Глава четвёртая: после дождичка в четверг ты будешь счастлив

Жирафа разбудили громкие голоса за окном. Кому они принадлежали, он понял слёту и испуганно с кровати на пол соскочил, чтобы не заметили, если вдруг захотят за стекло глянуть. Он прислушался, дыхание затаив; Пугод и Модди разговаривали не совсем разборчиво, но эмоционально, и Жираф подполз к окну поближе, притаившись так, чтобы его не видно было. — Ты так весь день тут простоять можешь! — укоризненно прозвучал голос Модди. — Тебе вчера не хватило? — Если он всё-таки вернулся ночью, то вряд ли весь день дома захочет провести, выйдет когда-нибудь! Или Кшиштофа позовём, выманим… — явно не в первый раз протарабанил Пугод и протяжно зевнул. — Пугод, это Жираф! Ему в голову что угодно взбрести может, и не факт, что он правда вернулся. Как бы он по темноте до дома добрался? «Раком кверху», — съязвил Жираф про себя. — Я не знаю, — как-то расстроенно прозвучал Пугод. — Ты был прав, признаю, нам не стоило… — Не вини себя, — дальше речь неразборчивая, слишком тихая, и все попытки разобрать хоть слово оказались напрасными. Осознание, что его искали, его ждали и о нём, пожалуй, даже переживали одновременно обрадовало и расстроило, испугало и воодушевило, и в этой смеси Жираф предсказуемо растерялся. Выходить к ним страшно и стыдно, поэтому он лишь прижался к стене и рот рукой на всякий случай закрыл, продолжая прислушиваться к невнятному диалогу, силясь уловить хоть пару фраз. А ведь подслушивать — плохо, он же сам это Кшиштофу говорил! — Ладно, — каким-то уставшим, что ли, тоном сказал Пугод, и в грудь от этого острая иголочка вины вонзилась. — Пошли уже. Голоса утихли, отдалились, и Жираф сполз на пол, тупо в потолок уставившись. Почему-то он не задумывался и не размышлял о том, что Пугод и Модди почувствовали, когда проснулись, а его не было рядом. Это был первый раз, когда из их постели он сбежал так тихо и трусливо — наверное, потому, что оба предыдущих раза он на ночь вообще не оставался, прощался с сонным Пугодом и ловил поцелуи Модди, который провожал его до самого порога. И можно было бы, пожалуй, даже говорить о развитии в их отношениях, если бы Жираф не улизнул, оставив их вдвоём, и это шаг назад, а не вперёд. А как бы он себя ощутил на их месте? Себя бы винил в том, что оказался недостаточно хорош, внимателен и проницателен, без вариантов; но Модди и Пугод умнее, они же точно должны знать, что за тараканы у Жирафа в голове бегают, и он не раз и не два давал понять, что ждать от него можно чего угодно. Он вздохнул громко, протяжно. Взаимоотношения с людьми — это сложно; это грёбаная головоломка, где непонятно, какой узелок какую верёвку заденет и к каким результатам приведёт, и это угнетало, заставляло сторониться привязанностей ко всем, кроме сына. Жираф затряс головой, будто каким-то волшебным образом из неё все мысли выпадут; такого, конечно, не случилось, и пришлось смириться, поднимаясь на ноги. Ощущение, будто всю ночь он кирпичи таскал и одновременно с этим в истерике бился — тело ощущалось чужим, не своим, и больше всего Жираф напоминал себе овощ, вялый огурец, завалявшийся на полке — если бы он был молодцóм, взял бы именно такой. Поесть, впрочем, действительно стоило бы — он давненько нормально не ел, только в таком состоянии сделать хоть что-то — настоящая пытка, а готовку он и так недолюбливает всей душой. Дома хоть шаром покати — и перспектива выйти наружу начала казаться не таким уж непосильным трудом, а даже вполне вероятным решением. Может, его разбудит глоток свежего воздуха или свист ветра в ушах? Он собрался быстро, плеснул в лицо холодной водой, хоть так себя оживить стараясь. Вышло не очень — из зеркала на него смотрел кто-то очень вымотанный и уставший, всем своим видом говорящий о том, что дела обстоят хреново. Ну и как в таком виде вообще можно на глазах у Модди и Пугода появиться? Узрев подобную опухшую рожу, они точно больше никогда его в романтическом ключе рассматривать не будут — Жираф бы не стал точно, у Жирафа к своему отражению слишком много отвращения. Да и не только к отражению, честно говоря. Он себя не ненавидит, нет; но разве это — он? Жираф тряхнул головой, странные, чуждые