Часть 5

      Стояла уже глубокая ночь, а Мод все не могла заснуть, ворочаясь с боку на бок. Сон не шел. Ее ложе нельзя было назвать удобным, но до сих пор она не жаловалась на бессонницу. Дело было в другом: какая-то смутная тревога не давала ей покоя. Нечто похожее она чувствовала в ту ночь, когда к острову прибило изувеченный «Призрак».       Наконец она не выдержала, села и прислушалась. Было тихо. Остров был погружен в глубокий сон, изредка прерываемый лишь ревом потревоженного сивуча на другом краю этого маленького клочка земли, на который забросила их судьба, да легким плеском волн.       Хэмфри наверняка тоже спал. Он, как истинный джентльмен, продолжал уходить на ночь на берег и спать в шлюпке, чтобы не смущать ее.       Накануне они почти не разговаривали. Когда она вернулась, он, как и обещал, встретил ее на берегу, но не стал ни о чем расспрашивать. Ужин прошел в неловком напряженном молчании, которое тяготило ее, но она не могла найти слов, чтобы его прервать и разрушить вставшую между ними стену отчуждения. Оправдываться ей не хотелось: она ни в чем не была перед ним виноватой.       Она выбралась из-под навеса, который хоть и слабо, но все же укрывал от холода и ветра, и огляделась вокруг. Ночь была ясной, лунной и почти безветренной, а море — спокойным. Тревога не отпускала, хотя никаких видимых причин для нее не было. Поколебавшись минуту, Мод направилась к морю.       Черный силуэт «Призрака» напоминал тушу выброшенного на берег гигантского морского зверя. Зверь агонизировал.       Мод обернулась и посмотрела туда, где был их лагерь и где спал в шлюпке Хэмфри. Если он заметит ее отсутствие, он Бог знает что подумает. К ней опять вернулось ощущение, что она предает его, но она тут же оборвала себя. Она не совершает ничего дурного, постыдного и предосудительного ни в мыслях своих, ни в поступках. Ей не в чем упрекнуть себя. Если она и впрямь для него что-то значит, он поймет, должен понять. Если же нет — что ж, значит, нет. Насильно мил не будешь.       Мод отвернулась от скал и камней, служивших им с Хэмфри пристанищем, и направилась к шхуне.

