Часть 28

Они существовали в общем пространстве, ненадолго пересекаясь, однако не задерживаясь ни секундой дольше необходимого. Обменивались шутками во время фотосессии команды, радовались вместе совместным победам Акул. Звонкий смех девушки заражал, он разносился по улице, коридорам, и Кирилл не мог оторвать взгляда от ее фигуры в такие моменты. Лицо Сабины озаряла счастливая улыбка, она постепенно становилось частью команды, неумолимо вживалась в роль талисмана команды. Даже суровый тренер согласно кивал, когда она показывала очередные идеи для постов про команду. Парням было приятно осознавать, что у них был пресс-секретарь, который всегда был готов найти теплые слова поддержки, сгладить напряженные моменты, скинув забавные фотографии с тренировок. Да, и Саша Сокол, доселе единственная девушка в команде, радовалась, что в акульей стае прибыло представительниц слабого пола.             Несмотря на то, что прошло несколько месяцев, как Сабина присоединилась к команде, и даже после многочисленного количества тренировок, проведенных на трибунах с камерой в руках, девушка по-прежнему мерзла, находясь в непосредственной близости от катка. Будто бы ее тело бунтовало против самой природы льда. Кирилл замечал. Замечал это в те моменты, когда, отдав очередной удачный пас, глядел на трибуны. Когда тренер был занят отчитыванием его товарищей - дольше, в иные разы – бегло, не позволяя себе засмотреться. Ее присутствие придавало уверенности, спокойствия, дышалось легче, словно все становилось на свои места. Она была неподалеку, наблюдала за его игрой, проникалась тем, чем сам он дышал. Хоккей всегда был его жизнью. И было что-то непозволительно правильное в том, что она была вовлечена в ЭТУ сторону его жизни.             Однако стоило ему покинуть Ледовую Арену, все менялось. Как будто что-то переключалось внутри. Он улыбался Соне, смотрел с ней кино и неплохо так проводил время на их совместной квартире, но пальцы невольно тянулись к телефону, чтобы разблокировать и проверить командный чат. Не скинула ли Сабина новые фотографии или какой-нибудь новый прикольный текст для поста. И когда на очередной фотографии он вновь получался особенно удачно, губы растягивались в улыбке, невольной, едва заметной. В груди теплело от мысли, что этот кадр уловила именно ОНА, она смотрела и видела именно ЕГО. И плевать, что на следующих пятидесяти кадрах были запечатлены другие акулы.             В день, когда задержали отца, мир для Кирилла потускнел. Он не слышал слов товарищей по команде, смутно помнил, как вообще добрался до дома, чтобы в ту же секунду кинуться на поиски адвоката, который много лет работал на Сергея Сергеевича. Смутные обещания, полное отсутствие гарантий — все, чего он смог добиться от напыщенного индюка, которому платили огромные суммы десятилетиями. Даже увидеться с отцом не представлялось возможным! Кирилл бродил по комнатам дома, рассматривая фотографии, на которых они были вместе. Таковых было совсем немного. Но он кристально помнил каждый момент, связанный с этими кадрами.             На первом отец привел его на каток. На первом снимке они стояли у борта катка, и если не знать всей предыстории, можно было бы подумать, что это просто очередной день, проведённый вместе, но Кирилл помнил его слишком отчётливо, чтобы позволить себе такую роскошь забыть детали. Тогда это был его первый серьёзный перелом — не столько физический, сколько внутренний, потому что вместе с болью в руке пришёл страх, липкий, навязчивый, поселившийся где-то под рёбрами и не дававший спокойно дышать всякий раз, когда он думал о возвращении на лёд. Он оттягивал этот момент до последнего, находил любые причины задержаться в раздевалке, дольше завязывать шнурки, дольше сидеть на скамейке, лишь бы не выходить туда, где однажды уже стало больно.             