Глава пятая: пятница всегда заставляет радоваться

Жираф открыл глаза — голова раскалывалась, и он глухо простонал. — Доброе утро! — раздался голос Кшиштофа откуда-то сбоку. Жираф дёрнулся, заморгал удивлённо, заозирался. Он был в домике сына — лежал на небольшом диванчике, свернувшись в калачик. Вопиюще бодрый, зато фонящий беспокойством Кшиштоф помог ему усесться, вручил стакан воды — стыдно сказать, но он мальчишку натренировал, тот с ним, почти перманентно пьяным, мыкался добрые пару недель всё тогда же, три года назад. — Как я у тебя оказался вообще? — влив в себя воду, шёпотом спросил он — любые громкие звуки заставляли сознание плыть пятнами боли. — Ночью пришёл, — пожал плечом Кшиштоф, вздохнул не по-детски серьёзно. — Я из твоего лепета ни слова не разобрал, если честно. — И слава богу, — пробормотал Жираф, зарываясь пальцами в волосы. Между ними повисла неловкая, тревожная тишина — Кшиштоф как будто научился у него колючки раскрывать: спрятался за ними, стал растения поливать, спиной напряжённой светя. — Прости меня, — сипло сказал Жираф. — Я кругом перед тобой виноват. — Ты же к обещаниям относишься серьёзно, а сам взял и забыл, — обиженно выдал Кшиштоф. — И непонятно куда ушёл… — Он поставил лейку на полку, погладил лепестки какого-то ярко-синего цветка. Спросил хмуро: — Пап, что с тобой? — Ты повзрослел, — растерянно улыбнулся Жираф. Его сын перестал быть наивным малышом, обратился подростком, на диво внимательным, проницательным и самостоятельным, и это происходило постепенно, конечно, но в этот момент отчего-то было заметно чересчур остро. Кшиштоф дёрнул плечом, сел рядом с ним, глазами — отражением собственных — внимательно его стал изучать. — Ты давно так сильно не пил, — обронил он обеспокоенно. Повторил: — Что случилось? Жираф уставился на свои ладони, словно там ответ будет написан. — Я не забыл вчера, просто вспомнил… слишком поздно, — негромко произнёс он и на сына опять стал смотреть, будто заново его исследуя. Вновь натянулась тишина — опасная, тревожная. — Ты… знаешь, да? — потупил взгляд Кшиштоф. Жираф кивнул, не найдя сил на слова; сын уткнулся ему в плечо, извиняющимся тоном пробормотал: — Прости, пожалуйста. — Тебе не за что извиняться, — криво, ломко выдавил из себя Жираф, погладил Кшиштофа между рожек. — Но я тебе врал, — огорчённо признал он. — Ты не спрашивал, но это всё равно считается за обман! — Забей, я не злюсь, просто… Ты уверен, что… — Уверен, — перебил его Кшиштоф. Между бровей залегла упрямая складочка, точь-в-точь его собственная. — Пап, не запрещай мне с ним видеться, пожалуйста, он же мне как… — Не буду, — замотал головой Жираф, трусливо не желая слышать окончание фразы. — Просто… будь аккуратен, ладно? — Ладно, — осторожно, робко улыбнулся сын. Сменил тему: — А в бастион… Пойдём? — Пойдём, — послушно кивнул Жираф. — Но дай мне оклематься, что ли. — У меня картошка тушёная есть, будешь? — щедро предложил Кшиштоф и сам за него решил: — Будешь, ты же не ешь даже нормально! Жираф рассмеялся хрипло, а сам подумал о том, что момент поговорить с сыном о его странной передружбе вполне себе подходящий — пока тот на кухне носится, торопливо за отцом стараясь поухаживать. — Слушай, Кшиш, — задумчиво протянул он, осторожно за стол садясь. Сын на ласковое прозвище-сокращение отреагировал живо, радостно, прислушался внимательнее, дёрнул хвостом, показывая, что слушает, и от обиды не осталось и следа, хотя, может, тут вина за враньё роль тоже сыграла. — Как ты отнесёшься