Часть 4

      Они молча выбрались из трюма на палубу. Уже смеркалось: на западе небо горело закатом, переливаясь всеми оттенками розового, сиреневого и малинового, играя яркими бликами на бескрайней водной глади, а на востоке уже проступали первые, пока еще совсем бледные звезды.       Было свежо. Мод опять поежилась, на этот раз от вполне реального холода: скорее бы вернуться в лагерь, разжечь костер, высушить промокшую одежду и напиться горячего кофе.       В лицо ударил легкий порыв свежего вечернего бриза, разметав волосы. Мод вдохнула соленый морской воздух: здесь было куда приятнее, чем в темном душном трюме. Она закинула руки за голову и с наслаждением потянулась, разминая затекшую спину; снова подставила лицо ветру.       Мир был прекрасен, спокоен и вечен, и в нем не было места звериной морали, черной тоске, грязным помыслам и поступкам, агонии и смерти. В нем не было места Волку Ларсену. Океан поглотит его — и мир очистится.       Мод вздрогнула, оторвалась от созерцания окружавших ее красот и бросила взгляд на рубку. Затем повернулась к все еще молчавшему Ван-Вейдену.       — Хэмфри, я останусь. Простите.       Он подошел к ней и взглянул прямо в глаза.       — Пойдемте, я провожу вас. Я тоже хочу ему кое-что сказать.       Они спустились внутрь. Шхуна казалась безжизненной: ни звука, ни движения — темно и тихо. Дверь в кают-компанию была чуть приоткрыта, и в щель пробивался слабый и тусклый свет.       Опять кают-компания. Внутри у Мод все похолодело, но было уже поздно.       — Свет-то ему зачем, — пробормотал Ван-Вейден, резко толкнул дверь и вошел внутрь.       Ларсен сидел за столом и курил сигару. На столе слабо горела керосиновая лампа, рядом стояла полупустая коробка из-под сигар и валялись спички.       Когда дверь распахнулась, он повернул голову, затянулся, выпустил облако дыма и произнес:       — Я не вас звал, Хэмп. Проваливайте.       Хэмфри скинул с плеча винтовку и взвел затвор. Ларсен усмехнулся.       — Ваши угрозы начинают приедаться. Вы ставите себя в глупое положение: все равно ведь не выстрелите.       — Слушайте меня, Ларсен, и слушайте внимательно. Эта женщина дорога мне, и если хоть один волос упадет с ее головы по вашей вине, я пристрелю вас как бешеную собаку. Можете не сомневаться. И еще кое-что запомните, просто чтобы понимать свое место в пищевой цепочке. Вы полутруп, Ларсен, и скоро, очень скоро, станете трупом окончательно. И это будет хорошо, это будет добро и благо, потому что существование таких, как вы, — зло. И вам еще очень повезет, если опухоль в вашем мозгу в один прекрасный день просто убьет вас одним махом. Но скорее всего мир будет отторгать вас по частям: вы уже потеряли зрение, следующими скорее всего станут слух и речь, или сначала у вас отнимутся ноги, или руки — очередность не так важна. Представляете, каково это — медленно терять связь с реальностью? Вы уже в темноте, потом наступит тишина — это ведь уже практически небытие, верно? Потом вы уже ничего не чувствуете, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, но все еще способны мыслить, понимать и испытывать ужас. Бесконечный ужас. А потом все — пустота, небытие. И вечность. Впечатляет, не правда ли? Вы превратитесь в прах и тлен, океан поглотит вас — и все, бесславный конец куска закваски, которого когда-то звали Волк Ларсен. И никто даже не вспомнит о вас. Мир не заметит вашего исчезновения. Разве что дышать станет легче.       Мод слушала, не веря своим ушам. Человек не может говорить такое другому человеку, Хэмфри не может. Но он говорил и говорил, а она не могла вымолвить ни слова, оцепенев от ужаса.       Повисла звенящая тишина. Ларсен курил. Наконец он прервал молчание:       — И всем одна участь: из праха вышли и в прах возвратятся… — размеренно процитировал он. — Да, занятная вышла картинка. Действительно впечатляет. Видно, вы и правда хороший литератор, Хэмп. Но вы забыли одну маленькую деталь: пока полутруп окончательно не стал трупом, он еще может прикончить вас!       Он смял остаток сигары об стол и встал.       — Полегче, Ларсен: у меня в руках заряженная винтовка.       — Тогда стреляйте — самое время! Иначе, если я доберусь до вас, я выдавлю из вас вашу жалкую душонку!       