Отец тогда приехал сам, без предупреждения, без звонка, без привычной дистанции, которая всегда между ними сохранялась, и это уже само по себе было чем-то из ряда вон выходящим. Он не задавал лишних вопросов, не пытался выяснить, насколько всё серьёзно, не говорил ни слова о страхе, который, конечно, видел — просто кивнул в сторону льда, словно это было единственно возможное решение, и вышел первым, не оборачиваясь, оставляя Кириллу только один вариант — последовать за ним. Они стояли у борта, и Кирилл чувствовал, как под ногами снова предательски скользит лёд, как тело помнит падение лучше, чем разум готов это признать, как рука, уже почти зажившая, всё равно отзывается фантомной болью. — Боишься? — спросил тогда отец, не глядя на него.             И этот вопрос был странным, потому что в нём не было ни заботы, ни тревоги, ни попытки утешить — только констатация, как будто ответ ничего не менял. — Нет, — ответил Кирилл. — Значит, поехали, — произнёс отец так же спокойно, как если бы речь шла о чём-то совершенно обыденном.             На другом снимке — уже дома. Неровный свет, неудачный ракурс, стол, заставленный посудой, и торт, который, кажется, купили в последний момент. Кирилл сидит чуть напряжённо, словно не до конца понимает, как себя вести в этой редкой, почти непривычной обстановке, а напротив — отец, без пиджака, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, выглядящий уставшим, но всё же здесь, рядом. Тогда не было ни громких поздравлений, ни длинных разговоров, ни попыток сделать из этого особенный день — всё прошло спокойно, почти буднично, но именно это и делало тот вечер странно ценным. — Загадывай, — сказал тогда отец, кивая на свечу.             И Кирилл загадал, хотя сейчас уже не мог вспомнить, что именно. Что-то простое, почти детское, что-то, что казалось очевидным и потому не требовало уточнений.             На следующем кадре они уже стояли у машины. Отец что-то говорил по телефону, отвернувшись в сторону, а Кирилл, закинув сумку на плечо, ждал, когда разговор закончится. Этот момент тоже был частью их привычной реальности — ожидание, паузы, незавершённые фразы, которые так и не находили продолжения.             Кирилл медленно провёл пальцами по краю рамки, словно пытаясь на ощупь восстановить последовательность этих редких, разрозненных эпизодов, из которых и складывалось их «вместе».             Он перевёл взгляд дальше. На кухонный стол. И только сейчас заметил её. Чашку. Белую, с чуть стёршейся надписью: «Самый лучший папа». Он подарил ее отцу на Новый год. Честный и искренний подарок от ребенка своему любимому папе. Кирилл помнил, как долго выбирал ее в сувенирном магазине в Казахстане, куда отец отправил его на каникулы. Он искренне хотел найти нечто полезное, чем отец мог бы пользоваться. И хоть не видел, чтобы Егоров-старший хоть раз налил в нее воды, он замечал ее на полке его рабочего кабинета. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы поверить, что подарок не оказался лишним. Что он не затерялся среди бесконечных бумаг, контрактов и деловых встреч. Что у нее всё-таки было своё место — пусть не в руках, но хотя бы рядом.             Кирилл медленно провёл пальцем по стёртой надписи, задержавшись на слове «папа», словно пытаясь на ощупь удержать что-то ускользающее, то, что раньше казалось очевидным и не требующим доказательств, а теперь вдруг стало зыбким и ненадёжным. Он поставил чашку обратно на стол, чуть аккуратнее, чем нужно было, и выпрямился, обводя взглядом кухню, которая внезапно показалась ему чужой, хотя каждый предмет в ней был знаком до мелочей. Тишина давила, заполняла пространство слишком плотно, не оставляя возможности отвлечься, спрятаться за привычным шумом, за чужими голосами, за движением. И в этой тишине особенно отчётливо стало слышно, как где-то глубоко внутри поднимается беспокойство, от которого невозможно было отмахнуться.             Кирилл провёл рукой по затылку, словно пытаясь стряхнуть это ощущение, вернуть себе привычную собранность, ту самую уверенность, которая никогда его не подводила, когда дело касалось льда, команды, игры, но сейчас почему-то отказывалась работать. Он уже собирался выйти из кухни, найти себе хоть какое-то занятие, лишь бы не оставаться наедине с этими мыслями, когда резкий звонок в дверь разрезал тишину, заставив его остановиться. Слишком неожиданный. Слишком не к месту.             