к тому, что… Ну, возможно… Если у меня появятся новые отношения, — почти запнулся об собственный язык Жираф, но всё-таки выдал что-то похожее на то, что плавало в голове. — С кем? — простодушно уточнил Кшиштоф, ставя перед ним ароматно пахнущую тарелку. Глаза, в противовес тону, были внимательные-внимательные, подозревающие что-то, серьёзные. — Я в теории, — неуклюже отмахнулся от конкретики Жираф и, чтобы невзначай лишнего ничего не сказать, подцепил ложкой завтракообед и отправил в рот, блаженно жмурясь от наслаждения. — Почему ты спрашиваешь вообще? — удивился он, садясь напротив и коленку к груди привычно подтягивая, становясь на птенчика, устроившегося на жёрдочке, похожим. — Мы всё-таки семья, да и ты уже не ребёнок… — замялся Жираф. Кшиштоф посмотрел на него внимательно — и, кажется, заминку понял. — Я знаю, что как раньше уже не будет никогда, — ломано, прямо как он сам, улыбнулся сын, зато говорил откровенно, искренне — и этому бы поучиться надо. — И ты… не против? — недоверчиво уточнил Жираф. Потому что помнил истерики, помнил их ссоры, помнил, как мальчишка требовал и просил, не в силах принять то, что всё изменилось слишком сильно. — Я не думаю, что имею право препятствовать твоему счастью, — мудро, по-взрослому сказал Кшиштоф. Фыркнул: — И это правда не моё дело! — Ну… хорошо, — осторожно, робко улыбнулся Жираф в ответ. — Так, значит, бастион, да? — Да! — просиял Кшиштоф, отпил сок и толкнул в его сторону стакан с водой. — И лавомерки? — И лавомерки, — облегчённо рассмеялся он. Они на некоторое время замолчали — Жираф вплотную едой занялся, Кшиштоф тоже что-то по мелочи клевал, то ли семечки какие-то, то ли орешки, глазами время от времени в его сторону стреляя внимательно, словно анализируя что-то. Это не то чтобы пугало, и всё-таки тревожило. Жираф не дурак, он знал, что сын у него смышлёный, весь в него — даже лучше, и это правильно, дети всегда должны быть сильнее, умнее, красивее родителей. И сейчас у Кшиштофа в голове в быстром темпе крутились шестерёнки, скрипели машинным маслом и прорывались в редком подозрительном прищуре. — У тебя дела-то как? — захотел перебить тишину Жираф, с удивлением отмечая, что похмелье оказалось погребено где-то в самых глубинах сознания. — Мы с тобой с понедельника не виделись, что делал, как там хорусы твои? — Хорусы нормально, что с ними будет, — отмахнулся Кшиштоф. — Да и в целом всё как обычно… Стрелять из арбалета учился вот… — И как успехи? — заинтересовался Жираф, таща миску к раковине, чтобы помыть — сильно наглеть в доме сына не хочется. — Пока ерунда какая-то, из лука удобнее, — со смешинкой в голосе признал мальчишка. Он прозвучал так, будто хотел сказать что-то ещё, но обдумывал эту мысль и всё никак не мог решиться. Это тревожило — Жираф и понятия не имел, что Кшиштоф задумал, а кровь не вода, из жил не сольёшь, поэтому от него тоже ждать можно буквально что угодно — это семейное, не иначе. Сейчас эта жилка проявляется, конечно, не так ярко, как в детстве — будучи ребёнком, тот частенько отчебучивал такие фокусы, что половина долины за головы хваталась, не зная, что с результатами его забав делать — чего стоит только огромный бобовый стебель, выращенный буквально за ночь — его потом пилили полдня, понятия не имея, что с этой бандурой делать. Сказкам они внимания много уделяли, да; хорошо, что сына больше заинтересовали более-менее мирные эксперименты, и до опытов на курицах, чтобы те начали нести золотые яйца, дело так и не дошло. И