Глава третья: среда ведёт за руку дешёвые драмы

Жираф проснулся, как по щелчку пальцев — или будто его кто-то невидимый тряхнул за плечо, побуждая вырваться из сонной дрёмы. Пару мгновений он совершенно не понимал, где и с кем находится, но осознание нагнало — и стыд поднял голову, обосновался в груди, сдавил рёбра. Между ягодиц ощутимо тянуло, а кожа была неприятно сжата плёнкой — душем перед сном никто не озаботился, и чужая сперма засохла, заставляя себя чувствовать грязным, похабным, использованным, как дешёвая кукла. В шею жарко дышал Пугод, а на своей груди Жираф чувствовал руку Модди, и, если бы он был нормальным, наверняка захотел бы остаться между ними, продолжил нежиться или задремал, а может, наоборот, начал будить поцелуями и прикосновениями. Только Жираф поломан, и в клетке ребёр давно целое, нормальное сердце не бьётся — сейчас трещины заполнились паникой, грозящей перейти в настоящую истерику. Это и побудило вскочить, торопливо вещи подобрать и, морщась от неприятных ощущений, трусливо выскользнуть за дверь. Принимать полноценный душ времени не было, хотя хотелось — Жираф не был брезгливым, но это правда, ну, неприятно — поэтому он, отчаянно костеря МоддиЧата, натянул на голое тело одежду и пулей вылетел из чужого жилища, направляясь к себе, боясь, что кого-нибудь разбудил и его заметят. В груди пеклó, а мыслей было так много, что он почувствовал себя в самом центре кричащей и орущей толпы, собравшейся, чтобы свергнуть власть. Это было слишком громко, и до безумия сильно хотелось к ушам прижать руки, рявкнуть «заткнитесь!», но проблема в том, что это всё — внутри него. У Жирафа главная проблема — он сам, и это, чёрт возьми, даже несправедливо! Он влетел к себе и торопливо побежал в душ — кожа горела чужими касаниями и поцелуями, между ягодиц тянуло, и он из одежды буквально выпрыгнул, забивая на треск ткани из-за грубого обращения. Не дожидаясь, когда вода согреется, Жираф спрятался под её ласковыми струями, и первые ледяные потоки мгновенно заставили его трястись. На это было наплевать; он схватил мочалку и жёстко принялся тереть ею кожу. Он не останавливался, даже когда смыл всё — казалось, что он всё ещё грязный, всё ещё помеченный, и кожа от такого поведения раскраснелась, жалобно заскрипела. Жираф отбросил мочалку и стёк, как вода, на холодный кафельный пол, свернулся в позе эмбриона; хотелось разрыдаться, как маленький ребёнок, но он не мог — хотел, но не мог, словно возможность выплеснуть все эмоции была заблокирована. Он глотал горячие капли, стекающие по лицу, — чересчур горячие, наверное, и вода уже начала ошпаривать, но даже это не побудило его двинуться с места. Вообще, он сам виноват. Потому что это Жираф раз за разом сбегал от серьёзных разговоров, на которые его по очереди пытались вывести Пугод и Модди; это Жираф знал о всех своих тараканах в голове, но зачем-то в этот омут полез; это Жирафом, в конце концов, было принято вчерашнее опрометчивое решение — и теперь он начинал жалеть. Ногти впились в распаренную кожу, агрессивно, зло провели по ней — останутся царапины, алые следы, но на это наплевать. Жираф заскулил от безысходности, обнял себя за плечи покрепче. Ну вот что ему мешает не создавать самому себе драмы и жить нормально, как обычный, здоровый человек? Почему он всё время идёт на поводу мыслей; тянется за желаниями, не смея им сопротивляться; не может подумать о последствиях, прежде чем что-то сделать? Наверное, с ним что-то крепко не так, и Жираф уродлив внутри — он как паутина: липкая, неприятная, в которой чем больше двигаешься, тем больше путаешься. — Я псих, да? — Ты не псих, ты просто слишком много думаешь. — Он щёлкает его по носу, и Жираф мотает головой. — Ну а что я с этим сделаю? — обиженно бормочет себе под нос. — Не так уж просто, знаешь ли, запретить себе думать. — А ты не запрещай, — в волосы вплетается ласковая рука, — просто говори словами через рот обо всём, что тебя волнует. — Да кому это интересно! — сводит брови вместе Жираф. — Мне, — губы ласково касаются виска, — ты, главное, говори, а дальше вместе со всем разберёмся, обещаю. Жираф пару раз со всей дури ударился затылком о кафель — в ушах зашумело, и в глазах всё-таки появилась влага, правда, больше от боли. Если бы кто-то изобрёл устройство для стирания памяти, Жираф стал бы первым в очереди желающих его протестировать, потому что вспоминать настолько больно и обидно, что он хотел бы просто всё забыть, уничтожить каждый момент, который так