и слишком откровенные, глубинные мысли из неё выбрасывая. До такого уровня самокопания он ещё никогда не падал — а теперь спасти его некому, у него есть только он сам. Не к Кшиштофу же с подобными проблемами обращаться, правда же? Из дома он выбежал, тут же элитры раскрыл и подлетел, направляясь в сторону спавна и специально высоту набирая, чтобы в случае чего любых встреч избежать можно было бы. Сердце в груди забилось быстрее, едва он заметил бредущих Модди и Пугода — издалека и с высоты, конечно, и нечего и думать о том, чтобы их подслушать. «Потом», — решительно пообещал себе Жираф. — «Я потом обязательно с ними поговорю.» Когда слова на языке вертеться прекратят и превратятся в стройную, связанную речь, например. Их точно надо предупредить, что Жираф — сломанная кукла, что любить по-человечески он умеет только сына, что часто сам не понимает, что им движет и почему он поступает так, а не иначе. Предупредить и посоветовать от него отказаться — как от товара с браком, как от непослушного и невоспитанного щенка, который только и может, что мебель портить. На спавне не было никого, хотя время почти полдень. Еду он купил и прямо на месте съел всё до крошки, облизывая пальцы; напился молока и задумчиво стал размышлять, что делать дальше. Если допустить возможность, что Пугод и Модди его пока искать не собираются, можно отправиться на остров для квеста — не поработать, так просто отдохнуть, сунув ноги в океан. Приняв решение рискнуть, он зачем-то пошёл пешком окольными путями — потом всё равно через водные просторы пролетать, а так, может, получится время убить и себя немножко в человека превратить. На краешке сознания вилась надоедливая мысль, что он о чём-то важном забыл; вилась и не давала расслабиться полностью. Хотя какое там расслабиться, если Жираф — до предела натянутая струна: такую тронешь неосторожно, и она зазвенит раздражением, даже истерикой. Он протяжно вздохнул и себя за плечи обнял, потёр пальцами кожу. Она саднила — вчера с мочалкой он всё-таки перестарался, да и ногти у него, как выяснилось, достаточно острые, способные царапины оставлять на теле. Жираф шёл долго, в голове начиная прокручивать возможный разговор — каждый раз спотыкаясь среди тропинок рассказа о своих чувствах и ощущениях. В его воображении Модди непременно смотрел на него с осуждением, и этот взгляд к земле прибивал, заставлял путаться сильнее и сильнее, в итоге замолкая и начиная заново. Он психовал — откровенно психовал из-за того, что даже воображаемым Пугоду и Модди не мог ничего объяснить; не мог передать всего, что ощущает, не мог рассказать об этом всём — да он даже до конца не знал, что ему следовало бы говорить. Это злило, бессильно злило — и злился Жираф сам на себя. Потому что нелеп, бесполезен и даже опасен — то ли для окружающих, то ли для себя, не разобрать даже. Остров встретил его недоделанной стартовой комнатой — удивительно, что работа сама не оказалась завершена, правда? — а ещё неповоротливой черепахой, развалившейся на песке. Жираф упал рядом с ней, обувь стягивая и в воду ноги опуская. — Ну привет, — сказал он, отчего-то опасливо погладив её по панцирю. — Как жизнь? Черепаха не отреагировала, даже в сторону его не посмотрела — Жираф не расстроился, лишь хмыкнул. — А вот у меня чего-то всё по пизде идёт, — сообщил он ей, задумчиво на воду глядя. — Самое забавное, что в этом виноват я сам, понимаешь? Черепаха не понимала — ей вообще неожиданная компания, кажется, не понравилась, и она медленно в сторону океана двинулась. Жираф вздохнул — даже животное неразумное его терпеть не захотело. Может, потому, что он сплошной негатив излучал, нежелание жить и страх будущего. Жираф закрыл глаза, подставляя лицо солнцу — оно уже медленно к горизонту падало, опускаясь на колени. А если он перед Модди и Пугодом на колени опустится, скажет «я дурак, да, но, может, я вам всё-таки нужен?», это сработает? Он рассмеялся нервно — чёрт-те что в голову лезет, наверное, от усталости. Неожиданное осознание заставило вздрогнуть: он действительно устал — устал до невозможности от своих переживаний, от попыток разобраться в себе, проанализировать причинно-следственную связь своих поступков и найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. Жираф вздохнул, колени к груди подтянул и выдохнул тяжело, надрывисто, жалобно. Страшно хотелось, чтобы кто-нибудь его обнял крепко-крепко, по голове погладил и сказал, что в него верит, что со всем он разберётся, а все проблемы растают апрельским снегом под весенним солнышком. Может, пожаловаться на некоторые проблемы Кшиштофу не такая уж и плохая идея? Жираф подскочил, отчаянно матерясь. Кшиштоф! Он забыл, забыл напрочь о данном ему слове, и четверг — это сегодня, а он обещал с ним в четверг сходить в бастион. Жираф торопливо с места подорвался, к сыну полетел, набирая высоту — он опаздывал, опаздывал безбожно, потому что они договаривались на полдень, а сейчас уже почти вечер. За своими метаниями забыл о сыне напрочь. И это разве хороший отец? Из головы все мысли выветрились, сметены оказались острым чувством вины. Слова извинений на языке закрутились, идеи, как умаслить наверняка обиженного несдержанным обещанием Кшиштофа — тоже, и Жираф двигался сосредоточенно, стараясь полёт ускорить, чтобы быстрее добраться до домика. Очертания жёлтой крыши совсем скоро стали отчётливо вырисовываться, и Жираф, подстёгнутый успехом, снизился, на землю опустился и побежал быстрее, вскоре уже даже сумев разглядеть чёрточки черепицы, а после и сына, находящегося на улице, заметил. Жираф остановился: замер, не дыша и даже на шаг отходя, будто это ситуацию спасёт. Рядом с Кшиштофом стоял он, и не просто стоял — ерошил ему волосы, гладил по макушке с улыбкой, пока подросток смеялся, что-то рассказывал, задорно жестикулируя. Мгновением позже белые крылья раскрылись — Кшиштоф тоже подпрыгнул, чтобы взлететь следом. Две фигуры совсем скоро превратились в точки — маленькие, далёкие, и Жираф почувствовал себя огромным валуном, скалой, способной за окружающим миром только наблюдать, но никак не действовать. Он опоздал — опоздал фатально, по своей вине, и сделать с этим ничего не мог. Не лететь же, в самом деле, за ними, правда? В груди что-то завозилось колюче, царапая рёбра и уязвимое сердце. Да что с Жирафом не так, если даже собственный сын выбирает не его? Он медленно побрёл назад, к себе домой, и из тела по капле все силы уходили, будто кто-то его ранил, кожу разрезал коротко, но глубоко, и кровь потекла ленивым, вялым потоком, унося с собой всё желание жить. Кшиштоф, конечно, не виноват — они договаривались на полдень, а сейчас до заката рукой подать, и было бы глупо ждать так долго; Жираф ещё и не дома был, совсем шансов не оставил сыну себя отыскать — но в груди заворочалось непонятное чувство, заставляя задыхаться. В голову полезли воспоминания — белые крылья перед глазами маячили всю дорогу до дома, пока Жираф старательно пытался не думать, не рассуждать, не размышлять, а просто механически идти. Его словно откатили на три года назад — тогда, когда вместо Жирафа был живой труп, какого-то чёрта способный шевелиться и существовать. И сложнее всего, на самом деле, было не собрать себя заново, в человека, а объяснить двенадцатилетнему Кшиштофу, почему их теперь двое, а не трое. И вопросы были, вопросы сыпались постоянно, и «папа» в его сторону острым ножом по сердцу каждый раз проходилось, и дышать приходилось учиться заново. «А где папа? А почему он не приходит?» «Пап, вы что, с папой поссорились?» «Папа что, умер? Только говори честно, не ври!» Жираф терпеливо, долго объяснял, что так бывает, люди расходятся, прекращают общаться, и что Кшиштоф в этом не виноват, это они олухи. Он не рассказывал ему о том, что произошло; потому что хотел забыть, и даже сейчас об этом вспоминать так больно, что грудь сдавливают сиплые, сухие рыдания. Спустя месяц Кшиштоф вопросы задавать перестал — Жираф этому обрадовался и даже не поинтересовался, почему такая перемена произошла. Теперь это стало понятно — потому что сын каким-то образом с ним общаться начал, скрываясь и таясь. И Жираф — слепец, раз этого не замечал, раз считал, что к разговорам о нём они больше никогда не вернутся. Дома он запёрся на всякий случай — потому что сам себя боялся, потому что знал, что запланировал сделать. Потому что от омерзительного, счастливо-больного