Кирилл нахмурился, бросив быстрый взгляд в сторону прихожей, как будто сам факт чьего-то появления сейчас казался чем-то неправильным, нарушающим ту странную, тяжёлую паузу, в которой он оказался. Звонок повторился. Настойчивее. И, не дав себе времени на лишние раздумья, он направился к двери, на ходу проводя рукой по лицу, словно собирая себя обратно, возвращая привычную маску спокойствия, за которой всегда было проще существовать. Он распахнул дверь резко, словно готовился атаковать незваного гостя, и замер. На пороге стояла Сабина. — Можно войти? — спросила она осторожно, будто бы боялась спугнуть напуганное животное. — Что ты здесь делаешь? — сухо бросил Кирилл в ответ, не спеша пропускать Ростовскую внутрь.         — Я бы хотела поговорить с тобой, Кирилл. — Ты не вовремя. — Пожалуйста. Я не отниму у тебя много времени.             Он отступил в сторону. У Кирилла не было ни сил, ни желания спорить сейчас о чем-то таком тривиальном. Он лишь наблюдал, как Сабина мягко ступает по паркету, останавливаясь рядом со столом. Она нервничала. Даже сейчас Егоров заметил это без труда. Ее взгляд остановился на чашке, споткнулся. В комнате вновь повисла тишина. — Сабин, я правда сейчас не лучший собеседник, говори зачем пришла, давай решим твой вопрос и разойдемся. Я бы очень хотел остаться один.             Девушка повернулась к нему лицом, пальцы за спиной сжали край стола, ища опоры. — Тебя не было на тренировке. — Не желаю ни с кем разговаривать и уж тем более не хочу ловить сочувствующие взгляды, — Кирилл смотрел в пол. — Ты никогда не пропускаешь тренировки команды, тем более накануне важного матча. Все переживают за тебя. — Если ты еще не в курсе, у меня сейчас есть проблемы поважнее.             Сабина прикусила губу, она отчаянно подбирала слова, но мысли отказывались подчиняться. Ее красноречие на бумаге не всегда распространялось на обычную жизнь. А в данной ситуации не было ничего из разряда нормального или повседневного. — Кир, я не могу представить, что ты испытываешь сейчас. Возможно, страх, возможно непонимание. Скорей всего все вместе… Но в одном я уверена на сто процентов. Хоккей — твой воздух.             Ростовская сглотнула, но продолжила. Тихо. Однако в нынешней подавленной обстановке этого было достаточно. — Хоккей — часть тебя. Она въелась так глубоко, что уже сложно найти границы Кирилла Егорова – хоккеиста, и Кирилла Егорова вне льда. Ты проживаешь часть своей жизни именно там. Разве правильно сейчас перекрывать себе воздух? — Заканчивай, Бин, потренируй художественные приемы во время написания очередного романа, — Егоров отвернулся, вновь шагая к входной двери. — Твой отец сейчас попал в тяжелую ситуацию, ты хочешь ему помочь, но… — Сабина, уходи, пожалуйста! — Кирилл впервые с начала разговора повысил голос. — Ты не помогаешь! — Да, ты прав, — девушка опустила голову, — Я не могу тебе сейчас помочь.             Она шагнула к двери, которую Егоров уже открыл для нее. — Но ты можешь помочь и себе, и отцу, выйдя на лед. Выйдя на лед с гордо поднятой головой, сокрушить очередного соперника и показать Сергею Сергеевичу, что у него есть повод для гордости. Его сын, который способен сокрушать противников. Получится у тебя, получится и у него.             Кирилл замер. Её слова, сказанные уже почти на границе между «остаться» и «уйти», не дали ему закончить движение, и он так и остался стоять у распахнутой двери, с рукой на холодной металлической ручке, словно именно она удерживала его в реальности, не позволяя сорваться куда-то дальше — в раздражение, в злость, в привычное «закрыться и не чувствовать». Из подъезда тянуло прохладой, но он этого почти не замечал, потому что внутри было куда более неуютно — там, где слова Сабины зацепились, осели и начали медленно расправляться, как что-то, что невозможно просто игнорировать.             Пауза растянулась, и в ней не было прежней резкости — только тяжесть, которая не отпускала. Он всё-таки повернул голову. Посмотрел на неё. И взгляд уже не был тем, каким был в начале разговора. — Я сейчас не понимаю вообще ничего, — добавил он тише, и это прозвучало не как слабость, а как редкая, непривычная для него честность.             