радовал в прошлом. Интересно, а как бы он отреагировал, если бы Жираф к нему заявился с нынешними проблемами? Послал бы к чёрту, без вариантов. Жираф сам себя к чёрту послал бы: потому что страдает из-за ерунды, решаемой легко и просто. Легко и просто для всех, кроме таких испорченных кукол, как он. А жизнь, как история, сослагательного наклонения не терпит, и нечего и думать обо всём, что не сбылось и не сбудется никогда; нужно иметь смелость столкнуться с последствиями необдуманных решений, только Жираф — трус. Он был таким не всегда, честное слово! Его просто поломали, подорвали всё доверие, и теперь единственное, на что его хватает — бежать. Позорно сбегать от серьёзных разговоров; от чёткости и ясности; от ответственности — тут можно было бы, пожалуй, возразить, что он — отец, а значит, отвечает за Кшиштофа, только сын у него самостоятельный, даже слишком, и свободолюбивый до ужаса — ему не нравится опека, он даже от заботы иногда уклоняется. Иногда Жираф думает, что он бесполезен. Иногда он в этом уверен, и сейчас — именно такой день. Из распаренного, горячего тела, кстати, кровь выходит быстрее — сосуды расширяются, кровотечение усиливается… И соблазн высок, но Жираф трус — поэтому боится действительно взять лезвие в руки и вскрыть себе вены, хотя это, говоря начистоту, решило бы все проблемы. И что, интересно, было бы трусливее: умереть или продолжить жить? Жаль, что решения даже великие мыслители найти не сумели: гамлетовский вопрос «быть или не быть» в глобальном смысле так и остался без ответа — наверное, потому что всё индивидуально. Ну вот что Жирафу мешало остаться между ними? Что мешало, наплевав на все предрассудки, на все страхи, на все опасения и тревоги, остаться там, на диване, растормошить их, капризно Модди предъявить за засохшую сперму и потянуть всех в душ? Жираф помотал головой, потянул с усилием влажные пряди до острых вспышек боли, отрезвляющих, возвращающих на землю. Ответ прост — он сам. Жираф всё ещё боялся признаться самому себе, что чувства, вспыхнувшие под рёбрами, его пугают до одури — для начала своим существованием. Это, может, и неправильно, что он влюбился сразу в двух и выбирать между ними не хотел, но это волновало не настолько сильно; они ещё в первую ночь дали понять, что очень даже не против расширить союз, пусть Жираф и корил себя за то, что к ним влезает; страшнее было то, насколько глубоко он в этот омут попал. Любовь людей делает слабыми, уязвимыми, открытыми; и впервые испугался Жираф тогда, когда Пугод обронил что-то шутливо-критикующее в сторону какого-то мелкого предложения — потому что искренне захотел это исправить, потому что возжелал нравиться целиком, потому что жаждал одобрения. Любовь себе подчиняет — она заставляет меняться, она руки сковывает, свой острый каблучок на горло ставит — не шевельнуться, не двинуться. Потому что если ты не будешь идеальным, подходящим — тебя непременно бросят, иначе и не выйдет. Жираф был в этом убеждён, Жираф поэтому любых чувств и сторониться начал — ему слишком важна была самодостаточность и свобода. Испугало то, что он оказался готов с этим расстаться ради одной лишь ночи. То есть, может, не оказался полностью готов — но мысль промелькнула, мысль в голове поселилась, и это, пожалуй, было страшнее всего — что он через себя переступить захотел, лишь бы отвоевать лишнюю ласку и лишнюю нежность. Жираф со злостью ударил кулаком о кафель: костяшки ошпарило болью, и он затряс рукой, словно это может помочь. Глупо это всё, как пить дать глупо. Он заставил себя подняться, вцепился в стену: ноги дрожали и шатались, словно из него высосали все соки, все силы отобрали и уничтожили. Нужно просто не думать. Просто не думать и не рассуждать, и решение отыщется само, правда же? Слабое, трусливое желание, но Жираф ему покоряется. Он вливает в себя холодное молоко — есть не хочется (жить, кстати, тоже). Нужно просто отвлечься, просто занять руки и мозги, и тогда будет проще. Продолжать работу над квестом — не вариант, потому что это ожидаемый выбор, а ещё Модди знает, где находится остров. Идти к Кшиштофу — предприятие опасное, ведь искать у сына его будут в первую очередь — хотя, может, он преувеличивает, и искать его никто не будет; может, Модди и Пугод даже значения его побегу не предадут, пожмут плечами, и ничего в их жизни не изменится. Жираф со злостью ударился коленом об кухонный шкафчик — и как давно он стал причинять себе боль, чтобы прогнать лишние мысли? Прятаться у Кшиштофа