***

      Внутри «Призрака» было темно, что глаз выколи. Мод подождала минуту, пока глаза хоть немного свыклись с кромешной тьмой, и из мрака стали постепенно проступать смутные очертания обстановки внутренних помещений корабля.       Поначалу ей показалось, что на шхуне все тихо, но потом до ее ушей донесся звук, заставивший ее вздрогнуть. Это был крик, полный боли, муки и страха. Так кричит раненое, умирающее животное. Крик повторился.       Мод неважно ориентировалась на шхуне, да еще в полной темноте. Она зашла в кают-компанию: там было пусто; на столе все так же стояла теперь потухшая лампа, лежали оставшиеся сигары и спички. Мод с трудом зажгла лампу: масла осталось совсем мало, да и фитиль нужно было подрезать — она горела еле-еле и немилосердно чадила. Но возиться со всем этим было некогда. Мод взяла лампу и продолжила поиски. Капитанскую каюту она нашла не сразу, но крик явно доносился оттуда. Наконец, толкнув нужную дверь, она вошла внутрь.       В нос ей с порога ударил тяжелый дух болезни и телесных страданий. В каюте давно никто не убирал; в воздухе стоял затхлый тошнотворный запах застарелого пота, плесени и рвоты.       Ларсен метался на своей койке, обхватив голову обеими руками и корчась от дикой нестерпимой боли. Казалось, он готов был раздавить себе череп, только чтобы добраться до источника своих мук и вырвать его с корнем. Он уже даже не кричал: он весь клокотал, как готовый взорваться вулкан, и из груди его то и дело вырывался то ли рев, то ли вой, то ли плач.       Мод застыла на месте, не зная, что предпринять. Лампа дрожала и покачивалась в ее руке; отблески тусклого пламени скакали по стенам, превращая метания человека на койке в какую-то безумную адскую пляску.       Ларсен не услышал, как она вошла. Он ничего вокруг не слышал и не замечал.       Внезапно он резко развернулся и с размаху ударил кулаком в переборку. Дерево треснуло и окрасилось красным. Он разбил себе руку в кровь и даже не почувствовал.       Звук удара вывел Мод из оцепенения. Она вдруг вспомнила, как Хэмфри давал потерявшему ступню коку морфий. Где-то должна была быть аптечка. Дай Бог, она не сильно пострадала во время шторма и крушения.       Она подошла поближе.       — Капитан, где ваша аптечка?       Он не отреагировал.       Тогда она наклонилась к самому его лицу, стараясь говорить ему прямо в ухо, громко, четко и разборчиво:       — Где морфий? Я хочу дать вам морфий.       Он дернулся на ее голос, вскинул кровоточащую руку и неопределенно ткнул пальцем куда-то ей за спину.       — Т-там! — голос срывался, смешиваясь с судорожными рыданиями.       Означало ли это, что аптечка была в каюте, или просто где-то на корабле, было неясно. Расспрашивать дальше было бесполезно, надо было что-то делать.       Подсвечивая себе лампой, Мод принялась обыскивать каюту. Ей повезло: аптечка обнаружилась на первой же полке небольшого шкафчика, похожего на тот, что находился в кают-компании. Мод поискала глазами, куда ее можно было поставить. Маленький стол, за которым Ларсен, бывало, работал с картами, был весь завален окурками сигар, бумагами и какими-то объедками. Не раздумывая, она смахнула весь этот мусор на пол, поставила на стол лампу, коробку с медикаментами и принялась разбирать аптечку.       Морфия было четыре ампулы. Она достала шприц из футляра и прикрепила иглу. Подумала, что надо бы как-то обеззаразить хотя бы иглу, но как? Она не знала, поэтому просто протерла ее йодоформом. Затем вскрыла одну из ампул, набрала морфий в шприц, подошла к Ларсену и остановилась.       Она никогда в жизни не делала никому инъекции. Наверное, в этом не было ничего сложного, и если бы ей кто-нибудь объяснил, что нужно делать, и больной лежал бы себе спокойно, она бы справилась, но как подступиться к человеку, которого ежесекундно бросает из стороны в сторону, она не представляла.       В отчаянии она попробовала снова достучаться до него:       — Пожалуйста, попытайтесь хоть минуту полежать смирно. Я уколю вам морфий, вам станет легче.       Возможно, опять подействовало слово «морфий», но он услышал и понял. Только он не стал лежать смирно, а протянул руку и потребовал:       — Дайте сюда!       Она не посмела спорить. Он сжал шприц в кулаке и тут же, не раздумывая, всадил иглу себе в бедро и до упора выжал поршень. Потом выдернул шприц из ноги и выронил его прямо на пол.       Теперь оставалось только ждать.       Мод посветила лампой, нашла на полу брошенный Ларсеном шприц и подобрала его, стараясь даже не думать о том, сколько на этом полу было грязи и как его использовать в следующий раз. Как стерилизовать шприцы, она не имела ни малейшего понятия. Впрочем, об этом можно будет спросить у Ларсена, когда он придет в себя. Если придет, но об этом думать тоже не хотелось, как и о возможных последствиях такого приступа. Пока же она ограничилась тем, что снова протерла шприц йодоформом, на этот раз полностью, разобрала его и сложила обратно в футляр.       Морфий понемногу начинал действовать. Ларсен все еще испытывал боль, но постепенно начал успокаиваться: он перестал метаться и просто лежал, обхватив голову руками, и стонал. Потом стоны стали тише и, наконец, прекратились вовсе. Он затих.       Мод подождала еще немного, потом подошла поближе и прислушалась. Он не издавал ни звука, даже дыхания слышно не было. Она подняла лампу: его лицо блестело от пота, волосы слиплись, струйки пота бежали по вискам и шее. Он был весь мокрый, будто на него вылили ведро воды. Она осмотрелась вокруг, но не нашла ничего подходящего. Тогда она оторвала кусок бинта и вытерла ему лоб. Потом осторожно взяла его за руку и нащупала пульс. Пульс был ровный: все было в порядке. Теперь можно было заняться его разбитой рукой. Она промыла раны йодоформом, надеясь, что от такой малости, да еще и под действием морфия, он не проснется. Крупных обломков дерева в ранах не было, мелких она не увидела — надо будет посмотреть еще раз при дневном свете — и, как смогла, перевязала руку.       Закончив, она села и закрыла глаза. Напряжение отпускало: она сидела и слушала, как бешено колотится ее сердце; кровь стучала в висках.       Сколько уже было таких приступов, и сколько еще будет, пока все не кончится? И что будет, когда то, что наговорил Хэмфри, начнет сбываться?       Она встала и подошла к столу, на котором все еще стояла разобранная аптечка: надо было все убрать. Она взяла в руки коробочку с морфием: осталось всего три ампулы. Хватит еще на три раза. А что потом?       Внезапно ей в голову пришла дикая мысль: что, если сейчас вколоть ему все три ампулы разом… Она помотала головой: нет, это чудовищно, это же просто убийство, как она могла допустить… А заставлять живого человека терпеть адские мучения разве не чудовищно? Когда морфий закончится, не останется больше никакого средства унять боль. И что тогда? Он будет агонизировать, а они — смотреть на его агонию, утешаясь тем, что эта агония закономерна? Что это возмездие? Или просто отойдут в сторону, предоставив зверя его судьбе, и будут держаться на расстоянии, чтобы его страдания не доставляли неудобств?       Мод стало страшно. Она машинально открыла футляр, взяла шприц, иглу. Замерла, бросила взгляд на Ларсена, потом снова посмотрела на то, что было у нее в руках. Он бы точно не был против такого исхода. Он бы, наверное, даже приветствовал его.       Руки ее безвольно опустились.       — Простите, капитан, я не могу. Простите.       Он спал.