прошлого он знает лишь одно лекарство. Пробка вина с задорным звуком из бутылки вылетела, и Жираф, недолго думая, прямо из горлышка жадными глотками стал пить терпкий алкоголь. Он переместился в постель, зашторил окно и включил лампу — она слабо, тускло светилась, потому что одна из двух лампочек перегорела — прямо как он сам. В голову полезли мысли, подтянулись воспоминания — он едва не завыл от отчаяния, бессилия, тупой, ноющей боли, потому что рана до конца всё равно не зажила, и её края пульсируют, разгоняют под кожей обиду и ненависть, а ещё тоску и сожаление. Жираф сделал ещё один глоток, и ещё, себя на милость вина отпуская. Было бы так же легко и просто отпускать прошлое, ага. Он гнал от себя все картинки, под веки плывущие, вместо этого заставляя себя думать о Пугоде и Модди — тема сложная, но не настолько болезненная, в конце концов! — Слушай, Жираф… — тянет Пугод, его за плечи цепко обхватывая. — А кто тебе больше нравится, я или Модди? Он смотрит хитро, глазами насмешливо блестит, сверкает заинтересованно. У Пугода губы искусанные, алые; на ресницах застряли искорки веселья, а на носу россыпь едва заметных веснушек. На него залипать-смотреть бесконечно нужно, как на искусство. — Нео ему больше всех нравится, — смеётся Модди, стоящий в дверном проходе, и Жираф обиженно руки скрещивает, колючки выпуская. Пугод бросает в него острый взгляд, ругается на Модди грязно — осуждает — и гладит Жирафа по плечу, утешает, как может; лишними словами не бросается, и от этой поддержки краешки дыры в груди только пульсируют слабо, не болят, как раньше. — В данный момент — ты, — мстительно, Модди назло, отвечает Жираф. Пугод торжествующе вскидывается, в улыбке расплывается, язык показывает и целует его в краешек губ. Модди хмыкает, подсаживается к ним, извиняющеся по скуле проводит. — Прости, — шепчет он. — Я дурак. — Ещё какой, — поддакивает Пугод, а сам к Модди ластится, на колени к нему забирается, жмётся и искристый взгляд из-под ресниц на Жирафа мечет, намекает на что-то. Жираф намёков не понимает — делает вид, что не понимает — и Пугод хихикает, за руку его цапает, к ним в объятия затягивает, в шею дышит жарко. Модди по спине их обоих гладит, не больше, но горячо становится в ту же секунду. — Я пойду, — хрипло произносит Жираф, с места вскакивая. Его не заставляют оставаться, не уговаривают, но провожают почему-то оба — впервые оба. В груди рёбра заскрипели — он сделал ещё один глоток, кутаясь в одеяло посильнее, словно это внутренний холод прогнать поможет. Опьянение ласково свои объятия раскрыло, на грудь голову положило. Раньше Жираф частенько дебоширил, когда был нетрезв — сейчас он отчего-то предпочитал напиваться у себя дома, замотавшись в постель, прячась от всего внешнего мира. То ли повзрослел, то ли попросту боялся того, что может натворить, к кому пойти и что сказать. Под веками вспыхнули картинки — белые-белые крылья, его пальцы, с перьями играющие. Жираф затряс головой, зажмурился и посильнее бутылку сжал, словно это поможет отогнать нежеланные мысли. Сознание его послушалось, подкинуло глухую тревогу и пару картинок недавней ночи, и Жираф даже рассмеялся нервно от таких метаний. Окружающий мир размазался — первая бутылка вина закончилась, и он потянулся за другой; открыл её неловко, пролил на себя, стал пальцы облизывать. Липко, грязно, но отчего-то это не смущало, а как-то даже радовало. Алкоголь — не наркота, чтобы галлюцинации вызывать, но он умеет рамки стирать и ограничения искажать. Жирафу стало жарко — он отбросил одеяло, бутылку к себе поближе прижал, как будто там долгожданное письмо спрятано. Воздух горячий — он кожу обдавать теплом начал, и захотелось раздеться, с себя всю кожу стащить; глупо, да, когда в крови щекотно чувства трутся, мешая мыслить адекватно. Жираф хихикнул, потом рассмеялся от своего голоса — мыслить адекватно ему алкоголь мешает, а не чувства, это он даже сейчас осознать может. Он жадно кислое вино пил, уже вкуса даже не чувствуя, просто по инерции продолжая вливать в себя напиток, пока его не отрубит окончательно. И всё-таки это был единственный путь безболезненно пережить это столкновение — в трезвом состоянии это всё могло