Часть 2

      Мод спешила ему навстречу. Увидев знакомый, и уже такой родной, силуэт, Хэмфри вновь ощутил, как теплеет на сердце. Это чувство он испытывал каждый раз, глядя на нее.       Мод не была красавицей, но в его глазах не было женщины прекрасней: умная, отважная, решительная, верная подруга и помощница в их нелегком труде на острове. Они назвали его Островом Усилий, и он вполне оправдывал свое название, требуя от них упорных каждодневных трудов, чтобы они могли выжить и вернуться домой, и быть счастливы. Хэмфри не сомневался, что они добьются этого и будут счастливы долго-долго. Вместе. Они заслужили свое счастье.       Волк Ларсен опять изрядно потрепал ему нервы, но, увидев Мод, он выбросил из головы бывшего капитана вместе с его дикими причудами и радостно улыбнулся ей.       Мод и правда была сильно встревожена.       — Хэмфри! Наконец-то. Я уже не знала, что и думать. Хотела сама идти на шхуну, но струсила в последний момент, — она смущенно улыбнулась. — Что вас задержало? Он? Опять?       — Да. Наш капитан верен себе даже здесь, без корабля и команды. Но не волнуйтесь, он уже далеко не так грозен, как прежде.       — Что случилось?       — Наверное, у него опять был приступ, и в результате он ослеп. Полностью.       — Господи…       — Если бы я не был таким неуклюжим, он бы вообще меня не заметил, и я давно был бы уже здесь, с вами, и вам не пришлось бы волноваться.       — А как он заметил вас?       — Я уронил винтовку. Очень глупо с моей стороны, — Хэмфри весело рассмеялся. — Из-за этого досадного недоразумения пришлось тратить время на пустые разговоры.       Мод выглядела расстроенной. Хэмфри заметил, что она слушает рассеянно и думает о чем-то своем.       — Вас огорчает то, что случилось с Ларсеном?       — Но это действительно ужасно, — она быстро подняла взгляд на Хэмфри и вновь смущенно, чуть виновато улыбнулась. — Не представляю, как он теперь будет там один, в полной темноте, без надежды вновь увидеть свет, понимая, что дальше будет только хуже. Это страшно.       Мод взяла одну из коробок, добытых Ван-Вейденом на шхуне, и они понесли припасы к своему скромному пристанищу.       Женщинам свойственно испытывать жалость, да и в целом, способность сострадать страждущим, безусловно, весьма похвальна, и то, что Мод может сочувствовать даже такому чудовищу, каким был Волк Ларсен, несмотря на все то зло, которое он причинил людям и ей самой, говорило только о ее добром сердце и великодушии. Хэмфри понимал это и разумом своим мог только приветствовать. Раньше он горячо поддержал бы свою спутницу, но теперь, проведя столько времени рядом с Волком, он не мог. Он не смог бы убить его, разве только защищая свою жизнь или Мод, но и сострадать ему он не мог. И хотя Мод натерпелась от Ларсена не меньше, Хэмфри помимо воли почувствовал укол досады.       — Да, это страшно, но, быть может, это возмездие?       — Возмездие? Может быть. Но воздает Господь, а мы — только люди.       Мод внезапно остановилась.       — Хэмфри, мы не можем его так оставить.       Ван-Вейден нервно пожал плечами. Досада росла, и в его голосе прорвались нотки раздражения, которые не удалось скрыть.       — Может, вы зря так за него переживаете? В конце концов, я видел его сегодня, и он вовсе не произвел впечатления страдальца.       В памяти некстати всплыло появление Ларсена на палубе и его полный отчаяния призыв «Господи! Господи!», но он предпочел умолчать об этом эпизоде.       — Те же глумливые шутки, те же издевательские выходки. Наглости и самомнения, кажется, еще прибавилось, а так, если бы не слепота, я бы никаких перемен не заметил. Да и не можем мы ему ничем помочь.       — Но он же все-таки человек. Человеку надо по крайней мере есть. Как он сможет приготовить себе пищу, если ничего не видит? И одиночество. Пока он видел, он мог чувствовать себя хозяином на своем корабле, но теперь он для него — тюрьма. Одиночество для запертого во тьме, когда не с кем даже словом перемолвиться, это страшно, а для умирающего, знающего, что он умирает, страшно вдвойне. Если бы он мог хотя бы обратиться к Господу, попытаться хотя бы перед встречей с Всевышним облегчить свою душу покаянием и молитвой… Но вы знаете, он лишен даже этого утешения. Вы только представьте себе, Хэмфри, какой ужас он должен испытывать. Такого никому не пожелаешь, даже самому последнему негодяю.       Хэмфри шагал рядом с Мод, слушал и поражался с каждым словом все больше и больше. Мод, его Мод, которую он едва сумел вырвать из лап этого чудовища, которая так радовалась, когда они вместе сбежали с его проклятого корабля, которая была в отчаянии, когда Ларсен вновь появился в их жизни, и которая так беспокоилась за него, Хэмфри, когда он отправлялся на шхуну за очередной партией припасов, теперь так переживает — о ком, об этом же ненавистном Ларсене, которого сама боялась до дрожи?       — Он сам лишил себя надежды и обрек на ужас смерти и вечного небытия. Этот ужас — кара для любого материалиста. Он отверг Бога и вдобавок еще отвратил от себя людей.       Они пришли. Ван-Вейден поставил свою ношу на камни, взял коробку из рук у Мод и поставил рядом. Еще предстояло разбирать принесенное и готовить ужин.       — А что до пропитания — он знает шхуну как свои пять пальцев. Справится.       Мод промолчала. У них с Хэмфри впервые произошел такой серьезный разговор, и впервые возникли разногласия. Ей было жаль, что причиной стал Волк Ларсен, но отказаться от того, во что верила и что считала важным, она не могла. Она верила, что Хэмфри понимает ее и на самом деле разделяет ее убеждения — иначе и быть не могло: тот Хэмфри, которого она успела узнать, не мог думать иначе, — просто он стал свидетелем слишком многих злодеяний, совершенных Ларсеном, и сердце его ожесточилось. Это понятно и объяснимо, и это пройдет, обязательно пройдет.       Сама Мод вовсе не питала иллюзий насчет Ларсена. Он циник, для него нет ничего святого, он презирает людей, ни в грош не ставит человеческое достоинство и жизнь. Он издевается и провоцирует, и это доставляет ему извращенное садистское удовольствие. Для него нет авторитетов, нет морали, он признает и уважает только силу. Он безбожник и богохульник. И, наконец, он убийца и насильник. Воистину он чудовище, в котором осталось очень мало человеческого.       Мод старалась не вспоминать, как Ларсен набросился на нее. Она очень хотела забыть и попытку насилия, и самого Ларсена, и больше никогда его не видеть и не слышать о нем. Но судьба распорядилась иначе. Мод боялась, очень боялась. Она и вправду переживала за Хэмфри и действительно хотела бежать разыскивать его на шхуне, но не смогла. Она поняла, что, как только увидит Волка, сразу все вспомнит. Вспомнит и заново ощутит, как ее сжимали железные тиски его страшных рук, из которых нечего было и думать вырваться, бесстыдно, нагло шарили по ее телу и рвали на ней одежду; вновь почувствует исходящий от него тяжелый запах пота, сигар и виски, когда он прижимал ее своим телом к переборке каюты, а она билась и изворачивалась, отчаянно и безнадежно, как попавшая в силок птица. А он сразу поймет, что она вспомнила, почувствует ее страх и ухмыльнется — Мод была в этом уверена. Ей было стыдно за свое малодушие, но она ничего не могла с собой поделать.       