подросткового бунтарства Жираф ожидал с опаской; как выяснилось, практически напрасной, и буйство нрава Кшиштоф у него почти не перенял. Хотя кто знает, может, этот период ещё и не закончен — ему всего-то пятнадцать с хвостиком, самое сложное вполне может оказаться впереди. — Через спавн пойдём? — уточнил сын, в предвкушении мини-путешествия топчущийся у двери: они сначала забежали к Жирафу, чтобы тот хоть переоделся и захватил с собой оружие, потому что Незер — место не особо безопасное. — Через спавн, — не стал спорить Жираф, сосредоточенно по дому шарясь, силясь ничего не забыть. Вручил сыну поножи и сапоги, на огнеупорность зачарованные, чтобы уж точно наверняка не поранился. Тот зафыркал, но возражать не стал, и через четверть часа они уже летели на центральную площадь. Там что-то оживлённо обсуждали — если не сказать спорили — Клайд и Сантос, и внимания на них они почти не обратили, лишь на приветствие взмахнули руками, от диалога оторвавшись на пару секунд. — А меня Клайд обещал научить на скейте кататься, — похвастался Кшиштоф, когда они подошли к порталу. Фиолетовая дымка послушно тела окутала, и они синхронно зажмурились, чтобы пережить тряску и муть в сознании из-за перемещения. — Круто! — откликнулся Жираф уже в Незере, заоглядывался, прикидывая, где ближайший бастион находиться может. Само собой, уже давно залутанный, но полазать там всё равно можно, да и не ради ценностей они туда идут — ради духа приключений. В крепости Нижнего мира они уже дважды были — Кшиштофу в целом понравилось, он даже прикарманил себе парочку наростов, которые теперь у него на заднем дворике в кадках растут красоты ради. В Незере жарко и душно, воздух тут почти раскалённый, горячим потоком по лёгким проходящий. Это и неудивительно, конечно, лава под ногами, как никак, но они друг другу на это всё равно пожаловались, прыснув от того, что сделали это одновременно. Спускаться оказалось легко — Кшиштоф прыгал с блока на блок, в нужные моменты спокойно элитрами пользовался, и волнение за сына улеглось, позволило двигаться в привычном быстром темпе, и совсем скоро они оказались в самом низу, где жадно чавкали лавовые озёра. — Смотри, лавомерка! — указал сын на отмокающее в жидком огне животное. — И вон ещё, и ещё! А вот маленькая! — Целое семейство, — пробормотал Жираф. Смешные красные создания шевелили усиками, грустно гудели, плавали медленно, лениво. — Мы на них покатаемся, да? — с надеждой спросил Кшиштоф. — Я седло захватил! — Молодец, — одобрил Жираф. — Тогда нужно ещё искажённые грибы надыбать. — Я вроде видел что-то на уровне выше, — сомневаясь, выдал сын. — Полезем? — Полезем, — кивнул он. — Ну или я один схожу, если хочешь. — Не-не-не, — помотал головой Кшиштоф. — Хочу с тобой, можно же? — Можно, — заулыбался Жираф и пропустил его первым. Подъём был чуть труднее — с плоской поверхности взлетать на элитрах сложнее. Они заодно прогулялись по искажённому лесу, сыграли в мини-прятки, попеременно меняясь ролями; Кшиштоф добрые десять минут прыгал вокруг лиан, щупая их и на полном серьёзе размышляя о том, чтобы притащить один экземпляр к себе, и от этой затеи Жираф его еле отговорил, напирая на то, что с торчащим растением будет неудобно по бастиону лазить. Они сосредоточенно на удочки грибы напялили, выманили двух крупных лавомерок на сушу — те потемнели, посинели, стали дрожать — Кшиштоф за них испугался, и сёдла пришлось натягивать поспешно, на мелководье их выведя. Сына Жираф подсадил, сам прошлёпал по