Сабина стояла в нескольких шагах от него, так и не сделав этого последнего движения к выходу. Кирилл опустил взгляд, и его внимание зацепилось за её руки — за то, как она держится, как почти незаметно напряжены пальцы, и это движение показалось ему слишком знакомым, чтобы его проигнорировать. Память сработала быстрее, чем мысль: он вспомнил, как она когда-то стояла рядом с ним после проигрышей, когда его трясло от злости и бессилия, как брала его за запястье и начинала водить пальцами по коже — медленно, ровно, почти незаметно, пока внутри не становилось тише. Он тогда не задавал вопросов. Просто позволял.             Сейчас его рука двинулась сама, без решения, без логики, как будто тело вспомнило раньше, чем он успел подумать. Он отпустил ручку и сделал шаг к ней — медленный, осторожный, оставляющий ей возможность отступить, если она захочет, но Сабина не отступила, и это, пожалуй, стало единственным разрешением, которое ему было нужно. Он коснулся её запястья, сначала едва ощутимо, будто проверяя, не разрушит ли этот контакт то хрупкое равновесие, которое между ними сейчас возникло, затем пальцы сомкнулись чуть увереннее, но всё так же без давления, без попытки удержать. Большой палец лёг поверх тонкой кожи и начал двигаться — сначала неровно, будто он вспоминал сам жест, потом всё более уверенно, находя тот самый ритм, который когда-то помогал ему самому. Кирилл не смотрел на неё. Взгляд скользнул куда-то мимо, в пустоту за её плечом, как будто так было проще не разрушить этот момент лишними словами. И всё же он не отпускал. Потому что в этом прикосновении было больше смысла, чем в любом разговоре, который у них не получился.             Он не знал, сколько это длилось — секунду, минуту или больше, потому что время в такие моменты перестаёт подчиняться привычной логике и просто растворяется в ощущениях, оставляя только это странное, почти хрупкое равновесие. И, возможно, он бы так и остался в нём, не делая ни шага дальше, не убирая руку, если бы в тишину не вмешался чужой голос, слишком неожиданный, чтобы его можно было проигнорировать. — У вас тут дверь не закрыта, — раздалось со стороны прихожей.             Слова прозвучали спокойно, без лишнего давления, но в них было достаточно, чтобы момент рассыпался. Кирилл словно вернулся в реальность. Рука замерла, движение большого пальца оборвалось на полпути.  Он медленно обернулся. В дверном проёме стоял Антипов — собранный, внимательный, с тем самым взглядом, в котором не было ни удивления, ни осуждения, но было слишком много понимания, чтобы сделать вид, что он ничего не заметил. — Я, пожалуй, пойду, — Сабина разорвала контакт, отступая на шаг, будто только сейчас осознала, насколько близко они стояли и как долго это продолжалось. Её пальцы на мгновение зависли в воздухе, словно она собиралась что-то сказать, но в итоге лишь сжались, возвращая ей привычную сдержанность. Она не стала смотреть на Кирилла. Просто развернулась и быстрым, почти поспешным шагом направилась к выходу, протиснувшись мимо Антона Владимировича, словно он был лишь частью пространства, а не человеком, который только что стал свидетелем слишком личного момента.             Кирилл ещё несколько секунд стоял неподвижно, будто не сразу принял, что всё уже произошло. Что она ушла. Что он ничего не сказал. Он провёл рукой по затылку, глубоко вдохнул и только после этого повернулся к тренеру, возвращаясь в привычную, более понятную реальность. — Завтра буду на тренировке, — произнёс он ровно, без лишних эмоций. — Без опозданий.             Антипов внимательно посмотрел на него, не перебивая, давая этим словам осесть. — Вот и правильно, — спокойно ответил он. — Ты очень нужен команде.             Пауза. Он чуть склонил голову, оценивающе. — А разговаривать ни с кем не обязан, если не хочешь, — добавил он уже мягче. — Выйдешь, отыграешь, остальное потом разберём.             Кирилл коротко кивнул.