной игрушке. Спустя несколько дней подобной развлекухи он посмотрел на зелененького зомби, отражающегося в зеркале, и твердо решил: пора что-то делать — к примеру, взять недельку за свой счет и полечиться чем-нибудь крепким и горячительным. Это даже помогло: на сутки Даня ушел в сонный запой. Который плавно перетек в запой обыкновенный — не продлившийся, к счастью, и трех дней, потому что Дане внеурочно позвонила мама, и он имел неосторожность ответить на видеозвонок с включенной камерой, представ перед родительницей во всей опухшей красе и с трудом способный связать два слова. Чем он объяснял свое состояние, Даня помнил смутно, кажется, наплел полуправду, будто в отпускной поездке попал в аварию, где отделался парой синяков, но сильно испугался, и теперь заливает стресс. Мама плакала, Даня тоже. Данное в слезах и соплях обещание завязать он честно сдержал, затарившись вместо водки горой безрецептурных успокоительных. И если все принятые валерьянки, глицины и афобазолы и были пустышками, эффект плацебо сработал на ура. Либо разговор с мамой, пусть и не до конца искренний, помог. Так или иначе, кошмары слабели, редели, и через пару месяцев Даня, хоть и продолжал временами просыпаться от неясного страха, переворачивался на другой бок и благополучно дрых дальше, наутро уже не помня, что ему снилось.        Он в порядке. Он в полном порядке. Он…        Он очень хотел, чтобы Коля его обнял.        И гребаный Коля не разочаровал.        - Можно я тебя обниму? — спросил он сочувственно.        Удобно, наверное — не-читать мысли.        Судорожно вздохнув, Даня пробормотал что-то в знак согласия, но от столешницы принципиально отлепливаться не стал — пусть как хочет, так и обнимает, хоть сгибается в три погибели, хоть на колени встает, плевать. В тишине кухни раздалось лёгкое звяканье — это легла на блюдце ложечка. Тихо скрипнув, отодвинулся стул. А где же звук шагов? Они сидели друг напротив друга за довольно большим круглым столом, Коля не смог бы дотянуться, не подходя. Он там встал и стоит столбом, что ли? Траекторию обнимашек вычисляет, как та мемная кошка — угол прыжка? Даня хотел поднять голову и посмотреть, но тут на спину опустилась горячая даже сквозь слои ткани тяжесть, а на груди обручем сомкнулись чужие руки. И хотя Даня знал, что как-то так и будет, хотя Коля не наваливался всем весом, не давил и не сжимал, сердце будто бы остановилось, а потом резко возомнило себя спорткаром, взяв разгон до 100 км в час за две секунды — непередаваемые ощущения. Окочуриться от раннего инфаркта на чужой кухне — что за бесславная смерть! И ладно бы после литра спирта, так ведь после чая с печеньками! Расскажешь кому, не поверят, соседи по котлу животики от смеха надорвут…        Бежали секунды, тяжесть со спины исчезла так же быстро и внезапно, как появилась, а Даня все еще был не в аду. И не в раю. И даже не в чистилище. Он сидел на стуле лбом в стол, подыхающей рыбой хватал воздух и чувствовал, как бешено колотящееся сердце расталкивает легкие, пытаясь покинуть его несчастную тушку на произвол судьбы, а заодно, судя по ощущениям, норовя прихватить с собой желудок, чтобы одному скучно не было… Ну нет, блевать он не станет, нечего продукты переводить!        - Дай руку, — прозвучал в ушах Колин голос.        Как он вообще умудрился что-то услышать сквозь шум в ушах — который перестал напоминать звон и больше смахивал на рев реактивного самолета — Даня не понимал, но руку послушно выпрямил. Правда, сперва ее пришлось поискать: конечности он тоже не особо чувствовал. Точно, инфаркт. Небось и с инсультом за компанию, чтоб уж наверняка.        Обжигающе горячие пальцы коротко помассировали его запястье движением, каким обычно нащупывают пульс, замерли, надавили. Какое-то время ничего не происходило: Даня продолжал помирать и лишь вяло удивлялся, почему так долго. А затем, если продолжать автомобильные аналогии, в дело вдруг вмешался автопилот — проверил скорость, схватился за воображаемую голову и, на все лады костеря идиота-водителя, перехватил управление, педантично притормаживая несущийся спорткар до скучного сороковника. Ощущение было реально стремное — должно быть, так чувствует себя человек, очнувшийся с дыхательной трубкой в горле и пытающийся подстроиться под непривычный ритм аппарата.        Осознав, что больше не задыхается, Даня выдернул руку, которую, впрочем, удерживать насильно никто не собирался, и возмущенно запыхтел, убеждаясь, что легкие снова в его безраздельном пользовании.        - Я не просил! — хрипло рявкнул он, торопливо утирая щеки, оказавшиеся почему-то мокрыми. — Помер бы и помер, тебе-то что?        - Только не на моей кухне, — с достоинством возразил Коля. Он успел вернуться на место и отломил еще кусочек халвы, которая, очевидно, пришлась ему по вкусу. — И к слову, ты не умирал, больше на паническую атаку похоже. Неприятно, но не смертельно.        - Знаю, — буркнул Даня упрямо, — я образно.        Во рту знатно сушило, и он потянулся к остаткам чая, однако чашку ловко выдернули прямо из-под его взмокшей ладони.        - Давай я тебе лучше ромашку заварю. Для нервов полезнее.        Даня не собирался пить ромашку, Даня собирался конфисковать свой полегчавший пакет и сбежать домой — подальше от Коли и его неживой квартиры. Но заверил себя, что немного успокоиться и впрямь не повредит, а лишние четверть часа погоды не сделают. Задумываться о том, точно ли эти мысли принадлежат ему, он не стал — так и до повторной панички недалеко.