Часть 3

      Воды в трюме было по колено. Мод казалось, что она уже целую вечность налегает на рычаг помпы. Натруженная спина ныла и требовала отдыха, руки дрожали от напряжения и усталости, а натертые ладони горели. Но все это с непривычки к тяжелому физическому труду — на самом деле прошло не так уж много времени с того момента, как она принялась за работу.       Ей требовалась передышка, но рядом с ней неутомимо стучал молотком Хэмфри, и она уговаривала себя потерпеть еще немного.       Они пробыли на шхуне уже довольно долго и подняли немалый шум, но Ларсен пока не появлялся. Поначалу Мод даже радовалась этому. Накануне она так храбро вызвалась предложить ему помощь и поговорить с ним, но, как только увидела увязший в прибрежном песке «Призрак», к ней разом вернулись все ее страхи. В трюме она испуганно вздрагивала и озиралась на каждый доносившийся снаружи звук. Но время шло, усталость брала свое, и она начала думать, что лучше б он уже пришел сам, чем потом искать его на шхуне, потому что все равно ведь нужно узнать, что с ним, и передать провизию. Даже странно, что он до сих пор не заявился. Может, действительно за ночь что-то случилось?       — Хэмфри, я больше не могу, мне надо немного передохнуть.       Мод выпустила из рук помпу, осторожно распрямила спину и откинула со лба мокрые пряди. Она едва не падала с ног от усталости.       — Да, вы правы. Давайте сделаем передышку.       Ван-Вейден отложил молоток и подтащил к ней какой-то бочонок, чтобы она могла сесть. Еще один бочонок он добыл для себя. Он тяжело дышал, но выглядел довольным.       — Что ж, начало положено, — Хэмфри оглядел результаты их трудов. — Если так дальше пойдет, думаю, за неделю закончим. Эх, сейчас бы чашечку горячего кофе!       — Да, кофе не помешал бы.       — Кофе будет в лагере. И огонь, чтобы согреться и обсушиться.       — Ничего, за работой не замерзнем. Я, кажется, натерла мозоли.       — Гордитесь ими! Это знаки посвящения в рыцари!       — Рыцари молотка и помпы!       Они оба рассмеялись. Уставшие, вымокшие до нитки, они покатывались со смеху, сидя в полузатопленном затхлом трюме, насквозь провонявшем тюленьими шкурами. Бочонок, на котором сидел Хэмфри, внезапно перевернулся от неловкого движения, и он рухнул в воду, подняв целую тучу брызг, но это вызвало лишь новый взрыв смеха.       — Хорошее веселье бодрит не хуже хорошего кофе! — воскликнул Хэмфри, отсмеявшись. — Ну что, потрудимся еще немного? Вы как, Мод?       — Да, думаю, меня хватит еще на какое-то время.       Мод вернулась к помпе, а Ван-Вейден вновь застучал молотком. Работа кипела.       И вдруг свет, лившийся в трюм сквозь открытый люк, заслонила чья-то тень, и с палубы послышался до боли знакомый голос.       — Эй, там, в трюме! Вы что там делаете? Хотите потопить мою шхуну?       — Наоборот, хотим починить ее и выйти в море!       Голова Ларсена показалась в проеме. Мод не видела его с той последней ночи на «Призраке» и поразилась переменам в его облике. Следы болезни и переносимых страданий явно проступали на его лице. Он осунулся, бронзовый загар будто вылинял, кожа приобрела сероватый, землистый оттенок. Раньше он всегда был гладко выбрит, а теперь щеки и подбородок покрывала седая щетина. Он стал выглядеть старше лет на десять. Но главное — глаза. Прежде живые и выразительные, они потускнели и застыли, будто остекленели, навсегда устремив слепой взгляд то ли куда-то в бесконечность, то ли внутрь себя.       К своему удивлению Мод почти не ощутила страха при его появлении. Наверное, отбоялась свое в ожидании этой встречи, или же физическая усталость не оставила сил на какие-то сильные переживания. В любом случае единственное, что она почувствовала, это острую жалость. Но она помнила, с кем имеет дело, и понимала, что об осторожности забывать ни в коем случае нельзя.       — Это моя шхуна! — глухо прорычал Ларсен. — И я запрещаю вам хозяйничать на ней, слышите?       — Не валяйте дурака, Ларсен! Что вы можете мне запретить? Вы забываете, что в последнее время сильно уменьшились в размерах, и уже не можете сожрать меня. Зато я теперь могу сожрать вас!       — А Хэмп сильно изменился. Вы не находите, мисс Брустер? — Ларсен криво усмехнулся. — Теперь он твердо стоит на своих ногах.       — Здравствуйте, капитан. Трудно сказать, я никогда не знала его другим.       — Жаль. Жалкое было зрелище, не то, что сейчас.       — А как вы узнали, что я здесь?       — Услышал ваше дыхание. Рад снова приветствовать вас на «Призраке», мисс Брустер. Обстоятельства могли бы быть поприятнее, но тут уж ничего не поделаешь.       — Послушайте, капитан, хорошо, что вы здесь. Мы подумали, вам теперь, наверное, трудно, а у нас хватит еды и на троих. Мы принесли вам поесть и можем приносить и впредь, если захотите. Что скажете, согласны?       — А что скажет мистер Ван-Вейден? Вы согласны делиться со мной пищей, Хэмп? Преломить ваш хлеб с Волком?       — Скажу, что мисс Брустер очень великодушна, и я не буду препятствовать ей в этом. Но предупреждаю: не вздумайте злоупотребить ее добротой!       — Я так и думал. Это было бы очень кстати, мисс Брустер. Сказать по правде, я провел немало неприятных минут, пытаясь совладать с камбузом, и результат никак нельзя назвать удовлетворительным.       — Хорошо. Тогда подождите минутку, я сейчас поднимусь к вам.       Мод взяла узелок, который предусмотрительно повесила повыше от воды, и уже поставила ногу на нижнюю ступеньку ведущего на палубу трапа, как внезапно остановилась.       — Капитан, только пообещайте…       — Не бойтесь, мисс Брустер, даже волк не станет кусать руку, протягивающую ему хлеб.       Мод выдохнула и принялась взбираться наверх.       — Тем более, — продолжил Ларсен с ухмылкой, — когда ему в голову целятся из охотничьего ружья.       Мод обернулась: у Хэмфри в руках и правда была винтовка, направленная прямо в голову Волку Ларсену.       Выбравшись наружу, Мод протянула ему узелок.       — Держите.       Он на удивление быстро поймал ее руку. Его пальцы скользнули вниз по ее предплечью, она разжала кисть, и он забрал сверток, на мгновение дольше, чем нужно было, задержав ее ладонь в своей.       — Благодарю вас.       — Пожалуйста, капитан.       Она быстро спустилась обратно в трюм.       — Кстати, мисс Брустер, что вы решили насчет моего приглашения?       — Какого приглашения?       Мод удивленно посмотрела на Хэмфри. Тот уже было опустил ружье, но при этих словах вскинул его вновь.       — Уймитесь, Ларсен! Вы играете с огнем.       Тот не обратил на его угрозу ни малейшего внимания.       — Значит, Хэмп так и не передал вам мою просьбу? Мистер Ван-Вейден, мы же с вами договорились.       — Мы с вами ни о чем не договаривались и не могли договариваться!       — Мистер Ван-Вейден, наверное, запамятовал. Ну да не судите его строго — на его месте я бы тоже обо всем позабыл.       — Ларсен, заткнитесь!       — Подождите, Хэмфри, я ничего не понимаю. О чем идет речь?       — Ничего особенного, мисс Брустер. Вас это никак не затруднит. Немного вашего времени, и все — больше мне ничего от вас не нужно.       — Так, все-таки, что? Говорите прямо.       — Я хотел бы переговорить с вами наедине. Вот, собственно, и все. Понимаю, просьба несколько необычная, а учитывая некоторые обстоятельства, может вызывать вполне обоснованные опасения с вашей стороны. Я уже говорил Хэмпу и повторю вам: я даю слово, что не трону вас.       — Мод, не слушайте его. Вы же знаете, что ему нельзя верить. Он просто провоцирует вас, и меня заодно.       — Зачем мне провоцировать вас, мисс Брустер? Какая мне от этого польза? Волк попал в капкан, из которого ему уже не вырваться. Во время нашей последней встречи мистер Ван-Вейден изволил напомнить мне, что у меня осталось слишком мало времени. К сожалению, он совершенно прав. Провокации в моем положении — непозволительная роскошь.       — Я должна подумать, капитан.       — Разумеется. Если решите принять приглашение — приходите в любое время. Я буду ждать. Правда, может так статься, что я не смогу встретить вас как должно — по объективным причинам. Тогда придется отложить разговор до более благоприятного момента. Только не слишком затягивайте, мисс Брустер, а то говорить будет уже не с кем. Будет жаль. Мне.       Тень в проеме исчезла, и дневной свет снова проник в трюм.       — Зачем вы это делаете, зачем вы слушаете его, Мод? Разве вы забыли, что такое Волк Ларсен? Разве забыли, как он опасен, что он пытался сотворить с вами?       — Хэмфри…       — Простите, Мод, но я вынужден напомнить вам, ради вас самой, чтобы вы не повторили ошибки.       — Ошибки? Разве в том, что произошло, есть моя вина?       — Нет, Бог с вами, конечно, нет. Но вы же как-то очутились с ним наедине в кают-компании посреди ночи. Наверное, в тот раз он тоже хотел поговорить…       — Нет, Хэмфри, нет, все было совсем не так…       — Я не виню вас, Мод, успокойтесь, просто предостерегаю. Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось. Я понимаю, что вы действуете из самых благородных побуждений, что вы хотите как-то облегчить его последние дни. Но он это тоже понимает. Он неплохо умеет читать людей и пользоваться их добродетелями, равно как их слабостями. Он манипулирует вашей добротой. Не позволяйте ему манипулировать вами.       — Не давите на меня, Хэмфри, пожалуйста, — Мод стало зябко, она обхватила себя руками за плечи, будто защищаясь от внезапного холода. — Я все помню и все понимаю, но с тех пор все сильно поменялось. Изменились обстоятельства, изменились мы, изменился и он. Изменился физически — это факт, с этим невозможно спорить. Но, быть может, не только. На пороге смерти с людьми, бывает, происходят самые невероятные трансформации.       — Но только не с ним. Такие не меняются, не питайте иллюзий.       — Ларсен, помнится, утверждал, что наши с вами убеждения тоже — иллюзии.       — Это не одно и то же.       — Наверное. Но я знаю одно: если человек в беде протягивает руку, отбросить ее бесчеловечно. Возможно, он тоже просит о помощи.       — Человек — да, но не убийца и насильник. Он не заслуживает жалости и снисхождения. Он сам хоть раз пожалел кого-нибудь? Нет. Так пусть пожинает свои плоды.       — Око за око? Нет, Хэмфри. Мы не судьи. Мы были свидетелями его злодейств, когда он был силен. Разве мы вмешались? Разве мы спасли от него хоть одну живую душу? Кто мы такие, чтобы судить его теперь, когда он болен и слаб?       — Но это было невозможно! Он бы просто расправился с нами так же, как со всеми остальными!       — Вот именно. Мы выбрали безопасность и отошли в сторону, позволяя Волку бесчинствовать. Мы все видели, все понимали, но не вмешивались, потому что подвергли бы себя опасности. Мы не хотели рисковать своей жизнью ради спасения чужой. Все правильно, все понятно. Но тогда теперь мы не имеем права судить, потому что это будет уже не суд, а месть.       — Кто же по-вашему может судить его? Или его болезнь делает его неподсудным?       — Для земного суда он уже вне досягаемости. Его ждет иной, высший суд, и он его не избегнет.       — Все это верно, Мод, но речь не о том, чтобы его судить, а о том, чтобы помнить, что он есть такое, и проявить разумную осторожность, не позволив ему поглумиться над собой. Это не бесчеловечно, это разумно. Разве лезть в логово зверя, пренебрегая опасностью, — добродетель? Решать вам, Мод, я не вправе приказывать вам, но я призываю вас проявить благоразумие. Вы и его не спасете, и себя погубите. Подумайте, не ведет ли вас гордыня, не впадаете ли вы в грех самолюбования.       — Гордыня? Не знаю… Но в чем она? Я вовсе не собираюсь его спасать, да и как? Тело его спасти невозможно, от его болезни нет средства. Душу? Единственный путь для спасения души — покаяние. Я была бы только рада, если бы он пришел к покаянию, но я не вижу в нем никаких признаков раскаяния, увы. Я вовсе не льщу себе надеждой, что могла бы наставить его на путь истинный, и не собираюсь читать ему проповеди. Я не столь наивна, Хэмфри. Я говорю совершенно о другом, о… милосердии, что ли. Вы же не станете утверждать, что милосердия достойны только праведники? Что же это за милосердие тогда будет?       — В чем же ваше к нему милосердие?       — Да хотя бы в том, чтобы накормить голодного, который не в состоянии сам добыть себе пропитание, или хоть ненадолго избавить его от мучительного одиночества. Вы поймите, Хэмфри, он же не воздаяния за свои грехи страшится, не Божьей кары, а просто смерти, ведь он уверен, что его ждет вечное небытие. Мне кажется, это сейчас главная причина всего, что он делает: препирательства с вами, попытки вам помешать и даже вывести из себя — это все средства почувствовать себя живым, отвлечься от мыслей о скором неизбежном конце и от ужаса, который эти мысли вызывают.       — Даже если так, ну и развлекался бы дальше, как прежде. Но нет, он хочет, чтобы вы пришли к нему одна. Какое еще отвратительное развлечение мог придумать его дьявольский ум напоследок? Какую дикую выходку он задумал? Вы не думаете, что, если вы правы насчет него, вам тем более следует его опасаться? Терять ему нечего.       Мод ответила не сразу, раздумывая над тем, что он сказал.       — В ваших словах есть резон, признаю, но… не знаю, мне почему-то показалось, что он был искренен.       — И вы говорите, что не наивны. Это самая настоящая наивность, Мод.       — Простите, Хэмфри, но я ему верю. Если я обманываю себя, что ж, тем хуже для меня.       — Вы уже один раз ошиблись, Мод, доверившись ему. А в этот раз меня не будет рядом. Подумайте еще раз, какую цену вы готовы заплатить, и не будет ли она для вас слишком высока. Иногда за ошибки приходится расплачиваться всю жизнь.       Работа была давно заброшена, и сегодня нечего было и думать вернуться к ней. Так прекрасно, так воодушевленно начавшийся день заканчивался тяжелым разговором и уже не первой размолвкой.       Хэмфри был мрачнее тучи, и Мод казалось, что дело не только в тревоге за нее, но и в обиде. Возможно, Хэмфри прав и она действительно ведет себя безрассудно? Что, если она все-таки ошибается? Что с ней будет? Если что случится, как ей потом дальше жить? Она же еще совсем недавно приходила в ужас от одного упоминания имени Волка Ларсена, а теперь готова рискнуть всем: своей жизнью, честью, будущим счастьем с Хэмфри. Наверное, она действительно ведет себя по отношению к нему эгоистично, не считаясь с его чувствами.       Мод тяжело вздохнула. Она совсем запуталась и чувствовала себя кругом виноватой. Если она послушает Хэмфри, он будет рад этому, и между ними все снова станет, как прежде. К тому же, это будет разумно, и она обезопасит себя. Но также она знала, что в таком случае она предаст какую-то важную часть себя, хоть это и кажется глупым, и это будет ее грызть долго, может быть, всю жизнь. Если же она послушает себя, то… а что тогда? Что она может? Поговорить с ним, наверняка о какой-то ерунде, просто чтобы помочь ему отвлечься от мрачных мыслей? Но потом она уйдет, и ему все равно придется остаться наедине с собой, своей болью и своими страхами. А в худшем случае она потеряет все.       Выбор казался несоразмерным и потому очевидным.