дойти до куда более худших последствий, и Жираф с управлением мог бы не справиться, натворить ерунды — хотя сейчас он тоже ерунду творил. — Ерунду я творю по жизни, — почему-то вслух возразил самому себе он и в потолок уставился. Тот кружился, в вихрь превращаясь — и когда он успел так сильно опьянеть вообще? Жираф уставился на свои руки — липкие, в разводах от алого вина, красные, и, если прищуриться, можно подумать, что по пальцам кровь стекала. И кровь — это хорошо, кровь живая, правдивая и отчаянная, и на вкус она кислая-кислая, как виноград перебродивший; Жираф почему-то рассмеялся от этого сравнения, замотал головой. Его бросило в дрожь — пришлось, качаясь, искать одеяло, кутаться в него, хихикать, потому что вино случайно оказалось разлито, но внимания на это не обращать никакого. Жарко-холодно, и его туда-сюда швыряло, из крайности в крайность, из идею в идею; в какой-то момент тело наполнила решительность — захотелось с Пугодом и Модди поговорить — и Жираф поднялся — попытался, но запутался предсказуемо, свалился на пол, на что-то лопаткой наткнулся — та отозвалась сиплой, придушенной болью. Следом, почти сразу, его бросило в страх, в усталость — бесполезный-бесполезный-бесполезный, лишний, ненужный — и зачем он существует такой, а? Жираф не понимал, он на кровати или на полу; да и неважно это было — он жмурился, губы в улыбке нервной растягивал, пока тело наполняла звенящая слабость. Вино закончилось, до последней капли закончилось, и он только к груди, как ребёнка, прижал пустую бутылку. — Кшиштоф ругаться будет, — сосредоточенно себе под нос пробурчал он и рассмеялся — и в его пьяном смехе отчаяния столько, что в нём потопить можно целый полк, а тонуть положено только Жирафу. Любовь похожа на опьянение, думал он, пока смотрел на звёзды под веками, кружащиеся, как на карусели. Любовь — шутка, глупость, ерунда, её не существует; а если и существует, то точно не для него, правда же? Модди, весь красный то ли от смущения, то ли просто после секса, дышит тяжело, но упрямо идёт его провожать; терпеливо ждёт, пока Жираф завяжет шнурки, ставшие неповоротливыми, неуклюжими, только смотрит физически ощутимо. — Почему? — робко и в то же время смело спрашивает Жираф — в нём всё ещё кровь горячо бурлит. Модди жмёт плечами, но не уточняет, к чему вопрос. Сообщает только: — Я не верю в любовь на троих. Жираф бровь задирает, красноречиво на его шею глядит: там два засоса наливаются, им и Пугодом оставленные. — И зачем тогда? — он не заканчивает фразу, не поясняет, боится словно. — То, что я в неё не верю, ещё не значит, что её нет, — просто отвечает Модди, головой стену опирает и смотрит серьёзно, тучей грозовой. — Вот как, — задумчиво тянет Жираф, с пятки на носок качнувшись. — Я решил дать этому всему шанс, — говорит он, взглядом внимательно скользя по лицу. — А дальше ход за тобой, Жираф. — Я… — мнётся он, и горло паника заполняет, безмятежность место тревоге уступает. — Я пойду! — Жираф… — начинает Модди, но он дослушивать не хочет, выпрыгивает за порог и рвётся с места, элитры раскрывая. Модди дал всему этому шанс — он не верил, но отчего-то решил попробовать — а Жираф этот шанс проёбывал откровенно, самым дурацким способом из всех возможных. Алкоголь в крови плескался, брызгами в мысли уходил и путал их, как кошка играется с клубком пряжи, и контроль — контроль над собой пропал совершенно, как и отчёт собственным действиям. Жираф уже давно не понимал, что он делает и где находится, и цепляться за реальность даже не собирался. Он смеялся — смеялся истерично, с завываниями, хрипло; потом плакал навзрыд, как маленький ребёнок, а дальше всё одновременно, не сумев разобраться, что именно он чувствовал и ощущал. Жираф бежал за каким-то важным осознанием, за мыслью, которая окажется решением всех его проблем, и, может, он её догнать сумеет — точно сумеет, если немного усилий приложит, только Жираф по полу — или по постели? — катался, по лицу слёзы размазывал, дышал тяжело, надрывисто, и тумана в голове становилось всё больше, больше, боль ше

боль

(ше)

И в конце концов сознание потухло, как будто какой-то большой и неуклюжий ребёнок задул свечку. Стало непривычно тихо.