сомнительно ещё и потому, что Жираф не знает, как ему вообще сказать о своих странных, запутанных отношениях аж с двумя парнями сразу; он понятия не имеет, как сын вообще отреагирует на его новую влюблённость — потому что о таком аспекте жизни они не говорили почти никогда. Было бы проще, наверное, если бы Кшиштоф был резко против — между сыном и кем-то ещё выбор и не встал бы, и проблема бы решилась сама собой. «Решилась бы?» — насмешливо спросил внутренний голос, и Жираф вслух застонал. Потому что — да, верно, не решилась бы, и он в таком случае метался бы между правильным и неправильным решением, между своими желаниями и желаниями сына, и запретный плод слаще становится раз в десять, что тоже на руку не сыграло бы. Жираф уткнулся лбом в стену и задышал на счёт: раз-два-три, раз-два-три, словно вальс танцуя со своим подсознанием. Он спешно чистую одежду натянул, приладил элитры сверху и из дома вылетел, направляясь, куда глаза глядят, лишь бы не оставаться не месте. В ушах от скорости, которую он развил, засвистело, и он в этом шуме растворился, распался на атомы, неспособные думать, и всё летел-летел-летел, наслаждаясь звенящей тишиной в голове. Жаль, что нельзя всю жизнь провести вот так, в полёте, в постоянном движении; не останавливаться никогда и лишь тонуть в чистом, прохладном воздухе. Жираф не знал, сколько он летел — на адреналине не чувствовалась ни усталость, ни течение времени, и снизился он только потому, что пить захотел. Оказался в джунглях — шумных, пёстрых, и это неожиданно обрадовало и показалось лучшим вариантом из всех возможных. Он уселся под широкой, в два обхвата, пальмой; прикрыл глаза, прижавшись затылком к тёплому стволу. Под веками вспышками пронеслись вчерашние картинки: Модди, тянущийся, чтобы его поцеловать, нуждающийся взгляд Пугода, брошенный через плечо, расслабленные объятия после секса и тот простой, но нежный поцелуй в макушку, который, может, даже приснился, потому что Жираф в тот момент уже дремал. Говоря начистоту, секс с ними ему нравился до безумия — он не был чисто механическим, без чувств; он ощущался так, будто они все в единое целое сливаются, и это подстёгивало желание вновь разделить на троих постель; это даже надежду вселяло, что Жираф не лишний, а нужный. И время проводить с Модди и Пугодом ему искренне нравилось — пусть некоторые их локальные штучки он не понимал, зато замечал и хмурился, зарабатывая смешки и объяснения. И в какой-то момент, ещё после первого их секса, Жираф был готов прийти, согласиться на обсуждение всего произошедшего и расставить все точки над «i», испытывая небывалый подъём решительности, но это дело он отложил буквально на пару часов, захотев забежать и повидаться с Кшиштофом. И обухом по голове ударило осознание, что сын это может не принять. Жираф помнил, как было тяжело тогда, три года назад, после предательства, когда жизнь целиком разрушилась. И, словно ему этого было мало, навалились семейные проблемы: Кшиштоф истерил, требовал вернуть всё, как было, требуя папу в их жизнь возвратить, и Жираф не знал, каким чудом тогда сдерживался при сыне, вместо этого терпеливо объясняя, что как раньше уже не будет. Тяжёлое было время — он каждый вечер пил, силясь в алкоголе всё горе потопить; хорошо, что это прошло, и воспоминания, пусть до сих пор царапали, но уже не заставляли выгибаться в приступах фантомной боли. В тот решительный вечер он к Модди и Пугоду так и не пошёл — под лопатками зародился страх, что Кшиштоф этого не одобрит, и это казалось весомой причиной вообще оборвать все связи. Потом он, конечно, передумал, пожалел, но было уже поздно — перспектива выяснять характер отношений пугала до чёртиков, и попытку Модди к этому обсуждению вырулить он прервал, поцеловав Пугода у него на глазах. Тот ответил, зарылся пальцами в волосы; Модди не выдержал и к ним присоединился, и разговор тогда так и не состоялся. Все остальные разы он отшучивался или отговаривался делами, и в какой-то момент Пугод и Модди сдались: то ли решили дать ему время, то ли просто забили на попытки хоть что-то прояснить. Им-то, может, ясность и ни к чему — друг у друга они точно есть, а Жираф так, как приходящий-уходящий элемент: с ним хорошо, но и без него неплохо. Мысль, что утверждать за других нельзя, в сознании загорелась аварийной лампочкой; разумная часть вопила о том, что он почти ничего о чувствах Модди и Пугода по отношению к нему не знает, а узнать сам себе мешает. Жираф спрятал лицо в ладонях и