Он довольно уверенно обогнул стол и пошел прямо на Ван-Вейдена.       — Пожалуй, я не буду стрелять, зачем? Так куда… поучительнее. Вы хотели говорить с мисс Брустер? Она здесь. Мод, я буду ждать вас на берегу.       Он развернулся, вышел из кают-компании, прошел мимо так и не двинувшейся с места девушки и скрылся в темном проходе.       Ларсен остановился. Он не дошел всего пару шагов.       — Мод, вы здесь? — позвал он.       — Да. Добрый вечер, капитан, — голос ее дрожал, ее всю трясло.       Он подошел к небольшому шкафчику у стены, открыл дверцу, пошарил на полке и вытащил початую бутылку виски и стопку. Отвинтил крышку, плеснул в стопку виски и протянул Мод.       — Выпейте — полегчает.       Она подошла к нему и взяла стопку, стараясь унять дрожь в руках и не пролить виски.       — Только не залпом, медленно.       Сам он пить не стал. Вместо этого вернулся к столу, взял из коробки еще одну сигару и снова закурил.       — Спасибо.       Мод медленно цедила крепкий горький виски, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Становилось правда легче: спиртное разогнало кровь, ей стало теплее, и дрожь постепенно слабела.       — Хорошо, что Хэмп сбежал, — Ларсен усмехнулся. — Я вовсе не уверен, что сумел бы придушить его.       — А я его, кажется, все-таки допёк. Ну и он не промах: сумел поквитаться со мной — по-своему.       Он поморщился, поднес руку к лицу и потер виски.       — Голова болит? — спросила Мод.       — Нет, кажется, нет. Ложная тревога. Было бы весьма некстати.       — Мне очень жаль…       — Пустое! Он не сказал ничего, чего б я не знал сам. И все это чистая правда. Хотя, признаюсь, это не самое приятное, что мне доводилось слышать в жизни.       Он нашарил рукой спинку стула и тяжело опустился на сиденье.       — Нет, капитан, это не правда…       — Не надо, Мод. Присаживайтесь, кстати. К сожалению, мне нечего предложить вам, кроме виски, а это не самый подходящий напиток для дамы. Я знаю, что вы хотите мне сказать: о бессмертии души и вечной жизни. Мы с Хэмпом уже как-то это обсуждали, — он медленно покачал головой. — Нет, ничего этого нет. Есть жизнь, и есть смерть. Это единственная реальность. Когда жизнь заканчивается, остается смерть, и все.       Он усмехнулся какой-то своей мысли.       — К тому же, я ведь закоренелый грешник, и будь у меня душа, ее неминуемо ожидал бы ад. Вечные муки или вечное ничто. Богатый у меня выбор, ничего не скажешь.       — Есть и третий выбор.       — Какой же?       — Покаяние.       — А! Эта хитрая уловка попов и богатеев, когда можно всю жизнь творить любое скотство, а когда придет пора подыхать, извернуться и попытаться надуть Бога, чтобы не платить по счетам. А что бывает, когда какой-нибудь бедняга не может платить по своим счетам в реальной жизни? Его хватают и бросают в тюрьму! И никакие его мольбы о пощаде никого не трогают. Так что же, ваш Бог глупее судебных приставов? Или он, как они, берет взятки? Я не верю в Бога, но если бы верил, не держал бы его за дурака. А откупиться мне нечем.       — Но покаяние — это не обман и не подкуп. Оно должно идти от сердца, быть искренним. Бога обмануть нельзя, но искреннее покаяние он не отвергнет.       — И в чем же мне каяться? В том, что не подох с голоду, не позволил никому помыкать собой? Бог дал мне силу. Зачем? Чтобы потом наказать за то, что я ею воспользовался? Бог создал мир таким, каков он есть, и человека таким, каков он есть. Зачем? Чтобы потом карать свое же творение? Если пекарь печет плохой хлеб — виноват пекарь, если гончар лепит кривые горшки — виноват гончар, а не горшок!       — Вы вините Бога? Но не Бог сделал мир таким, а человек. Бог создал прекрасный мир: землю, чтобы растить урожай, реки и моря, полные рыбы, леса, полные зверя. Он дал человеку руки, чтобы он мог добывать себе пропитание, разум, чтобы он познавал мир, и свободу, чтобы самому управлять своей жизнью. Он дал человеку мир и сказал: «Эта земля со всеми ее богатствами — твоя. Живи и радуйся». И только об одном просил Бог человека: не забывать его и соблюдать его заповеди. Это не Бог оставил человека, это человек забыл Бога, погрязнув в гордыне и алчности.       — Допустим. Но это ничего не меняет. Я не верю ни в Бога, ни в спасение души. Моя мать была верующей. Она постоянно молилась. Молилась, чтобы мы не умерли от голода и болезней, молилась, чтобы вернулся отец. Потом она стала молиться за братьев, но они все равно не вернулись, ни один. Она не была грешницей, ей некогда было грешить: она работала с рассвета и до поздней ночи. Но Бог не услышал ее молитвы. Тогда она стала проклинать Бога, и проклинала каждый раз, когда отец приносил вести из гавани и становилось ясно, что они не вернутся уже никогда. А потом снова молилась, когда уходил следующий. Наверное, она и за меня молилась. Отец никогда не молился. Не знаю, во что он верил, мы с ним никогда об этом не говорили. Он вообще редко разговаривал. А другие, кого я знал, вспоминали Бога, только когда им хотелось заполучить что-нибудь к своей выгоде или когда они тряслись от страха за свою жизнь. Помню, как-то попали мы в хороший шквал у берегов Аляски. Я тогда только недавно перешел из юнг в матросы на бак. Нас трепало несколько дней. Мы потеряли мачту и половину парусов, и нас просто носило по волнам, как жалкую скорлупку. Молилась вся команда, от юнги до капитана, все уже прощались с жизнью. А потом шквал прошел, и на радостях все перепились, как свиньи. Слово за слово — началась драка. Кто-то достал нож. Итог — двое покойников и четверо в лазарете.       Он снова встал и начал ходить взад-вперед, дымя сигарой.       — Во Фриско, да и других местах я много видел таких вот, как вы и Хэмп. Они жили в красивых домах, у них были слуги, они хорошо одевались и были совсем не похожи на тот сброд, что ошивался в порту. Был один, учитель в воскресной школе. Постоянно говорил разные правильные слова, о Боге, о душе, о любви к ближнему. Однажды его дочь сбежала с одним мелким клерком. Все ему сочувствовали: надо же, у такого благочестивого человека такая беспутная дочь. А потом она вернулась, уже на хорошем сроке. Он не пустил ее на порог. Через неделю ее нашли в порту, случайно: ее затянуло под пирс, а рыбаки зацепили багром. Деньги на похороны собирали по соседям и портовым кабакам: отец не дал ни цента. Вот так.       — И вы совсем не встречали действительно добрых людей?       — Я не знаю, о ком вы. Я встречал много людей, которые всю жизнь в поте лица добывали свой скудный хлеб. Они не были добрыми в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Встречал нищих, копошащихся в грудах отбросов. Они тоже не были добрыми: за кусок хлеба или пару центов они готовы были перегрызть глотку любому. Один раз я убил такого, когда он бросился на меня из подворотни. Я не хотел его убивать, думал просто оттолкнуть, но он упал и умер от одного удара. А те, кто был по-вашему добр, — с их доброты не было никакого проку никому, кроме, быть может, их самих. Легко быть добрым в тепле и сытости, только что проку с того тем, кому нечем набить брюхо и негде преклонить голову?       — В мире, конечно, много несчастий и несправедливости, но почему же тогда вы, который видел так много бед и страданий, не использовали свою силу, чтобы это исправить?       — Вы хотели бы, чтобы я изменил мир? — он рассмеялся. — Мне, конечно, лестно это слышать, но, боюсь, вы меня все же переоцениваете!       — Нет, конечно. Но, когда вы стали хозяином шхуны, вы могли бы облегчить жизнь тем, кто зависел от вас, а вместо этого делали все, чтобы жизнь их была еще более ужасна. Сначала вы страдали сами, потом заставляли страдать других. В чем смысл?       — Потому что я тоже не добр, — его голос стал жестким. — Какое мне дело до их страданий? Мне никто не сочувствовал и не помогал, когда я был на их месте. Я до всего дошел сам. Пусть бы и они добивались лучшей жизни. Сами. И взяли бы на себя все риски, с этим связанные, как брал я. Вот взять к примеру Джонсона и Лича, которых, как утверждает Хэмп, я убил. Они решили бросить мне вызов. Добро, я его принял. А дальше кто кого. Я считаю, я дрался честно. Я сильнее, но их было двое, а я один. Лич дважды пытался убить меня, причем во второй раз подбил других матросов, и на меня навалились толпой. Я изводил его, но не убил, хотя мог. Потом они попытались сбежать от меня. Хорошо, это был их шанс, я согласен. Но когда припекло, они стали проситься обратно, и вот тут уж нет! Взялся играть — играй до конца! Я просто не принял их назад на шхуну. Да, я не помог им, когда у меня была такая возможность, но я не считаю это убийством. Они рискнули и проиграли, и даже не смогли принять свой проигрыш с достоинством. Я не испытываю к ним жалости. Они сами выбрали свою судьбу.       — Как дочь викария?       Он не сразу ответил.       — Я не думал об этом в таком ключе, но… Помните притчу о блудном сыне? Тот нарушил заветы отца, бродяжничал и вел беспутную жизнь, а когда стало туго, приполз на коленях домой. Но блудный сын не восставал на отца и не пытался убить его, поэтому отец принял его. А эти восстали, хотели поднять смуту и убить меня. Тем более, меня не связывали с ними никакие узы, я не забивал другим голову всяким вздором про всепрощение и любовь к ближнему. Я не шел против своей совести и не предавал свою веру. А по большому счету все мы выбираем свою судьбу, принимая во внимание обстоятельства. И да, я тоже.       — И вы не жалеете?       — О чем?       — О том, какую судьбу себе выбрали?       Он опять помедлил с ответом.       — Ни о чем, что я делал, я не жалею.       — Но… это же самообман.       — Что именно?       — Да все, о чем вы говорите. Вы постоянно твердите о несовершенствах этого мира и людских пороках так, как будто ничего, кроме этого, в мире нет, как будто они и есть мир.       — Так и есть.       — Да нет же. В мире есть и добро, и любовь, и великодушие. И не только там, где достаток, тепло и сытость. Люди делятся с другими последним, жертвуют всем, даже жизнью, ради ближнего, любят и надеются несмотря ни на что. И находят силы прощать.       — Глупцы, живущие иллюзиями. Как и вы. Да и где они? Покажите хоть одного! Вон кок, как думаете, простил он меня? Да если б мог, он бы не раздумывая выпустил мне кишки! Или Хэмп. Как он, похож на того, кто готов отпустить мне грехи?       Он подошел вплотную и стал, нависая над ней, оперевшись одной рукой об стол, а другой схватившись за спинку стула, на котором она сидела.       — А вы, Мод? Вы готовы простить меня?       — По крайней мере, я пытаюсь понять вас.       Ей стало не по себе, но она постаралась совладать с собой.       Он наклонился еще ниже, к самому ее лицу.       — А если вдруг я забуду о своем обещании и решу довести дело до конца, вы будете готовы понять меня?       — Значит, вы за этим меня позвали?       Она надеялась, ее голос прозвучал достаточно твердо.       — Нет.       Он выпрямился, развернулся и отошел от нее.       — Только все равно это все пустые слова, как и все прочее. Утешение слабых. Человек любит себя и заботится о себе и своем благополучии. И мстит обидчикам, если может. А если не может, грызет локти и ищет утешения, кто в бутылке, кто в Писании. Кроме того, прощая того, кто причинил вам вред, вы даете ему разрешение вредить и впредь, и тем самым еще больше губите его душу!       Мод даже рассмеялась.       — Я сказал что-то смешное?       — Простите, но это и правда смешно. Вы опять переворачиваете все с ног на голову. Прощение нужно не обидчику, а обиженному, чтобы не ожесточиться и не погрязнуть во зле. А обидчику нужно осознание своих грехов и покаяние. И друг с другом это не связано.       — То есть, вы хотите сказать, что кающийся грешник даже не знает, получит он прощение или нет? Ловко!       — Конечно, в этом же весь смысл. Вы же говорили, что не стали бы держать Бога за дурака, так почему вы держите его за лавочника? Покаяние и прощение — это не торг, не купля-продажа.       — Я вижу. Лавочники куда честнее.       — Знаете, что? Вам во всем нужны гарантии. Без них вы и шагу ступить не можете. Вы не готовы ни во что поверить, пока вам не предъявят это, чтобы вы могли увидеть собственными глазами, пощупать и убедиться, что все без обмана!       — Конечно! И так поступает любой, кто не болван или умалишенный.       — Но вы же обкрадываете себя. Вы лишаете себя всего, что может принести человеку счастье, потому что ничего из этого нельзя гарантировать. Вы не можете доверять людям, потому что доверие зыбко, его можно обмануть, и это никак от вас не зависит. Вы не можете ни на кого положиться, потому что для этого надо доверять. Поэтому вы живете в постоянной борьбе и противостоянии. Вы держите людей в страхе, потому что это единственный для вас способ хотя бы попытаться обеспечить их подчинение, но, как видите, даже страх — не гарантия от предательства. У вас нет друзей, нет семьи, хотя вашего достатка сейчас хватило бы на семью и детей, потому что дружба, любовь, семья — все это упирается в доверие, а вы не можете себе этого позволить. Как не можете позволить себе поверить. И вы это понимаете. Вы как-то сказали, что даже хотели бы иметь иллюзии, но не можете отвернуться от фактов. Вы не от фактов отвернуться не можете, вы боитесь обмануться, не можете рискнуть, потому что боитесь проиграть. Но вы уже проиграли, капитан, потому что результат — одиночество. И самое страшное: единственная гарантия, которую вы видите, это смерть, и это все, что вы оставили себе от жизни. Вы же сами превратили свою жизнь в ад.       Она говорила все быстрее, зная его нрав, боясь его реакции и того, что он может с ней сделать, если ее слова заденут его слишком сильно, но он слушал ее молча, не перебивая и не выказывая даже раздражения. Когда она договорила, он сначала молчал, а потом сказал лишь:       — И все же лучше править в аду, чем быть рабом на небе.       — Люцифер — плохой пример для подражания.       — Почему?       — Потому что он неудачник.       — Да, он был обречен, ведь Бог сильнее. Но он все равно восстал! Он проиграл, но не был сломлен!       — Чушь, как вы любите говорить, извините. Он лицемер, который прячет за красивыми словами простой факт своего предательства, падения и позора. Вы же любите факты и ненавидите пустые слова, как же вы купились на столь дешевый подлог?       — Он не хотел быть рабом — это подкупает, это достойно уважения.       — Он лжет: не был он рабом. Он был первым из ангелов, практически правой рукой Господа. Его богоборчество — это не борьба за свободу, это борьба за власть. Он просто захотел себе все, захотел сам стать Богом. Он пал жертвой своей гордыни, алчности и тщеславия, а вовсе не тирании Бога. Бог не тиран, он — отец. Вы не согласны с тем, что дети должны почитать отца? Это тоже рабство, по-вашему? Сын поднял руку на отца. Вот и все. Он собрался править в аду… А факт в том, что он просто — в аду. А был на Небесах. И это единственный результат и единственный факт, если отбросить пустословие.       Ларсен молчал. Наверное, впервые с тех пор, как Мод его узнала, он не находил, что сказать в ответ.       — Скажите, капитан, как ваше настоящее имя?       — Зачем вам?       — Я не хочу помнить вас как Волка. Вы не волк и не Люцифер. Вы человек, нравится вам это, или нет.       Он покачал головой.       — Мне поздно начинать сначала, Мод. Даже если вы правы. Меня почти всю жизнь называют Волком. Значит, так тому и быть.       — Всю жизнь? Я думала…       — Что меня прозвали так за мои… зверства? — он усмехнулся. — Все так думают, но на деле я получил эту кличку еще в детстве. Когда отец привел меня совсем мальцом наниматься в юнги, помощник шкипера стал насмехаться надо мной — больно уж я был тощ, — а я вцепился зубами ему в руку, до крови. Тот отшвырнул меня так, что я всем телом влетел в борт, так что все кости затрещали, но все равно вскочил и был готов продолжить драку, хотя все плыло перед глазами. Тогда шкипер засмеялся и сказал: «Полундра, ребята! Смотрите-ка, что за волк к нам пожаловал! Того гляди разорвет!» С тех пор так и приклеилось.       — У вас уже тогда был тот еще характер, — улыбнулась Мод.       — Точно. Иногда сам удивляюсь, как мне удалось дожить до своих лет. Бывало, по нескольку дней еле ноги волочил, пока не окреп настолько, что другие стали крепко задумываться, стоит ли со мной связываться.       Уже стоя возле двери, Мод не удержалась:       — И все же, капитан, зачем вы меня позвали?       Он подошёл, поднял руку и опёрся о дверь над ее головой. Мод поняла, что, пока он не уберет руку, дверь она не откроет.       Он постоял так немного, молча, а потом сказал:       — Вы спрашивали, о чем я жалею. Я жалею, что не вышло, тогда. А ещё, что все равно это было бы бесполезно. Я мог бы сделать с вами все, что угодно, даже теперь, но в этом нет смысла. Оказывается, бывают случаи, когда сила бесполезна. Это глупо, но это так. Вот об этом, пожалуй, я жалею.       Он отпустил дверь и отошёл.