лаве, благодаря собственную предусмотрительность за огнеупорные ботинки. — Смотри, удочку держи прямо, и главное низко сильно не опускай гриб, а то сгорит, — коротко проинструктировал Кшиштофа он. Тот понятливо кивнул и восторженно засмеялся, едва они начали двигаться в нужном направлении — Жираф сверился по компасу и облегчённо выдохнул, радуясь, что сегодня удалось обойтись без топографического кретинизма. Сын на фоне о чём-то рассказывал восхищённо — Жираф, к своему стыду, слышал его, поддакивал, но не слушал, погружённый в удивительное тепло, впервые за последние дни ощущая спокойствие внутри себя. После сумбура в голове, после тяжести в груди, которая постоянно тянула к земле и заставляла теряться в собственных чувствах и эмоциях, это умиротворение было по меньшей мере манной небесной. Жираф предпочёл запихнуть все мысли о Модди, о Пугоде, о своих проёбах и желаниях поглубже, разрешить себе отдохнуть, забыться в этой безусловной сыновней любви, в радости и восторге — от него не требовали ничего, кроме простого «быть рядом». В сознании рядом с сыном воцарялась поразительная, благословенная тишина — и Жираф пользовался этим на всю катушку, на полную, разрешая себе отдыхать мозгами и душой. — Пап! Ну ты опять не слушаешь! — возмутился сын, обернувшись к нему — удочку предусмотрительно не двинул, чтобы лавомерка случайно не в ту сторону не поехала. — Прости, — покаялся Жираф. — В свои мысли ушёл. — О чём размышляешь? — миролюбиво спросил Кшиштоф, поравнявшись с ним. — О том, что надо с тобой время почаще проводить, — даже не соврал он. — Знаешь, в голове временами слишком много мыслей бывает… — Понимаю, — с серьёзным видом кивнул сын. — У меня тоже так бывает. Но они глупость всегда говорят, — уверенно добавил он. — И что же ты делаешь, когда они тебе ерунду в уши шепчут? — Жираф уставился в огненную поверхность, вздымающуюся пузырьками. — Игнорируешь? — Всегда по-разному, — беззаботно пожал плечами Кшиштоф. — Но они же врут. А родные правду всегда говорят, и я иду к тебе или… Ну, короче, ты понял, — он отвернулся, пряча взгляд, боясь, что задел и оскорбил. — Ты так уверен, что мы тебе правду говорим? — удивился такой непосредственной наивности Жираф. — Ну если я своим близким верить не буду, то кому вообще? — с такой искренностью изумился сын, что Жирафу даже стыдно стало. — Тоже верно, — задумчиво согласился он. Из тумана медленно выплывал бастион, мрачно отсвечивая своими чёрными стенами. Строение, конечно, внушительно, и Кшиштоф охнул восторженно, защебетал что-то — Жираф снова в мыслях пропал, исчез, затерялся. Сын прав, наверное, и, пусть не понял важности своих слов, дал огромную подсказку, напомнил о том, о чём Жираф забывает постоянно. Он не один. Он не один, и это, конечно, не решает все проблемы в один миг, и не меняется всё за секунду — но помочь трудности преодолеть вполне может. Ему есть, ради кого идти вперёд, ему есть, ради кого за жизнь счастливую бороться — и пусть Кшиштоф самостоятельный и не нуждается в нём так, как в детстве, он всё равно его любит; любит и никогда грубо не оттолкнёт — по крайней мере, Жираф на это надеется. В конце концов, будучи малышом, он к нему бежал, когда кошмары во снах приходили или темнота по углам комнаты становилась слишком страшной — отсвечивал испуганными зелёными глазами на пол лица, у постели мялся, ожидая разрешения забраться к нему, и засыпал успокоенно, прижимаясь всем крошечным тельцем к боку. И в глазах Жирафа сын всё ещё временами видится