тяжело, протяжно застонал. Он не любил серьёзные разговоры, окей? Жираф предпочитал ловить сигналы — не из космоса, а по языку тела и поступков — искать намёки и оговорки, потому что это ну, было интересно; и сам он вёл себя так же, напрямую ничего не сообщая. Чего уж там говорить, в прошлый раз он вообще в любви признался в запале ссоры, и среди оскорблений это, наверное, звучало забавно. Жираф решительно на ноги поднялся, дёрнул головой и зашагал вглубь джунглей — раз уж оказался здесь, можно этим воспользоваться. Поискать панд, например, и с умилением понаблюдать, как большой неповоротливый зверёк жуёт бамбук, или пообщаться с попугаями — «попугеями», — пошутил он себе под нос и слабо улыбнулся. За всё время, проведённое в тропическом лесу, Жираф успел облазить пару пальм, как обезьянка, провести целую дискуссию с попугаем, набрать себе полные карманы какао-бобов, на палках бамбука устроить жёсткую драку с каким-то колючим аналогом крапивы и даже искупаться в небольшом гроте, где стены оказались покрыты пушистым мхом. По пятам за ним следовали сомнения и тревоги, но он упорно от них старался убегать, пытаясь быть быстрее; временами это получалось, чаще всего — нет, и вышеупомянутая драка окончилась его добровольным поражением — чтобы заткнуть голоса в голове, он сиганул в эти колючки и по-девичьи от боли поскуливал ближайшие полчаса, пока из кожи доставал острые и неожиданно твёрдые иголочки. — Ты на ёжика похож, — усмехается Пугод, закидывая руку ему на плечо. — Потому что тоже колется? — шутит Модди, подошедший с другой стороны и деликатно за талию обхватив. — Я не наркоман, чтобы колоться! — закатывает глаза Жираф и начинает подозревать, что его собираются куда-то затащить, поэтому и страхуются аж с двух сторон. — Потому что ёжикам самим больно, когда они сворачиваются в комочек и выпускают иголки, — вываливает Пугод непривычно серьёзно, но тут же переключается. Его слова отзвуком звучали в голове, повторялись, будто заевшая пластинка, и Жираф задумчиво колючку в руках завертел, прежде чем отшвырнуть вслед за остальными. Пугод, пожалуй, всё-таки был прав: хуже всего с Жирафом обращался он сам, и чем глубже он в свой кокон себя заматывал, тем больнее становилось. Ему самому это не нравилось, честное слово! Только где-то внутри маленький, настойчивый колокольчик всё трезвонил, тревогу по телу качая. Проблема в том, что Жираф сам до конца никак не может понять, что его смущает в возможных отношениях на троих. Да, ему кажется неправильным в их союз влезать; да, он напуган серьёзностью своих чувств; да, он боится реакции сына и да, он чувствует себя лишним, бесполезным; временами — лишь забавной игрушкой, которой пользуются, но разве это всё может настолько сильно давить? Может, проблема в совокупности? В том, что это всё вместе сливается в ком, который его под собой погребёт, если Жираф оступится? Его мир — треснутый, запутанный, и проблема в том, что он одновременно и паук, и муха: и сеть плетёт, и в неё попадает, а сам выбраться не может. — Ерунда это всё, — пробормотал он, сидя на верхушке пальмы и глядя на начавшее розоветь небо. Закат робко потягивался, выпускал свои пёрышки — нежно-персиковые, несмело к облакам скользящие, и это красиво, по-настоящему прекрасно, так, что Жираф бы зарисовал это дело, были бы краски и бумага под рукой. День выдался бесполезный целиком — никаких подвижек с квестом, никаких результатов обдумываний и рассуждений, только более-менее воцарившееся душевное равновесие, но это дело хрупкое и ненадёжное. Домой он возвратился за полночь — летел долго, медленно, лицо к звёздам задрав, размышляя о том, как здорово бы было такой звёздой стать — знай себе на людей насмешливо смотри с небес, светись ярко, блести, чтобы тобой любовались и восхищались, а дотянуться-дотронуться не смогли бы. И ко всему, что на земле, звёзды потрясающе равнодушны, безразличны — этому Жираф тоже позавидовал. Дома пусто и неожиданно для такой погоды холодно — он завернулся в плед и расхаживал по комнатам, завязав его узлом на груди, методично прибираясь, чтобы руки чем-нибудь занять. В сон клонило конкретно так, но Жираф решил вымотать себя ещё сильнее, чтобы уж наверняка уснуть, едва голова коснётся подушки. Небеса его сегодня благословили — так и вышло: темнота скользнула под веки, едва он укутался в одеяло. Какое-то маленькое сожаление, тоска по тёплым объятиям, в которых он засыпал вчера, укололи на мгновение, но быстро пропали, растворяясь в звёздной пыли.