Хэмфри был во всем прав: Ларсен полностью заслужил все свои теперешние несчастья и сам, своими руками загнал себя в ту жуткую яму беспросветной тоски и отчаяния, в которой теперь наверняка пребывал. Наверное, это действительно расплата — Мод не взялась бы оспаривать справедливость такого исхода, но и судить она не бралась. Несмотря ни на что, она продолжала видеть в нем страшного, отталкивающего, опасного, но — человека, а не зверя. Она боялась его, но не считала возможным для себя просто отмахнуться от него, как от назойливой мухи, бросив умирать в одиночестве.        Поэтому на следующий день за ужином она решила еще раз попробовать поговорить с Хэмфри. Он пребывал в прекрасном расположении духа и увлеченно делился с ней своими планами на будущее.       — Мы починим шхуну и выйдем в море, Мод! Я уверен, у нас получится. Надо откачать воду из трюма и заделать пробоину. Инструмент на шхуне есть, помпа тоже. Разберем какую-нибудь внутреннюю переборку — будет дерево, чтобы залатать дыру в днище. Будет много работы, но мы справимся! Мы выйдем в море, Мод, представляете? Хэмфри Ван-Вейден — капитан «Призрака». Звучит, а? — он расхохотался.       — Видел бы меня старина Чарли! — продолжал он. — Этот книжный червь за всю жизнь носа не казал дальше своей дачи и своего излюбленного клуба, где собираются такие же зануды, как он сам, дымят сигарами, читают газеты и играют в покер.       Хэмфри совсем развеселился. Мод его еще никогда таким не видела.       Он сделал вид, что поправляет пенсне, и прогнусавил:       — Хэмфри, друг мой, во что вы превратились? Вы похожи на разбойника с большой дороги. Я предупреждал, что эти ваши морские приключения не доведут до добра.       Он снова рассмеялся. Мод в ответ лишь слегка улыбнулась: она не умела так бурно веселиться и не очень-то разделяла энтузиазм Хэмфри. Может, им и удастся починить шхуну и даже вывести ее в море, но что дальше? Хэмфри, возможно, кое-чему научился за время своего пребывания на «Призраке», но она совершенно ничего не смыслит в морском деле. У нее нет ни силы, ни нужной сноровки. Они вдвоем — это даже меньше, чем один опытный моряк, а даже такой опытный моряк, как Ларсен, не сумел справиться с кораблем в одиночку. К тому же, они имеют лишь очень приблизительное представление о том, где находятся, и не умеют ориентироваться в океане.       Мод казалось, что предприятие это безнадежное, но ей не хотелось огорчать своего спутника недоверием и разрушать его воодушевление. Она лишь заметила с улыбкой:       — Ваш приятель не так уж не прав: мы действительно похожи на бродяг.       — Не на бродяг, — возразил Хэмфри, — а на пионеров-первопроходцев, открывателей новых земель, которые своим руками прокладывают себе путь сквозь неведомое, борются со стихиями и покоряют их!       — Хэмфри, да вы романтик! — засмеялась Мод. — В вас заговорил литератор!       — Может быть. Но знаете, Мод, это непередаваемое чувство — смотреть на плоды своего труда, на то, что ты сделал своими руками. Я никогда прежде в своей жизни не испытывал такого. Даже самые громкие мои статьи не заставляли меня почувствовать такой восторг и гордость. Моя одежда в грязи, я зарос, как дикарь, мои руки в мозолях, а грязь, наверное, навсегда въелась в кожу, но я счастлив. Знаете, если бы Ларсен не был таким чудовищем, я бы, пожалуй, был ему даже признателен за то, что он вырвал меня из пыльного мира критических статей и прокуренных редакций и дал глотнуть свежего морского воздуха.       — Вы не любите свою работу?       — Люблю. Но невозможно всю жизнь просидеть в одном кабинете, ничего иного не изведав и не испытав. Теряешь вкус жизни, да и остроту восприятия. Так что, думаю, этот опыт и тут сослужит мне хорошую службу, и мои статьи станут более сочными и яркими, наполненными жизнью!       Он помолчал, а потом продолжил очень серьезно:       — Но есть одна вещь, за которую я точно благодарен Волку Ларсену — это встреча с вами, Мод. Мне страшно подумать, что я мог бы прожить всю жизнь, так и не встретив вас.       Он поднял голову и взглянул ей прямо в глаза.       Мод растерялась. Она не была готова к такому разговору. Нет, конечно, ей нравился Хэмфри, она была ему очень благодарна и готова была во всем ему помогать и следовать за ним куда угодно, но в его голосе и словах слышалось большее и надежда на большее с ее стороны, которое она пока не могла ему обещать, но и огорчать его не хотела.       — Я тоже благодарна судьбе за то, что встретила вас, Хэмфри. Ларсену я тоже благодарна — за то, что спас мне жизнь, не позволив сгинуть в океане. Но вы спасли мне больше, чем жизнь, и я никогда этого не забуду.       — Но вы… не любите меня?       — Хэмфри, вы мне очень нравитесь, правда, но… дайте мне немного времени. Моя жизнь до крушения текла спокойно и размеренно, а тут… Так много событий, людей, испытаний — иным и за всю жизнь столько не выпадает, как, например, вашему приятелю Чарли! — она усмехнулась. — Мне нужно время, чтобы прийти в себя. К тому же, наши испытания еще не окончены. Нас ждет много тяжелого труда, чтобы мы могли вернуться домой и тогда уже думать о будущем.       — Да, конечно, вы правы. Простите, что-то меня разобрало сегодня — и не пил, а будто пьяный.       — Когда вы думаете начать починку шхуны?       — Прямо завтра. Откладывать нельзя — надо успеть до холодов и штормов. Утром пойдем на шхуну, спустимся в трюм, посмотрим, как там обстоят дела, насколько велика пробоина. Потом надо будет подготовить инструмент, разобрать переборки и приступить к работе. Я займусь пробоиной, а вам, Мод, придется откачивать воду.       — А Ларсен? Он же наверняка попытается помешать нам.       — А что Ларсен? У меня есть винтовка — посмотрим, захочет ли он получить пулю.       — Вы сможете выстрелить в него?       — Только если он будет настолько глуп, чтобы дать повод. Откровенно говоря, я в это не верю. Он слишком любит жизнь и будет цепляться за нее до последнего. Но если даст — выстрелю, даже не сомневайтесь. Но, может статься, он больше не сможет нам досаждать: мало ли, что могло приключиться с ним за это время.       Мод невольно поежилась. Последние слова он произнес буднично и даже с некоторым злорадством. Она надеялась, что ей показалось. Им обоим было за что ненавидеть Волка, но злорадствовать? Это было бы низко. К тому же, может, это и было чистоплюйством, но от этих слов, пусть они и были по сути простой констатацией очевидного факта: не сегодня, так завтра Ларсену точно станет хуже, — ощутимо тянуло духом… того же Ларсена. Он тоже любил факты и отвергал сантименты.       — Хэмфри, вы не будете против, если завтра я приготовлю завтрак побольше и отнесу немного Ларсену? Мы же все равно пойдем вместе на шхуну. Я предложу ему нашу помощь, кто знает, может, удастся с ним договориться. В конце концов, он человек рациональный, ему нет резона отказываться.       Ван-Вейден пожал плечами.       — Попробуйте, если хотите. Но я бы не рассчитывал на успех. Вы ищете в нем то, чего в нем нет.       — Чего же?       — Человечности. Вы рассуждаете, как бы поступил на его месте человек. Пусть плохой, но человек. А он не человек, он отказался быть человеком и потерял право на то, чтобы к нему относились, как к человеку. Он Волк, или Люцифер, и относиться к нему следует соответственно.