именно таким — наверное, это и есть родительская ноша, тяжёлая участь — наблюдать, как ребёнок взрослеет, и понимать, что время идёт слишком, ну просто чересчур быстро, и не замедлить его никак, не зацепиться в одном моменте, не растянуть его на долгие месяцы. — Кшиш, — негромко произнёс Жираф, когда они уже выбрались на сушу. Тот увлечённо лавомерок гладил по гладкой, твёрдой кожице, но обернулся, мотнул головой, показывая, что слушает. — Я говорю это реже, чем стоило, и я не самый лучший отец в мире, но… Я тебя люблю и всегда буду рядом, обещаю. — Пап… — он даже растерялся, заморгал часто, растроганно. Поднялся торопливо, подбежал, уткнулся лбом в грудь. Пробурчал: — Я тебя тоже люблю! Они замерли так на несколько минут: Жираф гладил его по спине, по острым лопаткам; Кшиштоф прижимался близко, руки сцепив, и дышал громко, прерывисто. — Ну всё, пошли в бастион, — неловко отстранил сына от себя Жираф. Тот хихикнул, боднул его дурашливо и с готовностью обнажил лёгкий меч. В бастион они зашли, держа наготове клинки — те пригодились, чтобы от пиглинов, ринувшихся к ним, отбиваться. Прикончили их быстро — Кшиштоф гордо заулыбался, похвалился этой победой. Приключение было похоже на какой-то квест — они шарились по этажам, и Жираф описывал, что обычно в бастионах ценного находят; Кшиштоф возразил, что ценнее всего опыт и воспоминания, и не согласиться с ним было невозможно — такое ни на какое золото не променяешь. Золота много, а красться по мрачным коридорам с сыном, хихикая в самый напряжённый момент от вкинутой невовремя шутки, опыт бесценный, единственный и уникальный в своём роде. За пару часов, проведённых в Незере, они успели: а) погоняться от хоглинов, смеясь над тем, как они хрюкают; б) наперегонки пролететь над мостом, соединяющим несколько частей (победил Кшиштоф, и Жираф долго оправдывался, что просто поддавался); в) спуститься к сокровищнице и повыковыривать золотые вставки из чернокамня (спойлер: без особых результатов) и г) снова покататься на лавомерках, устроив гонки, окончившиеся ничьей и торжественным пожатием рук. В благодарность они покормили животных и погладили их смешные мордочки, обсудили, насколько галлюциногенным эффектом искажённые грибы должны обладать и некоторое время даже спорили о наличии пола у лавомерок. Жираф в итоге пошутил, что они всё время проводят в игре «пол — это лава», и каламбур вышел не очень смешным, но Кшиштоф прыснул, спрятал лицо в рукаве, и спор подошёл к концу. Возвращались в Верхний мир они вымотанные, приятно уставшие и без единой серьёзной мысли в голове, зато с охапкой лиан всех оттенков, которые только были найдены — расстроившись, что нормального сувенира из бастиона у него нет, Кшиштоф настоял на ботанических «артефактах», а Жираф возражать не стал, слишком довольный тем, как спокойно и хорошо себя чувствует. — Пап, — по дороге домой обратился сын к нему каким-то особенным, серьёзным тоном. — Когда ты говорил об отношениях… Ты имел в виду Пугода? Жираф подвис, замер-замолк. — Возможно, — не стал отрицать он. — А почему… — Это же очевидно, — перебил его Кшиштоф, подсознательно вопрос уловив. Добавил: — Он тебя позавчера, вроде бы, искал. Ну, вместе с Модди. — Искал? — эхом повторил Жираф. — Ага, — беззаботно подтвердил сын. — Переживал жуть как, его Модди ещё успокаивал. Вы поссорились? — Да там… Ерунда какая-то, — отмахнулся он. Кшиштоф не повёлся, вздёрнул бровь, всем видом недоверие изображая, но на некоторое время оставил эту тему, продолжая двигаться шаг в шаг. Они добрались до его домика, когда на небе уже звёзды зажглись, правда, скрыты облаками были, и выглядывали изредко, подсматривали искоса: что там на земле у глупых людишек происходит? не вымерли ещё? — А Пугод и Модди встречаются же, да? — огорошил его вопросом сын. — А ты откуда знаешь? — сощурился Жираф, тут же прикусывая язык. — Во-первых, не слепой! — задрал подбородок Кшиштоф. — Во-вторых… Ну, мне рассказывали… — Встречаются, да, — послушно подтвердил он. — И что? — Выходит, вы там… втроём? — с самым невинным видом уточнил тот и в улыбке расплылся, довольный собой неимоверно. — Ну ты… — даже восхищённо протянул Жираф. — И тебя это… ну, не смущает? — А должно? — философски спросил Кшиштоф. — Главное, чтобы они тебя не обижали, — это детское высказывание настолько контрастировало с предыдущими серьёзными вопросами и рассуждениями, что заставило прыснуть. — Не обижают, — усмехнулся Жираф. Пробурчал себе под нос: — Это я их, скорее… Сын последнюю реплику не услышал — или сделал вид — и потащил его к себе в домик. — Я пойду к себе, наверное, — сквозь зёв произнёс Жираф, останавливаясь на самом пороге. — А то поздно уже. — Что, и никаких сплетен мне за чашкой чая? — показательно расстроился Кшиштоф. — Давай завтра? — поспешно предложил он компромисс. — Позавтракаем вместе, всем косточки перемоем, идёт? — Идёт! — так легко согласился сын, что Жираф тут же что-то неладное подозревать стал. Впрочем, дело тут же прояснилось: — И ты мне компенсацию должен за то, что в четверг со мной не пошёл! — Молодой человек, не наглейте! — дурачась, возмутился он, взлохмачивая волосы Кшиштофу. Тот засмеялся, порывисто его обнял — Жираф погладил его по макушке, поправляя отросшую — надо бы подстричь его, что ли — шевелюру. — Спокойной ночи, — сказал он, улыбаясь. — И завтра обязательно приходи, а то обижусь! — Я приду, — торопливо пообещал Жираф и отодвинулся от него. — Доброй ночи, Кшиш! Тот махал ему, стоя на пороге, до тех пор, пока не пропал из поля зрения — и Жираф поймал себя на том, что на лице улыбка бесконтрольная, а смех из груди так и рвётся. Стало легко, будто он шарик, которого гелием накачали, только вместо гелия — желание жить и бороться. В этот момент он себя почти всемогущим чувствовал — внутри уверенность росла, что он обязательно смелости наберётся и рискнёт Модди и Пугоду предложить тот старый, не раз прерванный им разговор продолжить. Это тепло маленьким огоньком сердце грело, позволяло не думать о плохом, помогало на плаву держаться и в глухое отчаяние не впасть вновь, не скатиться вниз, в точку, где Жираф из концентрированного страха и трусости состоит. «Ёжикам самим больно, когда они сворачиваются в комочек и выпускают иголки», — всплыла отчего-то фраза Пугода в голове. Пугод, конечно, прав — больнее всего Жирафу тогда, когда он закрывается от всего мира, прячется, колючки выпускает, чтобы не подошли-не тронули-не обидели, только проблема в том, что и помочь он себе не разрешает, вынуждая себя со всем в одиночестве справляться. И этот путь привычный, отработанный, но сейчас, лёжа в постели, он начал думать о том, что, может, хотя бы разочек открыться стоит попробовать? Тем более он уже начал — пусть с маленького разговора с сыном, но начал же! Жираф звезде за окном подмигнул — она отчего-то показалась в этот момент такой близкой, понимающей, знакомой, что он не удержался от ребячливого жеста, а потом повернулся на бок и осторожно в дремоту укутался. Спал он без кошмаров.